Притяжение

      Сейран сидела у подножья кровати в куче разбросанных вещей и смотрела в одну точку. Во взгляде вселенское отчаянье и что страшнее - пустота. На фоне красных от слез глаз или растекшейся косметики и вовсе страшный вид. В руке смятое фото. Ферит и какая-то девушка. Снова Ферит и какая-то девушка, чтоб их. Из горла вырывается тихий всхлип, Сейран старается подавить новый ком в горле. Плакать снова нельзя, трястись в истерике – тоже. Голова и так раскалывается на части. Пульсация отдается к вискам и лбу и кажется, что даже к затылку. В лучшие дни она бы обеспокоилась. В лучшие дни она бы не сидела на холодном полу в одних колготках и сбитой юбке. Но сегодня не лучший день. Ферит ушел. Было много криков и слёз, словно они снова вернулись в первые месяцы их брака. Только тогда он не мог причинить ей и половины того вреда, что причинял сейчас. Тогда её сердце не разбивалось на части от его слов или действий. Обида, злость, безысходность – да, но никогда он не добирался до ее души. Никогда так.       Сейран громко сглатывает очередной ком в горле и пытается утереть слёзы. Несчастные фотографии рассыпались по полу и прикасаться к ним не было ни единого желания.       Что теперь будет?       Ферит ушёл, сказал, что это подстроено. Что ничего не значит. Дело привычное. Было в прошлом, будет и сейчас.       Это ничего не значит. Ничего не значит. Ничего.       Тогда почему ее словно крошили изнутри? Почему в животе свернулся болезненный узел и от отвращения к этим фото даже подташнивало. Почему в груди и горле этот тугой ком никак не проглатывался? Почему хотелось рвать волосы от отчаянья?       Громкий стук в дверь заставляет вздрогнуть и судорожно оглядеть комнату.       — Сейран? Ты тут? — она выдыхает. Сестра. Это её сестра.       — С...секунду, — голос садится и хрипит, — Я тут.       Суна не ждет и секунды, а просто заходит в комнату широким шагом. Её обеспокоенное, шокированное лицо почему-то особенно резко врезается в сознание. Сестра стразу двигается к ней, но потом она едва не поскальзывается на чертовой фотографии, что улетела почти к двери.       — Сейр... — и это осознание на её лице. Шок. Злость. Разочарование. Жалость. Столько эмоций отражается на красивом лице. И если даже вечно собранная и разумная сестра так реагирует, то она рано прекратила плакать. — Сейран?       — Полюбуйся, сестра, — голос звучит жалобно и задушено, но она заставляет себя продолжить. — Полюбуйся, чем занимался мой муж, пока я не могла дышать в этой комнате.       Суна молча опускается рядом на пол и крепко обхватывает ее плечи. Объятье ощущается далёким детством, когда после очередной головомойки отца они держали друг друга, пока не утихала дрожь в теле. Сейран устало опускает опускает голову ей на грудь и позволяет себя снова заплакать. Тихо, с неразбираемым тоненьким скулежом в горле, пытаясь хоть как-то выплеснуть боль. Рука сестры опускается на голову гладит по собранным в хвост волосам, как маленькую. Это всегда была Суна. С детства, когда мать не пыталась защитить их, а они не давали ей помочь себе после. Не давали ей успокоить их. Обе побитые и заплаканные, могли часами сидеть вдвоем в тишине спальни и утешать друг друга. Сейчас в жесте было столько заботы, столько искренности и поддержки...Сейран почувствовала, что становится чуть-чуть, но лучше.       — Я придушу Ферита собственными руками, если это правда, — голос Суны звучит угрожающе тихо.       — Что значит "если это правда"?       — Это может быть фотошоп или... — она неуверенно прервалась.       — Ферит подтвердил, сестра, — Сейран хохотнула, внутренне содрогаясь, — Сказал, что его поцеловала в клубе какая-то девушка, но он оттолкнул. Что это всё постановка. Обман, чтоб разрушить наш брак. —Лицо её искажается непониманием и презрением, — Что это было и будет в его жизни. Что он Корхан.       Неверие стало доминировать на лице Суны.       — Господи... — сестра устало вздыхает и тянется к другим фотографиям, внимательно осматривает каждую, — Он уходил злой, как чёрт. Я думала вы поссорились. Но такое...я не ожидала.       — Я тоже не ожидала, — она ищет глазами сумочку с носовыми платками. А потом плюёт на приличия и сморкается прямо в край одеяла. — Не ожидала, что подобное будет ждать меня в этом браке, не ожидала, что он пойдет веселиться в клуб, после истории с таблетками. Что сейчас он скажет, что это может и в будущем снова произойти.       Суна качает головой: — У меня в голове не укладывается...       — У меня тоже, но кажется, мне надо научится делать это быстро и всегда быть готовой, — Сейран отрывает лицо от сестры и скрещивает затёкшие ноги.       — Это все ещё может быть постановкой, — неуверенно произносит Суна, рассматривая фотографии, — он не касается девушки и...кажется удивленно поднял брови и...       — Я тоже смотрела на это, он сам не кажется, что врёт. Он тоже был удивлен и даже испуган, что я не поверю. Я его знаю, — Сейран горько усмехается, — Хотя после сегодняшнего, я не уверена. Вот где он сейчас? В очередном клубе, что его снова поцеловали, и мне подкинули подобное в институтском кафетерии? Ты знаешь, я сорвалась там. Что-то кричала и искала, кто это подкинул. Такой стыд, они подумают, что я сумасшедшая.       — Какая тебе разница, что они подумают? — вдруг произносит Суна осознанно и словно бы удивленно своими же словам. Ее мягкие ладони ложится на щеки и пальцы нежно, с почти ювелирной аккуратностью, пытаются утереть дорожки слёз с щёк. — У тебя произошла трагедия, ты была в шоке, потеряна и расстроена. Не думай ещё и о них. Хватит.       Сейран только согласно кивает, зная, что внутри ещё не раз будет прокручивать момент слабости и уж точно больше не появится в кафетерии.       — И нужно узнать, кто подкинул тебе эти фотографии, — в голосе сестры звучит ярая решительность. — А потом я найду эту бесчестную и разорву на части.       Сейран усмехается: — С чего ты решила, что это женщина?       — Такой тонкий, хитрый и бесчестный ход могла совершить только женщина и при этом не глупая. В кафетерии забитым людьми едва ли кто-то обратит внимание на оставленные на столе фотографии.       — Ты планируешь попросить записи с камер? Наверняка, у есть система видеонаблюдения, — несколько недель назад в кафе произошла драка и дошло все до полиции и больницы. Наверняка они озаботились системой слежки после такого. — Ты сходишь со мной? Я боюсь показываться там после такого...       — Конечно, — Суна поворачивается к ней корпусом и вытягивает одну ногу вперед для удобства. Сестра коротко целует ее в висок, словно маленькую, и снова гладит по голове. Жест отзывается новом воспоминанием из детства, когда малышка Сейран случайно разбила отцовскую вазу, старую реликвию рода Шанлы. Бесполезную и некрасивую, но странно ценимую отцом. За такое одними пощечинами или подзатыльниками не отделаешься, поэтому Сейран в нечеловеческом страхе и панике убежала из дома. Она хотела спать на лавочке в парке и питаться нераспроданными и потерявшими товарный вид фруктами с рынка, что торговцы по доброте раздавали бездомным под конец дня. Вспоминать сейчас этот случай почти смешно: как могла девочка восьми лет жить одна на улице? Но думая о причинах, Сейран содрогалась. Суна нашла её с мамой в парке через несколько часов и выслушав исповедь, объявила, что они вместе пойдут к отцу и признаются сами. Так он может похвалить их за честность. Мама в то время носила кофты с горлом даже в жару, чтоб скрыть синяки. Но придя к отцу Суна вдруг закрыла ее своим плечом и сказала, что разбила вазу сама пока танцевала. Что бубен из ее руки вылетел и попал прямиком в вазу. Отец долго и внимательно смотрел на неё, а после сказал, что Тетя Хаттуч уже приходила к нему и говорила, что Сейран случайно разбила вазу и только потому что до этого она сама плохо поставила ее на полке. Суну он похвалил за попытку защитить сестру, но угрожающе напомнил, что врать отцу нельзя не при каких обстоятельствах. Старшая Шанлы провела ту ночь запертой в кладовой, а после уверяла маленькую плачущую Сейран, впервые узнавшую, что такое наказание есть в их доме, что все с ней в порядке. Что без её храпа даже спалось крепче. Воспоминание приносит грусть и горечь, но одновременно напоминает, что она не одна. Что несмотря на ссоры и недомолвки меж ними сестра будет рядом и заслонит, если сможет. Хотя больше ей рисковать она не позволит.       На смену ярким эмоциям постепенно приходит опустошение, спокойствие даже. Сейчас ничего нельзя сделать, как бы не хотелось. Внимание медленно фокусируется на собственном теле: на затёкшей от сидения в одной позе ноге, на холоде пола, на тупой и словно бы не уменьшившейся головной боли.       — Суна, — тихо зовёт Сейран, — принеси таблетку от головы, а? Словно на части сейчас расколется.       — Конечно, в тумбе? — она неловко поднимается под хруст своих же коленей, Сейран почти усмехается. — Давай вставай тоже. Нечего на полу сидеть, ещё простудишься, — желания двигаться нет никакого, хотя надо, — Сейран, давай, иначе не принесу воды.       — И это родной сестре ты отказываешь в воде и лекарствах? Какая жестокость, — никто из них не улыбается остроте. Кажется неправильным даже говорить так, даже пытаться шутить в такой ситуации, но грустный юмор – тоже юмор, а юмору есть место всегда. Сейран всё же, кряхтя, поднимается с пола, в миг чувствуя себя дряхлой и слабой, и устало садится на кровать.       — Пей, — Суна протягивает ей две кругленьких таблетки обезболивающего, словно зная, что одной она не обойдётся. Через пару минут давление на виски ослабнет, а через ещё пять и вовсе уйдёт. Сейран прикрывает глаза в реальной усталости и опустошении. По черепной коробке, словно заведенные, снова метяются мысли: девушка, поцелуй, фото, университет, измена, Ферит, где, зачем, кто и далее по кругу. Хочется отключить мозг. Хочется просто не думать об этом. Отвлечься хоть на что-то. Суна сидит рядом, зарывшись пальцами в волосы. Ее куртка оказывается брошеной на кресло и сама она медленно тянется снять обувь. Изумительно стильные ботельоны с тяжёлым грохотом падают на пол, и только тогда Сейран вдруг замечает насколько они истоптаны и запачканы. Её идеально чистоплотная сестра и в грязных башмаках.       — Где это ты так изгваздалась? — флегматично интерисуется она. В поместье все полы и дорожки были начисто выметены и вымыты для надёжности, а это значило, что сестра выбиралась город и без машины.       — Что? — Суна поднимает голову и вопросительно смотрит. Лицо у неё чуть обветрилось, а утренняя укладна явно давно не подправлялась.       — Говорю, где ты так стоптала обувь, — ей становится почти любопытно, хоть и приглушенно на фоне всех потрясений. Вероятно, Суна еще и подлила ей успокоительное, хранившееся в той же тумбе, потому что тело становилось ватным, а голова тяжелой. — Ты была в городе сегодня?       — Да, я...гуляла с Каёй. А обтоптали обувь в метро, представляешь там столько людей было, такая толкучка, что не то, что обувь, хорошо, если тебя не затопчут, — Суна несмело и не к месту улыбается мягкой улыбкой. И нечто в Сейран в этот момент напрягается. Буквально бьёт тревогу. Потому что в этой маленькой улыбке, в разомлевшем взгляде она видит...нечто. Не любовь или даже влюблённость, не мечтательность присущую им, но нечто хрупкое и чувственное. Что-то, что наверняка было в ее глазах в самом начале по отношению к Фериту, когда он помог выкрасть сестру или поддержал в учёбе. Как приквел к её чувствам сейчас.       — Вы были в городе? Как отец разрешил вам? — спрашивает Сейран самое логичное, параллельно пытаясь успокоить непонятно откуда взявшееся волнение внутри себя. Она не знает почему, но ей становится тревожно сейчас за неё. Почему мысль, о том, что сестра влюбилась или на пути к этому беспокоит?       — Кайя договорился, ну и я долго уговаривала, — Суна подбирает ноги под себя и разминает шею, — А ещё по официальной версии с нами была Асуман.       В реальности Сейран лично видела ее выходящей из машины пару часов назад, когда пробиралась в дом, стойчески пытаясь сдержать слёзы хотя бы до своей комнаты.       — Понятно, — кивает Сейран, не зная, как подступиться, как выразить свою тревогу, не расстроив её. — Расскажи, где вы были?       — В основном гуляли по Бейоглу, помнишь я тебе кидала локации? — Сейран кивает и жадно следит за лицом сестры, впитывая и интерпритируя её выражения, — Галатский мост и башня, улица Истикаль, там столько всего было: кафе, магазины, здания. И толпы людей: местные и туристы. Я даже слышала французскую речь, представляешь? А ещё...       Восторг. В голосе сестры звучал восторг и радость пока она несмело говорила про сегодняшний день. Увлечённость и некоторая мечтательность. Приглушённые, из уважения к её проблемам, но всё же. Сейран не знала это ли чувства к Кайе или новому опыту. Не будь она так истощена и разбита сейчас, она бы парадовалась. Она бы смогла правильно проанализировать всё и подобрать слова тоньше, но не сейчас. Тут её чувства и тревоги будут выражены с отрезвляющим откровением.       — Я кстати купила тебе кое-что в Истикале, — она неуверенно смотрит на неё из-под темных ресниц, — Там и шекерпаре есть...       — Спасибо, — произносит Сейран, — Суна?       Что? — сестра смотрит прямо на неё и видит чужое напряжение и серьёзность. — Сейран, если это...       — Нет, нет, это не нотации, — она берет ее ладони в свои и секундно любуется тонкими пальцами и четко выпирающей костяшкой на запястье. Хрупкие и нежные, как и сама Суна.       — Тогда что? — смотрит с надеждой и опаской. Наверное все же готовясь к ссоре и отчаянно не желая ее одновременно.       — Ты увлечена Каёй, — Сейран чуть крепче сжимает ее пальцы и старается не звучать обвиняюще, — Не знаю почему и как давно, но я вижу это. Иначе ты бы не целовалась с ним в его комнате, не улыбалась на помолвке и не упрашивала отца отпустить тебя на свидание, — она делает паузу и сглатывает вязкую слюну, последствия недавних слёз. Нет, произнести вслух это все же надо, — Но я хочу, чтоб ты была аккуратна.       Она коротко вздрагивает и чуть крепче сжимает губы. Не спорит, не принимает как оскорбление, но подначивает объясниться.       — Кайя не так прост, как кажется. Его мотивация и действия не так просты, как кажутся. Я хочу, чтоб ты была аккуратна с ним. Чтоб, если он сделал или сказал что-то, ты была готова. Чтоб он не ранил тебя, — и к счастью сестра не возражает и не пытается обелить имя Кайи сразу, — Чтоб если он окажется недостойным твоего доверия и твоей любви, ты не осталась в слезах на полу.       — Сейран, — зовет она тихо, явно приняв ее слова за указку на свое собственное положение. Наверное она не так уж и не права, если десять минут назад она сидела на полу и плакала на её плече.       — Нет, нет, это не с Феритом сейчас дело, — она теряется в словах, — Просто мы не знаем Кайю, его прошлое и его намерения на будущее. И что будет у вас дальше и как он себя поведёт, поэтому...       — Что "поэтому"?, — хочет спросит себя Сейран. Она окончательно потерялась в словах и своих мыслях. — Будь готова к подлянке? Не подпускай к себе близко?       — Не влюбляйся в него прямо сейчас, — утверждение наконец формируется. И корень, источник страданий наконец обнажается, — Постарайся, пожалуйста. Я знаю, глупо просить подобное, но так он не сможет причинить тебе большой вред. Пусть он сначала докажет, что достоин доверия. Пусть вы узнаете друг друга получше. Чтоб ты была уверена в нём на все сто процентов, прежде чем влюбишься. Так твое сердце будет в сохранности. Пообещай мне это, ладно?       Суна смотрит на неё со, слава Аллаху, пониманием. Кивает медленно и согласно. Кажется, что даже ее красивые глаза становятся влажными.       — Сейран, — она сама перехватывает ее ладони. Кольца на их пальцах жалобно скребут, но никого это не беспокоит. — Я держу в голове, что мало знаю о нём и его жизни в прошлом. Я знаю, что влюбляться в него по уши, ненадёжная идея. Но даже если я и влюблюсь, то не позволю выжать себя до капли или растоптать. Я не буду лежать разбитой на полу. Это время прошло.       — Я знаю, что ты беспокоишься за меня, Сейран, думаешь, что я все так же наивна и доверчива. Наверняка и судишь за Кайю, за то, что слишком быстро его подпустила. Но это не ветренная влюблённость, что руководит мной сейчас.       — Я не сужу тебя, — спешит разуверить ее Сейран. Она помнит, как она не хотела выходить за Тарыка, а отец все равно насильно привёл ее к ним. Сейран спаслась от насильного брака, а Суна нет. Если Кайя не позволит отцу снова продать ее, как породистую кобылу, то пусть женятся хоть прямо сейчас. — Я понимаю, что значит этот брак для тебя. Хотя бы с прагматической стороны. Я знаю, что это твоя безопасность от новой сделки отца.       — Да, — Суна кивает, — Если есть Кайя, то нет Саффета или ему подобных. Но даже не поэтому я упрашиваю отца отпустить на свиданье с ним. Кайя женится на мне и без этого, он дал слово и, кажется, действительно держит обещания.       — Почему тогда?       Суна вдруг смотрит на неё открыто и уязвимо, что бы она не собиралась сказать, Сейран знает, что это нечто серьезное и проникновенное. Нечто, что еще не раз она будет проигрывать в голове.       — Брак с Саффетом был тяжёлым, — в животе все связывается тугим узлом, а в груди появляется гнетущее чувство, — Он повлиял на меня с определенных сторон. И я не смогла, преодолеть это полностью, излечится от этого. Иногда прошлое, — Суна вдруг резковато усмехается, — словно всплывает заново, заставляя считаться с ним. Мы и без браков были битые перебитые, Сейран, но Саффет травмировал меня ещё и по-другому. Не только как человека, но и как женщину, — Сейран сухо всхлипывает, — И Кайя...он помогает мне восстановиться. Помогает понять, что Саффет это отвратительно исключение, и ни разу не правило. Его касания не вызывают страха или отвращения, совсем наоборот. Даже гуляя сегодня с ним, я чувствовала себя свободной и наверное даже счастливой в каком-то плане. Впервые за долгие месяцы я чувствовала легкость и беззаботность.       Сейран кивает, внутренне сжимаясь от сочувствия к сестре. Суна просила не спрашивать ни про брак, ни про развод. И как бы ее не мучили мысли и догадки, она уважала это желание. Наверное, потому что каждый раз говоря об этом в глазах сестры появлялось что-то уязвимое и болезненное. Иногда тёмное и жесткое. Она неделями после вздрагивала от каждого шороха и иногда словно переносилась мыслями куда-то далеко. — Всё нормально, — говорила Суна, с красными от недосыпа глазами, — Я в порядке. Сейран не верила ни на секунду, но и приставать с расспросами не спешила. В Суне действительно что-то изменилось после. Необъяснимо и неподвластно ее пониманию, но изменилось. Брак оставил на ней свой след и свои поводы для кошмаров. Но если Кайя, при всей его изворотливости и странности, помогает ей восстановиться. Дарит хоть грамм счастья или радости, то Сейран смирится.       Но если решит играть с Суной или ломать её, — думает она про себя, — то я лично разорву его на части. Мокрого места не оставлю.       — Хорошо, я...я понимаю. Я знаю, что ты не дура, знаю, что можешь себя уберечь. Я просто очень люблю тебя и не хочу, чтоб что-то плохое случилось. Ты и так несправедливо настрадалась.       Суна вдруг грустно улыбается: — Разве не все мы?       Фраза тяжёлым грузом повисает в комнате.

***

      Суна держит слово и вместе с Сейран едет после института в тот злосчастный кафетерий. В машине напряжение можно буквально резать ножом: Сейран сидит, сжавшись на сиденье под давлением нервозности, стыда и общего стресса, а Абидин с каменным лицом смотрит за дорогой явно показательно не смотря в ее сторону. Суна зябко кутается в плащ и отвлечённо думает, сколько времени понадобится, чтоб преодолеть эту запутанную историю и вернуться хотя бы к нейтралитету.       Всё катится к черту, когда в районе пяти вечера они таки уговаривают администратора показать им записи. В порядке срочной нужды и безоговорочного исключения. Тёмная коморка охраны и отбрасываемые блики экрана на стены как нельзя дополняют атмосферу тревожности и запрещённости. Суна мирится со слишком близко стоящим администратором и его глупым флиртом, только чтоб докопаться до правды. Звука на записи нет, но и без него сердце сжимается при виде потерянной и разбитой сестры. Ее маленькая Сейран мечется в полном бессилии по кафе и едва не трясется от всего этого. Сейран, что совсем недавно с радостным возгласом махала свидетельством о браке, теперь в той же манере размахивала клятыми фотографиями, наверняка давя всхлипы отчаянья в горле. Ей было физически тяжело на это смотреть.       Они видят только высокую фигуру в сером худи с капюшоном, что быстро подкидывает фото и выходит на улицу. Это явно отработанный план. Они видят и загадочную Пырыл, что сердобольно предлагает ей салфетки. Но тут Сейран резким движением приближается к экрану и судорожно что-то бормочет. Её большие глаза ещё сильнее расширяются в слишком явном неверии и, кажется, даже страхе.       — Нет, нет... — бормочет она, — Это не может быть она. Нет...       — Кто не может быть? — Суна настороженно вглядывается в указанный угол, параллельно медленно поглаживая ее спину. Она видит только женщину одетую в тёмную одежду и очки, что сидит снаружи.       — Это Пелин, — что-то болезненно напрягается в животе, слыша пустой и все ещё шокированный голос сестры — Это снова она...       Сейран продолжает бормотать себе что-то под нос, внимательно всматриваясь в изображение.       — У вас есть записи камер снаружи? — Требовательно спрашивает Суна, не на шутку обеспокоенная состоянием сестры. В девушке на размытом фото она с трудом приняла бы за Пелин. Сгорбившаяся в плетеном кресле, полноватая незнакомка только была похожа волосами и возможно чуть формой лица, что едва проглядывалось за большими солнечными очками.       — Конкретно этого момента нет, мы переустанавливали их в то время, есть только вечерние записи, показать? — паренёк официант, быстро тараторит, чуть ли не себе под нос. На вид ему лет шестнадцать не больше, и он очевидно смущен их присутствием.       — Нет, спасибо, — Суна еще внимательней всматривается в картинку, но в её памяти Пелин и её образ уже успели подстереться, поэтому толку было не много. — Сейран?       — Это она. Это точно она, сестра. Пелин снова вернулась в наши жизни и продолжает свои игры, — она звучала убеждённо и понуро, очень устало, если честно. На фоне общей бледности и красных от недосыпа глаз картина складывалась паршивая. Суна не знала, что думать. Пелин уехала месяца назад, разбитая Феритом и уставшая от борьбы. Зачем ей возвращаться сейчас, когда шансов с младшим Корханом явно нет? Рациональность приходила в противовес убежденности Сейран, что твердила прям до выхода, что это именно бывшая любовница её мужа.       — Надо успокоиться, — говорит Суна и тянет сестру вниз по улице. Абидин, сидящий внутри машины, пытается вылезть и последовать за ними, пока она не останавливает его злым обмахиванием руки. Ещё его тут не хватало. — Слышишь, Сейран? Надо успокоиться и не впадать в крайности. Там едва что-то видно.       — Это была она, Суна, она. Я точно знаю...       — Качество слишком плохое чтоб знать наверняка и...       — Ты не веришь мне? Думаешь, я сумасшедшая? — она раздраженно вырывается из ее рук и смотрит загнанным зверем. В глазах стоят непролитые слёзы, а помада, ещё недавно лежащая аккуратным слоем, оказывается съедена нервным покусыванием губ. Сейран выглядит сотню раз уставшей, нервной и даже чуть напуганной. Фериту нужно стать волшебником, чтоб восстановить всё.       — Нет, сестра, — Суна кладёт свои руки обратно на её плечи и прямо смотрит в глаза, — Но я также не думаю, что это Пелин. Сидящая там девушка была значительно полнее её, и качество не могло передать черты лица, чтоб хотя бы было узнаваемо.       Сейран задумчиво молчит и смотрит куда-то в сторону, активная работа мозга почти отражается на её умненьком лице: — Пелин уехала с мамой в Лондон. Зачем ей возвращаться, к чему? Вы недавно заново поженились, ей явно ловить нечего.       Они медленно идут дальше по улице, не торопясь отбивая каблуками ровный ритм. Суна отвлеченно проверяет время, помня, что отец дал им два часа.       — И даже если бы она вернулась, — продолжает она, — то первым делом навестила бы Ферита, зная её одержимость им. А он бы тебе обязательно сказал.       — Что, если нет? Что, если он не сказал, а просто отверг её опять, и сейчас она строит козни?       Суна молчит почти с минуту, обдумывая не столько вероятность подобного, сколько состояние Сейран. Ей нужно переключится на что-то, исчерпать эту гадкую историю: — Тогда спроси у него.       — Не возвращалась ли твоя сумасшедшая бывшая в город? — Сейран смеётся, болезненно и чуть истерично, — Нет, ты права, он бы сказал мне, знай хоть что-то. Вчера я спрашивала его не проделки ли это Пело, он резко напрягся и сказал, что ни о какой Пело и речи быть не может. Что не видел её и ни за что не захотел бы видеть.       — Тогда это действительно совпадение, — Идея с Пелин была почти реальной, она способна на эти пакости, но из Лондона оперировать будет сложно. — Я думаю ты истощена, Сейран. Постоянные нервы и стресс. Учёба, таблетки, фотографии, отец...на тебя слишком много навалилось. Для полноты картины действительно не хватает только...Пело.       Они медленным шагом спускались по улице, обе по своему задумчивые и уставшие.       — Почему мы не можем жить спокойно? Почему вечно что-то происходит? — риторические вопросы Сейран вышли настолько загнанными и бессильными, увлажнившиеся глаза смотрели так отчаянно и вымотано, что в сотый раз сжималось сердце за неё.       — Я не знаю сестра, — произносит Суна тихо. Сейран выглядит истощённой и потерянной, буквально на грани. Она по-настоящему опасается за неё сейчас, за её душевное состояние. Сколько ещё она сможет перенести?       Сколько ещё Ферит заставит её перенести? — шепчет сознание въедливо, ошарашивая откровенными объяснениями событий: не пойди Ферит в клуб один, Сейран бы не подкинули его фотографии с другой девушкой. Не брось он ее одну с отцом, ей бы не пришлось втирать мазь от синяков в спину сестры. Столько "если бы не" можно сказать в адрес Ферита. Что хвалящих, что порицающих.       — Когда ты в последний раз ела, Сейран? — судя по голодному урчанию в ее животе в кафетерии, явно до случая с фотографиями, а это почти сутки, — Давай‐ка поищем что-нибудь в этом районе.       — Суна... — пытается что-то сказать ей она, когда пальцы уже выудили телефон из сумки.       — Никаких возражений, — она старается сымитировать строгий сестринский взгляд. — После такого стресса тебе нужны калории и что-нибудь вкусненькое.       Их шаг ускоряется, когда они идут в сторону рыбного ресторана за углом.

***

      Сейран с аппетитом поедает пасту с лососем в сливочном соусе, когда телефон коротко звенит СМС-оповещением. А потом и вторым.       — Кто это? — спрашивает она, едва проглотив еду.       Суна чуть хмурится, видя имя Тарыка высветившееся на экране.       — Никто, — быстрая ложь легко соскальзывает с губ, — Просто рассылка.       Третье оповещение приходит на телефон: — Не похоже. Посмотри.       Суна послушно тянется разблокировать экран.       Насколько эффективной будет охранная система на свадьбе?       Саффет ведет себя очень подозрительно.       Учитывая, какой послезавтра день, убедись, что охрана не прохлопает его возможную выходку.       Этого еще не хватало. Суна почувствовала забушевавшее волнение. Только не Саффет, его видеть не хотелось никогда больше.

Так убедись в этом сам.

      Ответ приходит мгновенно.       Я прилечу только вечером того дня. До этого времени он будет предоставлен сам себе. Предупреди охрану.       — Суна, всё нормально? — в Сейран проступало любопытство.       — Да, секундочку.

      Ты не можешь сам предупредить свою охрану, чтоб он не поехал к Корханам или не был выпущен из дома? Словно не все работники проплачены тобой.

      Проплачены. Но и приказать запереть родного брата в доме я тоже не могу.       Может, ещё как может. Когда её переселили в другую комнату до одобрения заявки на развод, Тарык позаботился, чтоб Саффета не подпускали ней. Как и обещался. И его не смущало ровным счётом ничего. Суна уже начала печатать простое почему, как новое сообщение высветилось на экране.       Ты сама знаешь почему, Суна.       Она не знала. Не понимала просто.       Ссорится с ним сейчас нельзя.       Еще несколько секунд ей пришлось попыхтеть на значением фразы, но потом её словно осенило. С Саффета могут спросить показания, раз уж и он присутствовал на ужине с иранским гостем, что ныне превращен в прах в местном крематории. По официальным бумагам бывший муж был абсолютно здоров и дееспособен, а значит его слова будут воспринимать серьёзно. И никак с его языка не должно сорваться, что Суна выходила из комнаты вечером, или тем более, что он видел их с Тарыком вместе далеко за полночь. Нужны были его показания.       — Да кто это? — восклицает Сейран и беспардонно двигается ближе, — Ты вся напряжённая.       Суна едва успевает нажать стрелочку "выйти" из диалога, прежде чем сестра заглядывает в телефон. Как на зло гаджету требуется лишние миллисекунды прежде чем выполнить указание.       — Какого... — поражённый шёпот Сейран совсем близко только подтверждает, что несчастные миллисекунды имели значение. Её и так огромные глаза теперь ещё сильнее расширяются в явном удивлении, а брови сходятся ближе выдавая неверие. — Кто это был?       И она очевидно успела прочесть имя адресата до отключения телефона, иначе не выдавала бы эмоции достойные актерского училища, сейчас нужно было только подтверждение, а лучше объяснение.       А объяснения не было. Того, что могла слышать Сейран точно, поэтому Суна молчит, судорожно пытаясь найти достойную ложь. Как на зло в голове пустота.       — Там было написано Т..Тарык, — то, как ее губы нерешительно произносят имя только подталкивает её молчать до лучшей лжи, — Суна, это Тарак Ихсанлы?       — Сейран, во первых, успокойся, — она кладет руку ей на плечо, ни то действительно с намерением поддержать, ни то внушить чувство комфорта знакомыми жестами.       — Зачем он тебе пишет? Он...он угрожает тебе? Шантажирует? — в голосе была чистая паника и вместе с ним обжигающая решимость, словно несмотря на страх, на травматический опыт с выстрелом, она бы все равно закопала этого человека. — Суна?       — Нет, он мне не угрожает и даже не шантажирует, — скорее я его, но теперь уже в прошлом.       — Тогда что это? Какие дела тебя могут с ним связывать?       Самые ужасные.       — Он предупредил меня, что Саффет выглядит подозрительно и может заявиться на свадьбу, — Суна говорила медленно и чётко, крепко держа Сейран за плечи. Всем своим видом пыталась показать, что опасности нет. И судя, по уменьшению очевидности страха и беспокойства на лице - получалось. Осталось только разобраться со вселенским непониманием. Казалось еще чуть-чуть и в ее огромных глазах появятся знаки вопроса, как в мультиках. — Он предупредил, что ничего с этим сделать не сможет т.к. прилетит в Турцию только послезавтрашним вечером и нужно быть на чеку.       — Но зачем? — Сейран задает самый очевидный вопрос и разводит руки в сопровождающем жесте. — Зачем ему предупреждать тебя, а не способствовать скандалу? Насолить Корханам?       Суна этого не знает. Это не относилось к делу, и никак не приносило ему выгоды. Хотя, конечно, опозорь Саффет себя на свадьбе, он бы опозорил и всю их семью...да, это звучала, как хорошая версия.       — Наверное, он не хочет, чтоб имя его брата фигурировало в какой-нибудь жёлтой газетёнке или склонялось всем городом.       — Их имя и так склоняется всем городом... — резонно, после уголовного дела на Тарыка по нелегальному хранению и использованию оружия. А потом моментальному его закрытию. После обвинения его в каких-то финансовых махинациях, и опять же быстрому прикрытию дела за неимением достаточных доказательств. Не говоря уже о Саффете и его странностях.       — Значит, он не захотел, чтоб склоняли ещё больше.       Сейран неверяще смотрела и качала головой. Неловкие оправдания о репутации ни разу не убеждали её.       — Тарыка никогда не волновала репутация, он чуть не женился на мне, даже не выждав трех месяцев, что должны быть по традиции. И он очень комфортно себя чувствовал, обнажая этот пистолет с поводом и без.       Гнев Сейран был обоснован, её непонимание было обосновано. Она имела все причины ненавидеть и опасаться Тарыка Ихсанлы. Суна имела тоже. Но применить полную призму ненависти уже не могла, как бы не хотела.       — Могу я посмотреть, что он пишет? — внутренне она успела напрячься, но с другой стороны все чаты были очищаемы с определенной периодичностью. И дело не только в возможной проверке телефоне полицией, отец тоже имел приступы паранойи и мог требовать смотреть все чаты. Сейран же была слишком озабочена и может чуть не доверяла ей в вопросе собственной безопасности.       — Хорошо, — Суна открывает нужный чат со свежими сообщениями, и пару долгих минут сестра вчитывается в короткие предложения, ища скрытые грозы или шантаж.       Сейран медленно откладывает телефон и смотрит на неё теперь не только с непониманием, но и с чем-то отдаленно похожим на подозрение.       — Это... — она аккуратно пытается подыскать слова и наверное все ещё обдумывает узнанное. — И часто вы так переписываетесь?       — Нет, — Суна с чувством опровергает предположение, — Не говори глупостей, это первый раз за долгое время.       Сейран кивает: — Это...я не думаю плохого, просто....это очень странно...Суна, он стрелял в Ферита. Травматический пистолет или нет, с целью убийства или нет, но он стрелял в него. Он хотел жениться на мне даже при том, что я не хотела... и теперь...       Она беспомощно замолкает и явно не может уложить все это в голове. Причины диссонанса понятны: Тарык Ихсанлы чистое зло в классическом костюме.       — Я знаю, что он сделал и на что способен, — в разы больше, чем все вы, — Но были определённые события, в которых он почти помогал мне.       — Помогал тебе? Где он мог тебе помочь, выдавая замуж против воли? — в голосе Сейран было явное возмущение.       — Тарык не выдавал меня замуж насильно, это сделал отец. При нём, я никогда не говорила, что против брака. Было очевидно, что Саффет отвращает меня, но на публике мы всегда вели себя сдержанно. Я уж точно. Воспитание.       Ещё один корень всех их проблем.       — Это не оправдывает его бездействие, его безразличие к мой судьбе, но после брака он относился ко мне лучше, чем остальная его семья.       — Ты говорила, что он псих..       — Он всё ещё не нормальный, как и вся их семейка, но теперь он не так однозначен в моем сознании...       Суна вспомнила, как Тарык нашёл ее в коридоре после очередного сеанса извращений от Сеффета.       Щелчок двери выходит, чуть громче, чем хотелось бы, но Саффет кажется имел крепкий сон. Колени, что и до этого дрожали, теперь и вовсе подкашивались. Будь у неё что в желудке, её бы вывернуло. Их комната стала ассоциироваться именно с отвратительным мужем, поэтому как можно чаще она старалась уйти оттуда. Правда в этот раз желание исчезнуть захлестнуло её уже вечером. Снотворное принимаемое теперь обеспечивало относительно быстрый процесс засыпания, а забыться было единственным вариантом. Но почему-то конкретно сейчас оно не работало и всё ее ощущения обострились до предела: простынь была слишком горячей и словно бы липкой, шелк пижамы слишком сильно скользил по телу, дыхание Саффета, словно оглушало и воздуха становилось катастрофически мало. Ее душили слёзы и всхлипы, но сильнее всего отчаянье. Безысходность. Страх. Неужели так она проведёт остаток своей жизни? С этим человеком, в этом доме, живя так? Как она перенесёт все те мерзости, что он будет делать дальше, когда её ноги надоедят ему? Господи, как?       Её трясло. Ее выворачивало на изнанку. Хотелось исчезнуть, просто зайти в ванную, вытащить лезвие из бритвы и полоснуть по рукам. Чтоб больше не было на Саффета, ни его прикосновений, ни отвращения или страха. Может Аллах простил бы её когда-нибудь? Он то должен видеть, что это предел .       В темноте и пелене собственных слёз она не замечает, как задевает что-то бедром. С абсолютно бесполезного стола падает какая-то ваза или статуэтка и разбивается на несколько крупных кусков о паркет. Суна медленно оседает на пол, прямо на колени, не беспокоясь об осколках, что могут впиться в кожу. Она не помнит, зачем собирала кусочки тонкого фарфора. Клея не было, и сейчас ее трясущиеся, словно у алкоголика руки, явно не смогли бы склеить все обратно. Но главное, что в какой-то момент холод осколка очень четко ощущался в ладони, как и его острота.       За эти дни она часто думала о смерти, чаще, чем наверное за всю жизнь. Она просто достигла предела того, что может вынести. Даже ее сотни раз закалённая и поломанная психика не выдерживала. И знание, что дальше только хуже не помогало. Знание, что надежд на чудесное спасение нет. Просто ни одной. Никто за ней не придёт и никто не поможет. Ни отец, ни Сейран, ни Абидин.       Фонари за окном чуть освещают коридор. Суна подносит руку с осколком к свету. Бледно розовый фарфор красиво переливается в белёсом освещении, а ее собственная рука кажется бесконечно хрупкой и изящной. Кожа тонкая, такая, что просвечивали бы сизые вены, будь тут чуть больше света.       А чего ещё ей ждать? Пока Саффет разобьёт ее окончательно? Пока она просто сойдет с ума? Чего ей ждать? Да, это будет грехом. Но Аллах должен дать ей милость за все те боль и унижения, что она перенесла в жизни. И даже если эта милость не будет ей дарована...разве такая жизнь не хуже ада?       Суна заносит осколок над предплечьем. Как будет быстрее? Как будет меньше боли? Да даже если она и будет, неужели сравнится с той, что она переносила до этого? Осколок неприятно царапает кожу. Вот же ирония, вечно побитая Суна боялась боли в любых её проявлениях. Всячески старалась избегать её. Глубокий вздох через рот получается рваным всхлипом. Ей страшно. Что будет после? Что будет с Сейран? Сколько слез прольет ее маленькая сестра, горюя? Из нее самой вырывается всхлип. За её будущую боль.       Но у Сейран есть Ферит. Да, он не заменит ее, но поможет ей пережить это, как она недавно помогала переживать ему смерть Фуата. Она сильная, тоже словно из стали выкованная. Возможно она назовет дочку в ее честь. Скорее всего так и будет. Маленькая, темноволосая девочка с абсолютно дьявольским характером. Та, что никогда не будет выдана замуж против воли. Сильнее и счастливее её.       Нет, Сейран справится, а она сейчас не справляется явно. И дальше – хуже. Осколок снова касается запястья, теперь царапая кожу. Одно движение, потом на другой руке. И всё. Больше ничего не останется. Она поудобнее перехватывает осколок потной ладонью.       Шахада.       Нужно прочесть ее перед уходом. Может Аллах будет милостливей к ней. Слова едва выуживаются из сознания и еще медленней произносятся судорожным шёпотом.       «Свидетельствую, что нет божества достойного поклонения кроме Аллаха, — Суна задерживает дыхание и вдавливает осколок в кожу. Молитва дает странный прилив решительности и силы, — И ещё свидетельствую, что Мухаммад — истинный посланник...       Некто резко хватает ее ладонь вместе с осколком и отрывает от кожи. Из нее словно выходит весь дух. Чужие пальцы насильно вытаскивают острый фарфор из руки. Боль от пореза на ладони почти эфемерная, слишком далекая от сознания. Суна судорожно дышит, словно очнувшаяся от морока и, сконцентрировавшись, видит только гневное и непонимающее лицо Тарыка.       — Какого черта ты творишь? Что ты блять делаешь здесь?       Он резко дергает ее наверх и приваливает к стене. Ватные ноги едва держат слабое тело. И это не столько гнев, как ей казалось до этого, а паника. Именно паника на его помятом лице. Глаза рассматривают ее, словно впервые видят. Внимательно и задумчиво. Оценивающе.       Со смешком она думает, что он прикидывает стоит ли звонить в психушку сейчас или можно ждать до утра. Наверное даже заведение с мягкими стенами было бы лучше.       — Суна, — он тихонько зовет ее по имени, — ты слышишь меня?       Она коротко кивает, едва заметно, но для него достаточно.       —Хорошо — Тарык кивает сам и легонько трясет ее за плечи, побуждая концентрироваться только на нём. — Давай ты пойдешь спать, ладно? Давай я отведу тебя в твою комнату...       — Нет, — Суна тонет в своей панике. Резко появляются силы толкнуть его от себя. Безрезультатно, но всё же. Она трупом ляжет, но в ту комнату не пойдёт. С каждым словом голос все отчаянней и громче, — Нет, нет, нет, нет. Убей, но не пойду.       — Хорошо, хорошо, — он кивает головой и выставляет руки в сдающимся жесте. — Только не кричи, не буди весь дом, ладно?       Пошел к черту весь этот дом.       — Суна, руку надо обработать, иначе будет инфекция, эта штука долго пылилась... — Тарык смотрит загнанно, явно не зная, что с ней делать. Такие нетипичные эмоции...она могла бы удивиться. — Пойдем в мой кабинет тогда. Обработаем руку, ладно?       Суна кивает, крови натекло уже целую горсть, что скоро запачкает дорогие полы дома. Непонятно как, но они добираются до кабинета Тарыка. Хозяин быстро усаживает её на диван и сам идет рыться в комоде. Ее теперь словно посвежевшее сознание замечает, как он поглядывает на неё краем глаза. Зря, момент решимости и отчаянности прошел, и пока ее вены буду целыми. Но и до следующего ждать не долго.       Тарык наливает ей стакан какой-то желтоватой жидкости и ставит перед ней. Она, не думая, пьет. Горло тут же обжигает почти голимым спиртом, что резко приводит в чувство. Тарык спешит наполнить стакан снова.       — Это...это была первая попытка суицида? — его флегматичный вопрос сопровождается грубоватым осмотром её ладони на наличие осколков.       — Да, — она отвечает нехотя и большим глотком осушает почти половину граненого бокала.       — И по всей видимости не последняя, — ватным диском, смоченном в чистом спирте он резко скользит по коже ладони не заботясь нисколько об аккуратности. Наверное он зол или через небрежный движения выражает какие-то другие эмоции, Суна не знает, это же Тарык, — Если один видит этот способ способом, то его обычно не остановить. Ты читала Шахаду?       И не дожидаясь ее ответа продолжает тихим голосом: — В курсе, что такой грех Всевышний не простит?       — Пошел к черту, — она впервые говорит ему такое, кому бы то ни было, если честно.       — Сейран расстроится... — его манипуляции очевидны, его линяя мыслей очевидна. И помимо агрессии, она чувствует еще и вину. Потому, что Сейран не просто расстроится, а будет убита горем.       — Иди к черту, Тарык...       — Обязательно, — он развеселено усмехается с долей удивления, словно диковинный зверёк вдруг выполнил новый трюк, — Когда убежусь, что ты не наложишь руки на себя после.       — Какая тебе разница? Какая тебе разница, Тарык? Найдете новую девушку, чтоб отдать своему брату психу с его наклонностями. А я не могу уже, понимаешь? Вообще не могу.       Она чувствует новые слезы на щеках, чувствует, что от эмоций сжала ладонь вместе с ватным диском и теперь царапины жгут сильнее прежнего. Что-то в лице Тарыка меняется, он все ещё глубоко задумчив и несколько растерян, но при упоминании брата и его наклонностей он напрягается или ужесточается.       — Он делает с тобой что-то слишком...понятно, — он внимательно на неё смотрит и словно сканирует взглядом, прежде чем отвернуться. Его тонкие губы неприязненно поджимаются, а линяя челюсти ужесточается. Мыслительный процесс очевиден. Они молчат долгие минуты или часы, Суна чувствует, как сердце наконец находит привычный ритм, а дрожь в руках утихает. Внутри разливается тепло от алкоголя и тело становится мягким и слабым. Ее ощутимо клонит в сон. Явно запоздалый эффект таблеток.       — Ты не можешь совершить суицид, — наконец произносит Тарык. — Этого допустить нельзя.       Его решительность была почти веселящей. Вот уж почему? Кому какое дело, кроме Сейран?       — Почему? Скажите, что я была нестабильна с самого начала, претворитесь горюющими и найдете новую девочку для...       — Найти то, найдем, но видишь ли в чём загвоздка, невестка Ихсанлы не может совершить суицид меньше, чем через месяц после свадьбы, — она могла бы рассмеяться, будь в ней чуть больше энергии, — Суна Шанлы не может совершить суицид. Твоя сестра пойдёт вскрываться следом. Да и честно говоря, я бы и сам не хотел этого.       Последняя фраза вызывает праздное любопытство.       — Что такое совесть проступила? Брать девушку замуж против ее воли – Бога ради, а как ей сводить счет с жизнью так харам?       — Значит ты совсем против воли шла? — и выглядел при этом, как будто впервые узнал. — Зачем? Отец заставил?       — Конечно, заставил. Он бы убил меня, откажись я, — она помнила жестокий блеск глаз и слова угроз. — И что значит "совсем против воли"? Разве это не очевидно было?       — Ну...я знал, что Саффет тебе даже не нравился, но думал, что ты все же выходишь замуж осознанно, может пытаясь убежать от того отца. Ты никогда не показывала прямого протеста и даже натянуто улыбалась. Не знаю, что уж там было на самой церемонии бракосочетания, но до этого ты вела себя отвращённо, но не категорично.       — Это то, что помогает тебе уснуть ночами?       — Может, — он вальяжно откидывается на диван. — Саффет захотел тебя в жены с первого дня, он взял с меня обещание сделать всё возможное для этого. Говорил, что это поможет ему стать счастливее. Много усилий прикладывать не пришлось: твой отец только и мечтал сосватать тебя, а сама ты, нехотя, но шла. Знал бы, что сейчас так будет...       Знала бы она сама, то была бы ретивее в мольбах и протестах, знала бы может и рискнула убежать с Абидином.       — Не пытайся скинуть этот груз с себя, вина лежит на каждом, кто способствовал браку, — злость сочилась крупными каплями из неё.       — Правда, — легко соглашается Тарык, — Но вина также распространяется и на тех, кто не боролся с ним. Саффет может и не святой, но начни ты протестовать, кричать или драться со дня предложения, он бы отступил. Ему такие проблемы и шум не нужны. Он мягкотелый наш Саффет, — Суна чувствует позыв рвоты в ту же секунду, но продолжает держаться, — Скажи ты прям на помолвке при всех, что не готова выходить замуж, нам бы не оставалось ничего иного, кроме как уйти ни с чем, несмотря на заверения твоего отца. Хотя, конечно, получилось не красиво.       Суна долго переваривала его ленно брошенные слова, не замечая, что каждое записывается на подкорку. Смысл стал простым и коротким: "За себя нужно бороться отчаянней всего"       Как Сейран боролась за свой брак и свою свободу. Как Ферит боролся за Сейран. Как даже Тарык изворачивался, дабы получить своё. Все по итогу отчаянно пытались до пота и крови, несмотря на страх и слёзы, кроме неё.       И от этого было больно и обидно внутри. Она пыталась, так как умела, но этого было недостаточно. И теперь она сидит с едва ли не вскрытыми венами и полностью без надежд. Она вдруг разозлилась, на него, на себя, словно бы на весь мир, что допустил такую несправедливость. Но так как выместить эту злость можно было только на Тарыке, то объектом станет он. Во всём этом она и забыла, как опасалась его сильнее всей остальной семьи. Как не смела поднять глаз.       — Ты жалеешь об этом, не потому что тебе стыдно или ты сочувствуешь чужой боли, а потому, что я не веду себя как ожидается. Потому что сейчас всё идет не по плану.       Тарык неясно морщится, действительно обдумывая слова и подливает алкоголя и ей и себе: — Может быть, может быть...да, хочешь правду?       Ему плевать на её желания. — Наверное это было одной из причин, почему твоя кандидатура казалась самой верной. Чтоб жить с братом, Аллах не даст соврать, нужно иметь нервы и выдержку. И дочь вечно поколачивающего её отца должна была подойти. — Наверное она могла бы это сделать останься в Антепе, не видя пример отношений сестры и Ферита, не зная, что мужья могут не отвращать и тиранить. А может и не смогла бы. Саффет очень редкий случай... — Но ты, очевидно, не подходишь. Наверное, едва ли кто-то подойдёт Мы недооценили степень извращенности моего брата.       Суна едва разлипала глаза, но абстрактная, словно в бреду речь Тарыка звучала очень отчётливо. Его циничные рассуждения о том, сможет ли она вытерпеть или нет. Его анализ прошлого, как способ предугадать будущее. Даже признание, что брак был провальной идеей он вывернул как собственный пробел. Тарык был не просто психом, но расчётливым.       —Что именно он с тобой делает?       Суна неверяще на него смотрит, не находя в себе силы ответить. На глазах наворачиваются новые слезы, как подтверждение самого ужасного.       — Черт, — Тарык сокрушенно опускает голову в явном стыде или отвращении, — Какое же блядство всё это.       Он опрокидывает ещё бокал и ещё один и подливает ей.       — Ты попытаешься снова, да? — Произносит Тарык нерешительно, она могла бы удивиться неуверенности или едва отслеживаемой мягкости в его голосе, но раз уж всё было заглушено в ней до предела, то Суна осталась безучастной.       Попытается ли она убить себя снова?       Скорее всего       — Как только твой брат снова прикоснется ко мне, — и Суна явно не увидит, как дергается лицо Тарыка в сожалении и отвращении одновременно.       Молчание длятся слишком долго, настолько, что спирт с ватного диска полностью испаряется, а Суна почти впадает в беспокойную дремоту: — Значит пока он не будет. Я поговорю с братом, скажу, что ты слишком болезненно выглядишь и тебе нужен отдых. Хватайся за бок, скажем, что яичники, врач подтвердит.       — Что?       — Это временная мера, пока твоя острая фаза не пройдёт, — добавляет Тарык быстро, уже ругая себя за минутный прилив жалости, что успел повлиять на его решения, — Я все же думаю, что все просто слишком резко свалилось и вы сможете как-то разобраться или...Блять, — злым возгласом прервал он свою же мысль, только подняв на неё глаза. Тарык и сам в это не верил, — Или найти способ избежать этого. У меня нет желания бегать по похоронам.       Способ есть.       — Тот способ, что не включает труп в доме. И Суна... — он медлит слишком нехарактерно для себя, — Мне жаль, что все настолько плачевно и ты не можешь стерпеть моего брата. Действительно. Но не смей резать вены. Ищи другой выход, думай, приспосабливайся. Не будь Саффет так привязан к тебе и упрям, вы могли бы и развестись, но...       Развод был бы лучшим выходом. Но ей казалось, что от Ихсанылы уходят только вперед ногами.       — Развод возможен? — она не знает, что даже очерствевшего Тарыка тронула эта нерешительная надежда в голосе.       —Был бы, одобри его брат. Между твоим трупом и пятью минутами идиотских вопросов в суде — лучше потратить время на такие же идиотские ответы.       Он встает с дивана и убирает спирт с ватными дисками. Суна жмурит глаза, пытаясь на секунду абстрагироваться от факта того, что сейчас ей нужно будет вернуться в злосчастную комнату.       — Можешь остаться на ночь здесь, часам к семи я зайду за документами и ты перейдёшь к себе. Бутылка твоя.       Дверь с тихим щелчком закрывается, оставляя ее с миллионом мыслей в голове и сотней намерений.       — В один из дней, Сейран, я была настолько отчаянна и подавлена, что почти вскрыла вены, — с губ сестры срывается короткий испуганный выдох, что набатом стучит в сознании. Её милое лицо искажается в страхе и дробящем кости сожалении, — Я уже прочла Шахаду, когда Тарык прервал меня.       Она так и не знала куда и зачем он ходил ночью: — Я не могу сказать, что он поддержал меня, нет. Но дождался пока самая острая фаза пройдёт, успокоил, как мог, но что важнее донес, что суицид это не выход. Что есть микроскопическая надежда, что я выберусь оттуда. Что это просто период, который нужно перенести. Как избиение отца, нужно закрыть глаза и потерпеть. Тут тоже самое, просто дольше и нужно не терпеть, а что-то сделать, подумать над вариантами.       — Саффет же был против развода, да? Он в суде стоял, будто его заставили. При том, что иск был подан от его имени... — мысли быстро метались в голове сестры и выстраивались во вполне логичную цепочку. — Тарык помог тебе получит развод?       Суна усмехнулась, вспоминая, как именно она требовала этот развод, на что пришлось пойти: — Он не помог, Сейран. Это не благотворительность, но он поспособствовал этому.       — Как? — они подходили к опасной грани.       — Сейран, — её холодная ладони с отросшем маникюром быстро скользнула в её, — Моё время в том доме не было хорошим. Способ, благодаря которому я выбралась не хороший тоже.       — Сестра, я не понимаю, — судя по ее несколько сконфуженному и насторожённому лицу, Сейран предполагала, может мыслями шла не в ту сторону, но предполагала.       — Я узнала кое-что, что не должна была. Увидела даже, — поучаствовала, — И Тарыку нужно было, чтоб я не просто молчала об этом, но и покрывала его. Никто не вытащил бы меня просто так, — за это нужно бороться, — поэтому пришлось торговаться и изворачиваться. В замен на определенную помощь, я получила его поддержку в разводе и защиту от Саффета. Неужели ты никогда не думала, как я смогла выбраться оттуда?       — Что за помощь? — брови Сейран сошлись вместе, не карикатурно сильно, образовывая глубокую складку, а скорее едва, в искреннем непонимании, но то, как она смотрела на неё во все глаза и нервно трясла ногой явно выдавало ее всю.       — Вот об этом я обещала молчать, Сейран, — ее брови теперь взметнулись вверх, — Не спрашивай что и как, ничего хорошего в этом не было. Но ценой была моя свобода, а значит оно того стоило.       — Боже, что он заставил тебя сделать?       — Он не заставлял, — предложение само сформировалось тогда в её затуманенном страхом и шоком сознании, — Я предложила сама и выставила условия. Он принял их. Всё, хватит об этом.       Сестра уже открывает рот переспросить, возразить, докопаться до правды, но Суна решительно сжимает её ладонь и пытается смотреть строгим, не терпящем протестов взглядом. Возможно помимо решительной твёрдости в глубине карих глаз было ещё и нечто забитое и вечно утаённое, чем-то смахивающее мольбу. Сейран замолкает, внутренне понимает остроту ситуации, но не сдаётся окончательно.       — Ты не можешь сказать даже мне? — она не обижалась, как могла бы в детстве, но явно не понимала её до конца, — Ты же знаешь, я никому не скажу.       — Я знаю, — на самом деле нет. Появись дымок над всей этой историей, приди их с Тарыком черёд давать показания и пойди что-то не так, Сейран могла запаниковать, могла поделиться с Феритом, пусть и для ее защиты. А в таких делах, чем меньше знают, тем лучше, — Но я не хочу и не буду тебя в это втягивать. Нет.       И видимо решимость и непробиваемая твердость в ее голосе окончательно убедили Сейран оставить этот вопрос на пока: — Ладно, но ты всегда можешь мне рассказать. Я буду на твоей стороне, что бы это ни было.       Суна растроганно улыбается: в верности её сомнений не было.       — Знаю, и может однажды я смогу рассказать, но не сейчас. И Сейран, этот разговор исключительно между нами. Ни Ферит, ни кто бы то ни был другой не может знать, что бы не случилось.       — Хорошо, я обещаю, сестра, —это будет только между ними.

***

      — Где вы были? — голос Казыма громом разносится по прихожей, — Где вы обе были?       Ее опасения сбылись. Отец не только узнал, что они уходили, но ещё и был зол, как чёрт.       — Папа, мы просто вышли в город и...       — Молчи, лучше молчи, Суна, — в голосе была тихая угроза, а жестокий блеск темных глаз только говорил, что сейчас на них оторвутся по полной. Именно оторвутся, ведь до такого бешенства его довел кто-то другой, — Идите в комнату Сейран, там много интересного обнаружилось.       Сейран испуганно выдохнула, дозированно выпуская воздух из лёгких. Её пальцы крепче, чем нужно сжались на периллах лестницы, а глаза беспомощно, буквально панически глядели на неё.       — Фото... — едва слышимо прошептала она, делая первый шаг наверх. Суна сокрушенно прикрывает глаза, им конец.       — Суна, Сейран, — вдруг раздается громкий оклик Асуман из гостиной. Ее решительный шаг и враждебное выражение лица, четко говорят о намерениях, — Как хорошо, что вы уже вернулись, а то я заждалась совсем. Суна позвонили из салона, нужно контрольное подтверждение списка услуг на завтра и Сейран, звонили из университета так какой-то куратор, конкурс, я не знаю, но нужно твое личное участие.       Она тараторила так быстро и настойчиво, что сомнений во лжи этих слов не возникало. Асуман знала о жестокости их отца и сейчас отчаянно пыталась вытащить их из этого. Чего она не знала, так того, что отец запомнит каждый ненанесенный удар и вернёт его позже. Лучше сейчас вместе с Сейран, чем одной в комнате. С неё еще не сошли все синяки и те, что на предплечьях о грубой хватки придется замазывать тональником на свадьбу.       — Они подойдут попозже, у нас семейный разговор, — отец пытается отмахнуться от неё, пусть и относительно вежливо, — Идём, мои красивые дочки.       — Это важно, Казым бей, — Асуман быстро, словно змея взбирается по ступенькам и своим телом отгораживает их от отца, — Уверена, все семейные разговоры можно поговорить и перед ужином или в другое время. Там же ждут люди.       Суна никогда не слышала в голосе мягкой и нежной Асуман столько стали, как сейчас. Она всегда глубоко им сочувствовала за наличие такого родителя, всегда остро смотрела на Казым бея, она была женщиной, а значит чувствовала что к чему ещё сильнее. Но теперь в ней была эта пышущая, буквально убийственная энергия, что волнами исходила из тела. Ростом Асуман была с их отца и так, а стоя на ступеньку выше так вобще возвышалась скалой.       — Люди могут подождать, а наши семейные проблемы нет, сейчас же отойди, госпожа Асуман, — в отце, что и так было мало терпения, теперь словно исчезли любые намёки на него. Судя по раскрасневшемуся лицу и буквально безумным от злости глазам, скоро ему станет плевать бьет ли он своих дочерей или чужую. Суна почувствовала тревогу за неё.       — Не смейте мне приказывать, Казым бей, — Асуман чеканит каждое слово с непередаваемой долей холодной, буквально ледяной ярости. И это трогает ее сердце, правда. Потому что Асуман почувствовав неладное, улучив момент, встала на их защиту и наверняка была готова лично встать один на один с их отцом.       Но допустить этого нельзя. Даже если они спасутся сейчас, то потом будет только хуже. Потом невыраженная приведет не только к избиению их по отдельности, в разы более методичному и жесткому, но и к затаению обиды на Асуман. Отец трус и подлец, но именно от таких людей стоит ждать пакости, чего-то мерзкого, выполненного исподтишка. Вроде провезти родную дочь на свадьбу, с которой она едва сбежала.       — Кто указывает тебе, госпожа Асуман? Я хочу, чтоб ты пропустила меня и моих дочерей на семейный разговор. Не съем же я их, верно?       Нет, Асуман впутывать нельзя, она сама без защиты сейчас.       — Мы спустимся через десять минут, Асуман, не беспокойся, это быстро, — говорит Сейран дрожащим, но уверенным голосом. Она пришла к тем же выводам.       — Ты уверена? — Асуман неверяще смотрит на них, напряженно и почти умоляюще. Она не понимает возможных последствий, и это к лучшему.       — Да, — говорит Суна, проглатывая вязкую слюну, — Мы быстро, и потом я перезвоню в салон. — Она наклоняется ближе к Асуман и тихо шепчет ей на ухо, — Потом хуже будет, он в ярости, и тебе может достаться. Мы спустимся, пожалуйста.       Суна чуть сильнее нужного сжимает ее руку и кивает для верности. Женщина понимает смысл сказанного, но принять отказывается. Протест очевиден в зеленоватых глазах, но она заторможено отступает и все еще смотрит на них в поисках знака, что они передумали.       Знака не следует. Суна с забитым чувством страха входит в комнату Сейран и Ферита. Фотографии лежат под диваном и часть на нем, что только подтверждает, что отец увидел их.       — Эта женщина тоже обнаглела, без мужа и семьи так заносчиво себя вести, зачем Корханы все еще ее держат?! — отец начинает, как обычно с причитаний и расхаживаний по комнате. Своеобразная разминка. — Стоило выкинуть ее на улицу, словно шавку, раз она не научена уважению.       Они с Сейран стоят рядом с диваном и ногой сестра бессмысленно пытается затолкать несчастные фото обратно под предмет мебели. Может он будет в меньшей ярости, не видь фотографий? Суна в это время улучает момент и смахивает их на пол. Сейран сразу же начинает кашлять, тихо, словно в жажде, но достаточно, чтоб перекрыть звук падения. Почти идеальная отлаженность.       — О... — отец резко, почти победно восклицает, первая волна дрожи проходит по телу. — не пытайтесь спрятать это, я все вижу.       Настоящее представление начинается сейчас.       — Полюбуйся, Сейран, — отец грубым движение подцепает какую-то фотографию и толкает сестры к стене. Тычет ей, словно собаке и грозно смотрит, — Посмотрит, что ты наделала. Посмотри, куда от тебя ходит твой муж. Это все твоя учёба...       Он отталкивает ее в глубь комнаты и отвешивает пощёчину, не слишком сильную, чтоб не оставить следов, но обидную и унизительную: — Ты думала, что сможешь удержать его сказками о художниках или образованием? Нет, Сейран, это не так делается. Теперь у него другие женщины.       Отец толкает ее на кровать и прижимает за горло к матрасу, Суна только успевает впиться пальцами ему в запястья, чтоб ослабить охват: — Отец, хватит, она не виновата. Хватит.       Она оказывается не готова к толчку, что следует, к тому, что внимание отца сконцентрируется на ней. Но так и происходит и вот он уже обезумевшем зверем смотрит на неё: — А кто виноват, Суна? Кто? Может ты, потому что не смогла отговорить её? — он вдруг тянется к ремню и трясущимися от ярости руками пытается его расстегнуть. Сейран еще приходит в себя и едва дышит, по честному.       — А кто виноват в твоем разводе? В том, что Ихсанлы отказались от тебя и выкинули словно шавку? Кто виноват, что ты осталась без долей и компенсаций от этого развода? — хлесткий удар приходится по бедру, скрытому плотной тканью брюк. Она успевает вовремя отскочить, но нога горит все равно. — Кто виноват, что ты и потом обесчестила себя с этим ублюдком Каёй? У которого не факт, что есть доля в наследстве.       Отец быстро и из неоткуда брал обвинения и угрожающе медленно подходил к ней. Сейран поднялась на локтях на кровати и пыталась слезть с неё, но она все еще не пришла в себя после удушья.       — Кто виноват, что обе мои дочери бесполезные идиотки? Кто в этом виноват? — гаркает отец на всю комнату и замахивается ещё раз. Теперь удар сильнее и приходится на выше, на ягодицы, но, к счастью, сумка несколько смягчает его.       Вдруг кто-то резко дергает ручку двери, снова и снова, чуть ли не ломая: — Суна ты там?       Кайя. Это Кайя. Она чувствует, как облегчение заполняет существо. Аллах помог им в этот раз.       — Суна? Сейран? — и это уже Асуман, что сопровождает слова стуками в дверь.       — Казым бей, если вы сейчас же не откроете дверь, то клянусь милостью Аллаха я ее вынесу. Откройте немедленно, — за его отчаянным голосом следует пару сильных толчков, что подтверждают серьезность намерений.       Отец с угрожающим лицо поворачивается к ним и тихо говорит: — Сядьте и ни слова.       Суна на негнущихся ногах идет к Сейран и садится рядом, в тот же момент отец отворяет дверь: — Что случилось, Корханы? У нас семейный разговор...       Кайя отталкивает его грубым движением и заходит внутрь. Асуман семенит за ним следом.       — Что он сделал? Вы в порядке? — Кайя опускается на корточки перед ней и обеспокоенно заглядывает в глаза. Рука ложится на предплечье и чуть его поглаживает, успокаивая. У него напрочь сбитое дыхание, румянец, словно от бега, и уличная одежда. Асуман рядом держит за руки Сейран и аккуратно трогает её шею, — Суна?       В глазах Кайи не только волнение за неё, но и глухая злость вперемешку с отчаяньем. Его словно коробит от ситуации самого.       — Всё нормально, — порка отца не настолько повлияла на неё, как с трудом сдерживаемая боль и злость за ее страдание в чужих глазах. — Он не успел.       — Не нормально, — Кайя сокрушенно качает головой, — Ни разу не нормально. — Он уже отворачивается к отцу, наверняка начать ссору или даже драку, учитывая сжавшийся свободный кулак, но Суна дергает его за воротник рубашки, заставляя смотреть на себя.       — Не надо, Кайя, — не хватало ещё одной драки. У отца скорее всего припрятан складной нож в одежде, да и не идти же жениху на собственную свадьбу с синяками и подбитым лицом.       Он непонятливо на неё смотрит, хмуря густые брови и явно пытается преодолеть себя: — Прошу, Кайя, — рукой она касается его щеки и мягко поглаживает скулу, стараясь успокоить, — Не надо, — он тяжело вздыхает и на секунду прячем лицо у нее на коленях.       — Ладно, хорошо, но только в этот раз, — он убирает ее руку со своего лица и целует костяшки напоследок, как тогда в библиотеке, — Асуман, Сейран пойдемте. Скоро ужин.       Кайя помогает ей встать и аккуратно касается спины, пока они идут до двери. Его голос полон угрозы, когда он обращается к отцу: — Вам повезло, что у вас такие хорошие дочери, Казым бей...       — Конечно, я ведь правильно их воспитал, — в его голосе слышится, словно превосходство. Отец думает, что она его защищает, что несмотря на всё он раз за разом оказывается прощен и не прося прощения.       — Меня не правильно воспитывали и если еще раз я увижу подобное, то не только верну каждый удар, но и вызову полицию.       Суна удивленно вскидывает брови. Полиция почему-то никогда не упоминалась. Наверное, потому что в Антепе никто и не моргнул бы глазом на домашнее насилие. Такое понятие в целом было не в ходу.       — И с ваших дочерей снимут побои и если отпечаток на их телах подойдет к вашему ремню, то вы закончите в тюрьме. Это я вам обещаю. Я и Асуман пойдем свидетелями.       — Что ты говоришь? Кому ты угрожаешь? Свидетелем чего ты пойдешь? — Кайя не позволяет ему приблизиться и отталкивает свободной рукой сразу. Отец отходит на шаг и яростно на него смотрит, но нападать снова не спешит.       — Вас сейчас спасает только рука Суны на моем плече, не испытывайте судьбу.       С этим они выходят из комнаты с громким хлопком двери. С каждым шагом, что они отходят от спальни Суна чувствует, что дышать становится легче.       Уже у лестницы, когда Асуман и Сейран почти спустились вниз, Кайя вдруг останавливается и поднимает ее голову знакомым жестом. Пальцы аккуратно убирают волосы с лица и знакомо ложатся на щёки. Слёз нет, но большими пальцами он все равно гладит кожу, пуская мурашки по телу. В движениях столько комфорта и невербальной поддержки, что Суна в миг чувствует себя, словно в безопасном коконе. Кайя лбом упирается в её и почти трется носом: — Он точно не успел? Ничего не болит?       — Нет, я в порядке, — не лжет ни словом. Сейчас все нормально, а со временем и синяки сойдут. Суна будет в порядке.       —Нет, душа моя, это не в порядке. Но он больше не подойдёт к тебе. Нужно поднять вопрос о его выселении из особняка.       —Он ни за что не согласится, — отца отсюда вынесут только ногами вперёд.       —Никто и не спросит. Давай позвоним в полицию? Они снимут побои и заведут дело...       — Молчи пока, — сажать родного отца в тюрьму, привлекать полицию, напоминать о себе...нет, она не готова. — Молчи сейчас пожалуйста.       Кайя послушно замолкает и целует ее в лоб, словно ребёнка. Спускается ладонями с плеч к спине и обнимают ее всю, крепко прижимая к телу. Сама Суна скользит руками под куртку и почти улыбается, стоит Кайе вздрогнуть от ощущения холода ее ладоней на спине. Объятье не имеет никакого сексуального или даже романтического подтекста, просто нечто дающее поддержку, защищающее её сейчас. Держащее на плаву, если честно. Просто Кайя с чувством беспомощности и невыразимого сожаления за ее боль прижимается щекой к макушке. Просто Суна, все еще не отошедшая от всего этого страха и стресса, позволяет себе закрыть глаза и на секунды взять долгожданную передышку. Просто Кайя и Суна неосознанно пытающиеся успокоить друг друга и не утонуть во всем этом. Просто потерянные и разбитые люди с сотнями чувств и эмоций внутри.