Притяжение

      Приятная мгла между сном и явью растворяется окончательно, когда Кайя бесстыдно пробирается руками под одеяло и тянет ее к себе ближе. Его губы влажными касаниями пятнают скулы и шею, пока Суна по-детски жмурит глаза от яркого солнечного света за окном…черт.       Она резко вздрагивает и с ужасом распахивает глаза. Солнце действительно светит едва не по-полуденному: — Черт, Кайя, мы проспали. Завтрак! — Суна резво пытается встать с кровати и не позволить сорочке слишком уж перекрутиться. Сам он смотрит на неё с ленивой, сонной улыбкой и кажется нисколько не волнуется ни о чём: — Вставай, Кайя. Боже… — внутри словно что-то ухает вниз. На часах почти десять. Они опоздали. Как не кстати всплывает разговор с Сейран и ее рассказ, как однажды они с Феритом опоздали на трапезу и как недоволен был Халис-бей. Не так она планировала начать свою жизнь в этом доме, как невестка. Совсем всё не так.       — Если ты закончила убиваться, то я отпросил нас от общего завтрака еще вчера, — с секунду она смотрит на него с недоумением, а потом с силой швыряет маленькую диванную подушку. Кайя со звонким смехом отбивает ее куда-то на пол и удивленно смотрит. Суна прикладывает ладонь к груди и дышит на порядок глубже, стараясь успокоить сердцебиение. Облегчение накатывало приятными волнами.       — А со мной ты этим решил поделиться только сейчас…почему? — Кайя, словно непомерно большой кот, лениво тянется на широкой постели, свозя своё одеяло. Суна с некоторой оторопелостью и неясной скованностью смотрит на переплетения татуировок на его груди и животе. Она никогда не видела обнажённых мужчин при свете дня.       — Ну знаешь, вчера было как-то не до этого, а сегодня, я едва успел открыть глаза, как ты, словно ошпаренная выскочила… Суна? — его монотонный, почти ленный голос, с непривычной уху хрипотцой, оказывает дополнительное магнетическое действие, такое, что звук собственного имени не сразу дает нужный эффект. Боже, почему все так неловко?       — Что? — она несколько потерянно поднимает на него глаза и тут же тушуется, чувствуя, как отчаянно сильно краснеет лицо. Ну надо же было так глупо попасться. Кайя самодовольно улыбается и полностью ложится на спину, закидывая руку за голову.       — Ты слушала меня или пялилась? — в голосе нет ни капли осуждения, скорее бесстыжая игривость и тонны удовлетворения. Суна смущается еще сильнее: он мог бы претвориться, что не заметил.       — Кайя, — произносит она едва не предупреждающе. Одно дело касаться и смотреть на него ночью, когда все ощущается, словно не с тобой, и совсем другое проигрывать похожие сценарии при свете дня.       — Что? — он кажется слишком собой наслаждается, но взгляд его светит мягкостью и каким-то довольством. — В этом нет греха, Суна. Я теперь твой муж…— он не сдерживает широкой улыбки, свидетельствующим о его удовольствии, — К тому же горячая штучка, будет упущением не поглазеть, да? — уже собственную подушку она запускает без сожаления, чувствуя, как едва не желает провалиться сквозь землю от смущения и всеобьемлющей неловкости. Хочется сбежать в другую комнату. И каков же стервец. Самодовольства не занимать. — Ну хватит, я, конечно, знал, что ты испытываешь слабость к дракам, но не настолько…       — Нет у меня никакой слабости к дракам, — Суна с охотой цепляется за смену неловкой темы и нерешительно садится на край кровати, не зная, куда себя деть. Все говорят о брачной ночи, но никто ни словом не упоминал, что делать утром. Будь они в Антепе или просто в более традиционной семье, ей надобно было бы приготовить завтрак для всей семьи и накрыть стол. У Корханов же никто никогда на ее память на притрагивался к кухонной утвари, и на Сейран косились с недоумением, когда она хотела приготовить что-то в свои первые дни тут.       — Есть, есть, иди сюда, — Кайя привычно вытягивает ее из своих мыслей, намеренно дразнит и утягивает обратно в разворошённую постель. Она теряется в контрасте температур: тепло его тела и прохлада комнаты. Суна оказывается едва ли не полностью лежащей на нём и от соприкосновения тел и обнажённой кожи по венам, словно идёт мягкое тепло.— Позавчера ты готова была задушить и Ферита и того мафиозника… —от неё не укрывается с каким неудовольствием он обозначает Тарыка, — А помнишь, как ты бросалась на служанку? Султан, кажется? Ты была готова разодрать ее в клочья, едва разобравшись.       Суна хмурится, приподнимаясь на локте и поправляя так и наровившую соскользнуть ночнушку: — Было за что. Она ещё легко отделалась тогда…следовало выдрать ей все волосы, — она почувствовала эфемерное раздражение и даже злость, что ассоциировались с той историей. —С чего ты вобще это вспомнил?       — Ни с чего, — Кайя качает головой и, чуя перемену настроения, успокаивающе скользит ладонью по лопаткам и спине, скользя к бедру. От его тело идет жар, даже через материю разделявшую их. И со смущением, она чувствует зарождающуюся тяжесть меж бедер, что мешается с тупой болью вчерашней ночи. Но и сказать, что скованности нет, она не может, — Просто тогда это было буквально шоком для меня.       — Шоком? — она чувствует искреннее недоумение. — Почему? Драки, кажется, тебе привычны, — стычка на базаре, Ферит, Абидин… Кайя, казалось был словно сухая древесина, поднеси малейшую искру и он воспламениться диким пожаром.       — Привычны, — соглашается он и вдруг развеселённо усмехается, смотрит мягко на неё, смущая своей открытостью, — Но ты казалось воплощением воспитанности и сдержанности. Ты даже грубила мне вежливо. Никогда не повышала голоса, смирно сидела, а тут набросилась с кулаками на женщину, что и так была едва не разодрана Сейран. Я, наверное, тогда действительно захотел тебя. Не просто в физическом плане, — он находит ее ладонь между покрывалами и знакомо переплетает их пальцы, так чувственно и искренни, — Ты так боролась тогда, так стремилась защитить сестру и отомстить за ее боль…часть меня…позавидовала, — Суна позволяет удивлению отобразиться на лице, — Часть меня захотела, чтоб так же кто-то боролся и за меня. Чтоб любил настолько, что моя боль отзывалась бы своей.       Понимание сопровождается чем-то щемящим и несколько смущающем внутри, словно трепетные мурашки бегут на по внешней поверхности кожи, а под ней. Суна бездумно прижимается губами к его в робком и быстром поцелуе. Она не знает, как подобрать слова, чтоб не быть пустословной, чтобы не соврать ненароком. Они действительно непомерно близки и прошлой ночью он помог преодолеть ей один из главных своих страхов и на короткий период, что они знают друг друга им выпало немало, но бросаться в громогласные выводы она не готова никак.       — Я буду за тебя бороться, Кайя, — она снова целует его, в этот раз позволяя губам дольше задержаться на его, до тех пор, пока он не углубит поцелуй и не сместиться, укладывая ее на спину. Меж бёдер все ещё неприятно ныло, как отголосок острой растяжки, что она чувствовала ночью, а свет льющийся из окна слишком смущал её сейчас. Кайя настойчивей ведёт руками по телу и это почему-то ощущается…слишком для неё.       — Кайя, — зовёт она со стыдом и проблеском вины, когда его руки настойчиво разводят бёдра, а губы мажут по шее. Ей приходится несильно подтянуть его за волосы, чтоб привлечь внимание. Кайя ошалело отрывается от неё и видя неуверенное выражение лица в миг откатывается на бок, к её вселенскому облегчению.       — Всё нормально? Я…       — Нет, — спешит разубедить Суна, до конца не зная, что он собирался сказать, — Просто…со вчерашнего ещё…саднит и уже утро, я и имею ввиду…       Они делят это непомерное смущение пополам.       — Понял, я…просто не подумал и…— он неловко ерошит и так беспорядочные пряди волос и неловко облизывает губы, всё еще смотря на ее тело. Суна в миг чувствует нужду прикрыться и уже тянется к одеялу в ногах, как Кайя останавливает ее неловким движением руки и хмурясь спрашивает, — Боже, а это у тебя откуда?       Ее мгновенно пронзает страх и осознание одновременно. Хочется ударить себя за такую непредусмотрительность. Сорочка задралась, обнажая спальные шорты и шрам на боку, что, особенно на фоне бледной, лишённой загара кожи, проступает неровной ярко розовой линией, рядом с выступающей тазобедренной костью.       — Его…это зашивали даже… — продолжает Кайя с потрясением в голосе, пока в ее собственной голове метаются наперебой мысли разгоняясь до скорости света. События роковой ночи пробиваются в сознании, навевая на неё страх и волнение. Она чувствует, как сбивается дыхание, и отводит одну руку за спину, чтоб впиться ногтями в ладонь. Её накрывает малодушная паника и мозг судорожно пытается уцепиться хоть за одну более тли менее приемлемую версию, потому что…потому что правду она не готова раскрывать. Не сейчас, не вот так.       — Я…Это всего лишь… — неясное блеянье с натянутой улыбкой прервало гудение телефона на прикроватной тумбе. Момент напряжения и едва ли не нервозности обернулся в ее пользу. Аллах послал, не иначе. Суна тут же срывается с нагретого места к телефону и, плюя, на незнакомый номер, принимает звонок, завернувшись в несчастный кусок одеяла, не зная, что расспросы Кайи покажутся мелочью в сравнение с грядущей новостью.       — Слушаю… — Она находит взглядом свой халат и уже поднимает его, когда мозг обрабатывает торопливые слова и являет ей их смысл.       Коллапсы известны своей непредсказуемостью. Ты попросту не можешь предвидеть их и постоянно оказываешься в этом обезоруживающем мгновении, когда безмятежное «до» ещё греет тебя своим теплом, но «после» уже тянет скользкие, холодные щупальца, дабы впиться в кожу и утянуть в омут страха и темноты.       — Ч…что…? — оторопело сорвалось с языка. Перед глазами все плыло и темнело одновременно, взрываясь пятнами за рядом ресниц. Пульс подскочил до критической отметки и теперь отдавался в ушах неровным ритмом.       — Сейран в больнице сейчас, — терпеливо повторил женский голос дрожащей трелью, — Она уже в сознании и хочет, чтобы вы приехали. У неё возможно сотрясение мозга и вероятно перелом в запястье или просто сильный ушиб, я не знаю… Она на рентгене сейчас… Я отправлю адрес, приезжайте, пожалуйста…вы приедете?       Она глотает воздух ответить и тут же зажимает ладонью рот, заглушая острый всхлип.       — Суна? — Кайя перелезает через кровать и ожидаемо кладёт руку ей на спину, в обеспокоенном жесте поглаживая ее кожу. И в иной миг она бы приняла эту успокаивающую ласку, но сейчас касания только сбивали.       — Конечно, конечно, я приеду, — она находит сил произнести слова согласия и даже совладать с голосом, не срываясь в беспомощный плач, — Что произошло? Как…как такое получилось?       — Я… — девушка отвлекается, видимо отзываясь на чей-то оклик, — Меня зовет медсестра…приезжайте, пожалуйста, она вам и расскажет. Я отправляю адрес.       Звонок отключается, знаменуясь коротким гудком, что словно кран, открывает поток её паники. Сейран в больнице. Сейран с сотрясением и переломом. Её маленькая, милая сестра на больничных простынях со слезами боли вместо радостной улыбки и предвкушения новой жизни.       Сердечный ритм предает ее, срываясь в безумный скач, кровь стремительно бежит по венам, отдавая шумом в ушах, а рыдание чистого страха и безысходности вырываются из горла.       — Суна? Суна?! Дыши, ладно? Только дыши… — его голос неприятно двоится и кажется то ли едва слышимым, то ли оглушающе громким. Его руки на лице держат на грани, не позволяют скользнуть в пучину окончательно, но одновременно с этим слишком инородно ощущаются затмлённым шоком сознанием, — Суна, смотри на меня…       Она дышит. Кажется, под его счёт. И судорожно ищет, за что ей уцепиться. Кайя переходит руками к плечам и успокаивающе ее гладит. От контраста температур, по ее холодной коже идут мурашки и где-то между одним вздохом и следующим Суна, словно наяву чувствует, что едва ощутимое поглаживание чувствуется фантомной хваткой, что словно вытягивает ее наружу.       — Сейран в больнице, — она дышит и дышит и дышит, стараясь вдохнуть как можно больше кислорода. Оказывается, она прислонилась к шкафу в общем мареве. Кайя все так же сидит перед ней, тонущий в своем непонимании и волнении. Сбитое сердцебиение говорит о выпущенном в кровь адреналине. Это объясняет прилив нервной энергии, полубезумной активности. — Сейран в больнице с сотрясением мозга, нужно срочно туда.       Она вскакивает и судорожно одевает первую попавшуюся одежду, не обращая внимание на оторопевшего мужа. Паника, тихая и подлая, накрывает её, давит на плечи и не даёт сконцентрироваться ни на чём более.       — Что с ней случилось? Как…как так вышло? — его вопросы градом летели в напряжённую спину, пока она уже натягивала джинсы. На фоне ее мыслей и беспокойств, чужое присутствие раздражало и было необходимо одновременно, ей было до паники страшно, но чье либо присутствие в такие моменты было слишком непривычно.       — Не знаю, — бормочет она, думая, говорить ли семье.       Но они только задержат ее сейчас. Только добавят паники и хаоса.       — Кто звонил?       — Не знаю, не знаю, я не знаю ничего, Кайя, — она чувствует, как сорвется не то в крик, не то в плач. Чувствует и дрожь бегущую по теле и ни разу не в том пикантном смысле, что вчера. — Сейран в больнице, может со сломанными костями… — она остро всхлипывает и тут же жмурится, стараясь успокоиться, — Пожалуйста, Кайя, просто…просто…не сейчас, я едва держусь. Я ничего не знаю. Мне нужно ехать.       Кайя долго на нее смотрит с нечитаемым выражением лица и кивает, прекращая расспросы до приезда в больницу. После она зардеется виной за грубость, но пока все, о чём способна думать голова — её сестра.

***

      И это действительно Сейран. Её милая сестра, что недавно звонко смеялась и подтрунивала над ней, теперь слабо ей улыбается обескровленными губами. Когда слёзы, наконец, иссякли и она смогла оторвать голову от ее груди, Суна спросила хриплым, полным холодной ярости голосом.       — Кто?       — Отец, — Сейран сжала в сожалении и обиде губы, смотря на нее влажными от непролитых слёз глазами. — Мой уход от Ферита ему очень не понравился… — Она вдруг грустно и одновременно зло усмехнулась, — Или скорее, что я не получу ничего от Корханов, кроме денег за обучение, разумеется.       — Что с ними? — Суна чуть хмурится, не находя в себе силы на показ эмоций. Она едва не обмякла на узкой койке от навалившейся усталости.       — Корханы оплатили все три года, не думаю, что они потребуют эти деньги назад.       — Ничего не отдавай, — Сейран достаточно гордая, чтоб принять это как собственный долг, — Считай компенсацией за два года твоей жизни, пусть и ни разу не соответствующей моральному ущербу, — она почти возражает, как новый вопрос перетягивает внимание, — Как?       Сестра мгновенно напрягается, зная, о чём именно она спрашивает, — Отец отследил меня по телефону и пришел утром перед занятиями, Эдже предлагала меня подождать, но я отправила ее в магазин. В гневе он мог причинить вред и ей… — глупая, глупая Сейран, так заботящаяся об окружающих.       — Ты не должна была, отец без побоев говорить не умеет, Сейран… — она почти плачет от того, насколько все могло бы обойтись.       — Знаю, но… — она сглатывает ком в горле, — Эдже и так слишком многое для меня сделала… Но ничего слишком жесткого не было, я просто спотыкнулась через край ковра и упала ударившись о тумбу.       — А рука?       — Ты знаешь отца… — слишком хорошо. Поэтому ее предплечья когда-то сплошь были покрыты синяками. — Но это просто вывих. Всё нормально сейчас.       — Ни черта не нормально, — Выходит почти насмешливым фырканьем. Ничего из этого не нормально, но в их реалиях — вполне.       — Я воспользуюсь деньгами, что ты дала. Оставаться с Эдже не безопасно. Сниму комнату или квартиру, а на следующий год попрошу общежитие… — рассуждает Сейран, задумчиво и неспешно. Словно ничего не случилось.       — Ты не можешь бежать от отца вечно, он настигнет всегда, — новая квартира или общежитие — не важно. Казым Шанлы не успокоится пока не приструнит обеих дочерей и не поимеет с них все, что можно.       Сейран прерывает поток речи и смотрит с необратимым пониманием и оттенком нервозности. Она это и так знает. Все осведомлены, наверное. Но что делать — непонятно.       — Знаю, знаю, сестра, но… — она раздосадовано вздыхает, — Что сделать с этим? Как не обрушить его гнев на маму? Как…сделать так, чтобы он прекратил, но не не выкорчевать всё на корню?       — Не знаю, — Казыму Шанлы нужен был им, хотя бы потому, что арендаторы их земли в Антепе согласятся работать только при наличии отца как главы. И ни мама, ни тётя не простят их, если они пойдут на что-то радикальное. Если найдут сил пойти, разумеется. — Но оставлять это так нельзя. Больница…сотрясение…это слишком даже для него.       Сейран грустно усмехается, соглашаясь, но не молчит долго. Ее глаза окрашиваются озорным, пикантным огоньком и Суна знает, о чём пойдёт речь ещё до того, как она откроет рот.       — Суна… — тянет она, — Есть ли что-то, чем ты хочешь поделиться про тебя и Кайю? — Она криво улыбается и по-детски дразняще подмигивает. — Всё нормально же прошло?       — Нормально, нормально, — она смущается против воли. Отводит глаза, пока Сейран тянет ее за руку и играет с пальцами. — Всё хорошо, Сейран.       — Просто «хорошо»? — она все же обеспокоенно вглядывается в неё, — Точно всё нормально было? Боль…?       — Была, но терпимо, — ей действительно неловко, но часть ее хочет поделиться все равно, — Просто…       — Просто? — тянет Сейран, когда тишина затягивается.       — Просто…это не совсем то, что я представляла… Боже…не так, — она морщится, не находя правильных слов, — Просто я не концентрировалась на ощущениях, как нужно было, а скорее на том, чтобы перешагнуть это.       — Ты не должна терпеть это или…       — Нет, нет, я не терпела и хотела сама, Кайя дал мне выбор вначале, просто в этот раз это было скорее чем-то, что мне нужно преодолеть после Саффета, — она ненавидит кляксы жалости в глазах сестры, но продолжает без того, — Понимаешь, это было словно актом освобождения от него пусть и не окончательного. Это было скорее важно для меня с этой стороны.       — Но…тебе понравилось? Или…? — Сейран боязливо прикусывает губу и смотрит с неуверенностью.       — Наверное, — это было приятно, а если верить Сейран, то скоро и боль уйдёт, — Я хотела этого, и когда Кайя предлагал отступить, я настаивала, но…у меня есть чувство, словно я его частично использовала.       — Использовала? — Снйран теперь ничего не понимает.       — Чтобы преодолеть свою травму, мне думается и так об этом. — Едва ли это так, — она качает головой, — Ты хотела этого, сама сказала. Он хотел этого…тут нет ничего об использовании, Суна. Или ты думаешь, что поторопилась?       — Нет, — у нее начинает болеть голова, — Да… Нет, это бы случилось все равно. К этому шло и мне нравится Кайя, очень…и мы женаты…просто по большей части я была сконцентрирована скорее на том, чтобы удерживать Саффета и все ассоциации вне своего сознания, а не на нём или на процессе…и это же не правильно. Ты сама говорила, что тебя это должно поглощать до конца, что…       — Не сравнивай, Суна, пожалуйста, — Сейран решительно качает головой и ее глаза проясняются пониманием, — У нас с тобой…совсем разные случаи и разный опыт, одинаково все не должно быть. После…после той травмы, конечно, тебе нужно больше времени привыкнуть и открыться до конца. Может поговоришь с ним? Он же знает про…?       — Знает, знает, но…я едва понимаю сама, что со мной происходит, как мужчина сможет понять такое? И…это же может оскорбить его, он сделал все, что требуется, а я…я всё ещё такая и…       — Ну хватит, — Сейран решительно зла теперь, — Ты нормальная и то, что происходит с тобой тоже нормально. Если Кайя не сможет этого понять, то он пойдёт обратно к Нюкет. Хотя, я уверена, что он из всех людей поймёт. Иди сюда, — она раскрывает руки в приглашающем объятье и…внутри нее все успокаивается. Просто отступает и становится неважным.       Суна знала, что не проронит ни слова, пока не разберется сама и главное, не будет знать, что делать, чтобы преодолеть.

***

      Тело ломит от неестественно долгого сна. Кости буквально хрустят. Нехотя Тарык открывает глаза и потягивается на разворошённой постели. Голова ощущается слишком тяжелой, почти неприподъёмной с мягкой подушки.       — Блять… — тихо матерится он, уронив телефон с тумбы. Уже середина дня, судя по солнцу за окном, но вот какого именно дня — неизвестно. Первый раз он уснул почти на пятнадцать часов и проснувшись, только раздал указания по телефону и позвал доктора осмотреть его. Капельница, потом обезболивающие, какая-то дрянь из кафе неподалеку и он снова уснул, морщась от ломоты синяков.       Как же хуёво болеть, как же хуево чувствовать эту беспомощность и ограниченность.       С подозрительно опасным хрустом костей и суставов он таки добрался до ванны, чтоб смыть с себя противную вонь пота. Отражение в зеркале ни разу неутешительное: подбитое лицо с отпечатком вселенской усталости и ебаные гематомы по телу, как сувенир из Ирана. Спасибо, что без переломов хоть.       Горячая вода размаривает его ещё сильнее, но одновременно окончательно возвращает в реальность. Туда, где у него есть куча дел и пара сомнений.       Первым на очереди стоял Саффет. Бекир уже отвез его в учреждение для душевно больных, где за доплату ему покажут во всей красе, что его ждёт, останься он там на постоянном пребывании. Но даже если братец одумается и решится больше не идти против него, то веры уже не вернуть и ему нудно подыскать ему подходящую замену, чтоб оперировать киберсистемы компании.       После следовало проверить маму, что уже подняла на уши дом, волнуясь за Саффета. Тарык заранее готовился к скандалу. Отношения меж ними не улучшились с развода Суны, а Саффет своим нытьем только подливал масла в огонь. Но с этим нужно было покончить, потому что если прокурор таки найдет что-либо на них и дело по Нашиду пойдет полным ходом, ему нужны будут свидетели. А при нынешних отношениях…он не в чем не был уверен.       Ещё один момент беспокоил его сильнее прежнего. Тишина. Что от Ирана, что от Картала из Таблараши, что по данным Бекира был не последним человеком района. По отдельности эти проблемы были вполне преодолимыми, но навались все разом… Тарык опасался, что сломается под их гнётом. А значит нужно было действовать на опережение. А это опять же время и усилия и риски и…блять, он все ещё заебан всем этим и влезать в новое не хочется ни разу.              Последнее и самое неважное, наверное. Записи камер, что хранились у Ифакат. Их надо было изъять и как можно быстрее, чтоб хоть часть его мозга не была занята. А для этого ему нужна была Суна.       Её номер, под иным именем, разумеется находится поразительно быстро и считанные мгновения он нехарактерно мнётся, прогоняя, что скажет ей в голове. Вспоминая, что наверное у нее решаются дела со свадьбой с ее женишком, а может и уже решились и он оторвет молодожен от дела… Тарык решительно набирает номер, сгоняя неясные мысли. Эта дорожка скользкая сама по себе и ступать на неё он во всеобщем хаосе не намерен.       — Алло, Тарык? — Суна ответила тихим и обеспокоенным голосом буквально сразу.       — Саффет в псих больнице пока, — он бросает этот факт ей сразу, считая первостепенным хотя бы успокоить ее с этой стороны, — Не навсегда, на такое я не пойду, но пока он там…и после будет долго еще покладистым.       — Хорошо, — произносит она на облегчённом выдохе, улыбается так, что это даже чувствуется в голосе, — Хорошо… Я…Спасибо тебе. Это много значит.       Что-то вдруг бьет его по голове.       Сильно и наотмашь, когда всплывает простой факт того, что сейчас он буквально между братом и женщиной, выбирает женщину?       Да, Саффет не прав и ни разу не свят, но он практически упек его в психбольницу ради…чего ради? Наказание за непослушание?       Месть, за жалобы матери и деду, а значит за буквальное изгнания Тарыка из семьи?       Или лишь ради успокоения одной только женщины, с которой у них общее убийство и пару задушевных разговоров? Суна не была ему семьей, она не стала ему любовницей, так зачем же?       — Тарык… — из трубки доносится уже громче, — Тарык, ты тут? Ты слишишь меня? Все нормально?       — Да… — он запоздало отвечает и приваливается к спинке дивана, так и дойдя до спальни, чтоб одеться нормально, — Да…что ты говорила?       — Я говорила, что попробую достать записи с камер, просто не сейчас. Халис-бей поправляется, поэтому вряд ли Ифакат решит использовать их…       — Это не важно будет ли она использовать их, — прерывает он, всё ещё в смятении от всего, — Факт наличия на меня компромата уже нервирует. Достань эти записи вначале, пожалуйста, а потом забавляйся с женишком сколько хочешь.       Блять       Ему сразу хочется ударить себя по лицу, потому что тишина более, чем однозначна. Суна прочищает горло: — Я сказала, что достану записи, значит я достану записи и…разберусь сама, как мне тратить свое время. Спасибо, — слова выходят злым и чуть нервным потоком. Со временем, — думает Тарык, — Она научится огрызаться и резать словами по-настоящему. И эта простая мысль отдает чем-то приятно разрастающимся в груди.       — Пожалуйста, — в свободную руку попадает край плетеного пледа, что комом лежит на диване и Тарык, следуя старой, детской привычке мохрит края, — Итак… — он прочищает горло, — ты уже вошла в семью Корханов? Или есть шанс ещё таки поздравить тебя непосредственно на торжестве?       Суна тихо усмехается в трубку и секундно молчит, прежде чем ответить: — Да… в ЗАГСе приняли во внимание обстоятельства и расписали нас. Я теперь тоже Корхан.       — Хорошо, — он ругает себя, что не чувствует ни радости, ни облегчения, ни чего-либо похожего на положительную эмоцию. Единственная капля чего-то подобного так это то, что Суна сама выбрала своего женишка и он, судя по досье, образец примерного гражданина. — Поздравляю. Все же нормально, он не…?       Не как Саффет?       Тарык чувствует себя полным идиотом. В нем кипит странная злость с оттенком чего-то скользкого и неприятного.       — Все нормально, не беспокойся, — «не лезь» слышится ему. — Сейран попала в больницу. Она…ей лучше сейчас, но есть небольшое сотрясение.       А вот это неожиданно…неужели Ферит не смог сдержать гнева от ее ухода? Тарык удивленно присвистывает: — Не хило, как так вышло?       — Отец, — отвечает она с желчью и презрением, в которых можно утопиться. — Она ослушалась его. Едва не предала, уйдя их брака, где ей изменили и унизили. И теперь она никогда не в безопасность, отец найдет ее везде.       Он действительно не знает, что ответить. Суна ненавидит отца глубоко внутри, наверное всю ее семью, за то, что оставили ее тогда на растерзание Саффету, но одновременно с этим она бессильна перед ними и в час нужды пожертвует собой ради них…гнусная концепция.       — За такое могут посадить, особенно если найти хорошего адвоката, — предлагает он невзначай, пока заторможенный лекарствами мозг перебирает другие варианты.       — Тоже говорит и Кайя, вызвать полицию и снять побои, завести дело, но как я могу посадить родного отца в тюрьму? — она срывается, поднимает тон голоса звучит, как загнанный в угол человек. Поразительно похоже на нее в первые дни их сделки.       — Ты не можешь бежать от этого, Сейран не сможет тоже. Ты либо оставляешь все как есть, либо кладешь конец этому. Знаешь, по итогу, сдавать родственников в ограничительные учреждения не так сложно. Я уж знаю, могу дать пару советов, как облегчить совесть или ответить общественности…       Суна неэлегантно фыркает в трубку и почти смеется, пусть и чуть истерично: — Это просто ужасно. Шутить вот так.       — Но нашла это смешным, поэтому всё же не все так плачевно, — он чувствует, что переходит грань и делится пришедшей секунды назад мыслью. — Ну а побои снять надо, Суна…       — Я же сказала, что…       — Хватит перебивать меня, нашла привычку… — возмущается Тарык коротко, — Никто не говорит тебе сажать отца в тюрьму сразу. Сними побои, сделай копии и угрожай ему тюрьмой. Казым Шанлы не захочет гнить в четырехместной камере после вашего дома в Антепе или особняка Корханов.       Идея доходит до цели и мыслительный процес Суны он чувствует буквально через трубку. — Это грязное дело, Суна, правда, ты можешь сомневаться в моральности этого и твой праведный женишок наверняка не одобрит, но…это защитит и тебя, и Сейран.       — Почему ты думаешь, что Кайя не одобрит этого? — спрашивает она самый неочевидный вопрос.       — Я смотрел его досье, Суна, — признание выходит несколько стыдливым, — У него был проблемный отец, но…он очень законопослушный. Свидетельствовал против своей девушки, когда на нее было дело о продаже наркотиков, никогда не нарушал закон…он… хороший человек. Смотри, как на пистолет возмущался…вспомни, что шантаж в нашей стране не законен, это я тебе точно говорю.       Суна молчит, видимо укладывая в голову все, что он сказал. Тарык просто ждет, что она попросит этот несчастное досье, отрытое доверенным человеком. Его босых ног касаются красные лучи заходящего солнца и через мгновение он кряхтя подходит к панорамному окну, беря во внимание вид города. Недвижимость в этом комплексе пиздец какая дорогая, но какой же вид…       — Я подумаю над твоим предложением, — говорит она после долгой и давящей тишины. — Начинать брак с секретов — плохая затея.       — Верно, отсюда идет следующий вопрос, — Он мнется, подбирая слова, — Ты близка сейчас с женишком, наверняка в эйфории от влюбленности, но Суна…то, что было между нами, должно остаться таковым, помнишь?       — Конечно, я помню, — отвечает она напряженным голосом, в миг поняв о чём речь.       — Я серьёзно, Суна, это очень и очень…       — Серьёзно, я помню, Тарык, я часть этого тоже, — Суна шипит, словно они говорят в живую.       — Люди имеют свойство терять рассудок, влюбленными, Суна. Не важно насколько хорошо он будет тебя трахать, пожалуйста, молчи о том, что случилось. Это действительно…буквально жизненная необходимость.       — Тарык, — она в ярости и смущении, но вопрос слишком серьёзен чтобы сейчас беспокоиться об этом, — Это нелегко, вот так прятать все от него, но я буду следовать нашей сделке. Постарайся доверить мне хотя бы это хоть раз.       — Я не доверяю не тебе, Суна, ты… — он чувствует прилив мягкости и нужду произнести в слух хотя бы раз то, о чем он думал уже много месяцев, — Ты справилась со всем этим пиздецом лучше, чем я когда-либо ожидал, но у меня нет и процента той же веры твоему женишку.       — Тарык… — говорит она с тем оттенком, что он будет потом разгадывать.       — Просто думай головой, и тогда проблем не будет… — он хочет закончить эту странно выматывающую беседу. Распаренное после душа тело кже давно высохло и теперь сквозняк с кухни холодит кожу, что и так покрыта странными мурашками, что идут изнутри. — Помни про камеру и…поздравляю со свадьбой, будь самой счастливой. Ты заслуживаешь этого.

***

      Ферит едва не громит всю комнату и ее саму, когда Суна отказывается говорить, где Сейран.       — Суна, она всё ещё моя жена, — кричит он, стукая ладонью по трюмо в ее комнате. — Она одна и не в безопасности, как ты не можешь этого понять своим мозгом?!       — Она в безопасности, Ферит, с ней все хорошо, если ты действительно об этом волнуешься, — она уже даже не пятится назад, хватит с неё. В конце концов, она справлялась с людьми более опасными и не отводила глаз. А зятек давно нуждался в правде, — Но от меня ты никогда ничего не узнаешь. Увидишься с ней на разводе!       — Никакого развода не будет, — он кричит, как отчаявшийся человек, — Сейран моя жена и никто этого не изменит. Где она, Суна? Лучше уж тебе говорить…       — Иначе что? Иначе что, Ферит? — она трет виски, когда мигрень едва не валит ее с ног, головные боли стали появляться всё чаще, — Боже, ты совсем не понимаешь что ли? Твоя любовница…       — Она не…       — Мне плевать, всем плевать это не важно, потому что Пелин пришла беременной от тебя и ты знал об этом. На глазах у стольких людей ты так опозорил Сейран, не говоря уже о том, что ты лгал ей. Что ты разбил ей сердце своей ложью!       — Суна, если бы Сейран потрудилась меня выслушать…       — Она не обязана тебя слушать, ты растоптал её! Прекрати, наконец, вести себя будто ты непонятая жертва. Будто это все не твоя вина. — она выходит из себя, всё напряжение и сомнения дней наконец покидают тело с истеричным криком. Ей наконец, становится легче просто от этого маленького акта.       — В чем моя вина? В том, что молчал? Да, молчал, но только потому что Сейран не выслушала бы меня. Она бы сразу обрубила все связи, как и происходит сейчас! — он разводит руками и смотрит на нее словно она совсем идиотка. Ее подымает вцепиться ему в шею, а лучше взять его пустую беззаботную голову и бить о стену.       — Так это её вина? Что она не хочет слушать мужа, от которого забеременела женщина прямо во время их брака? Который ходит по клубам до сих пор и позволяет непонятным девицам целовать себя?       — Не в этом дело сейчас, я не позволял никому целовать себя, а Пелин…       — Конечно, есть детали, есть оправдания и причины… — она смеется зло и сквозь зубы, надсмехается, — Но уж извини, Сейран тебе не мама, и все твои бредни слушать не станет. Как и я. Уходи сейчас.       — Не смей думать…       — Проваливай, уходи отсюда, я сказала…       — Что здесь происходит? — Кайя появляется в дверях как раз, когда она почти бросается на Ферита. Сердце бьется, как в припадке, а дыхание ни разу не ровное. — Какого чёрта вы так орете?       — О…ну конечно! Рыцарь в сияющих доспехах вернулся совершать подвиги! Как хорошо! — Ферит находит новую жертву своего яда. — Вернулся от мамочки? Все напланировали? Как влить моему деду в уши больше яда? Нюкет хороша во лжи, браво ей.       — О чем ты говоришь? — Кайя напрягается мгновенно и этот факт записывается на подкорку сознания, — Как ты смеешь так говорить о моей матери? Выбирай слова, — он заводится мгновенно, словно к сухому сену поднесли спичку. — Она ни разу не врала деду, ни разу.       — Ну конечно…разве не это ее цель? Встать между мной и моим дедом, чтоб пихнуть и тебя? Чтоб из безродного лондонского оборванца, ты стал наследником Корханов? Не за этим ли вы приехали?       — Ферит, ты переходишь границы, прекрати немедленно и уходи из комнаты, — Кайя сбито дышит и едва держится. Накроет ли его та ярость, что он проявляет обычно в драках? — Дед не хочет тебя видеть, потому что твоя беременная любовница заявилась на мою свадьбу и опозорила эту несчастную семью на весь город.       — Ох…посмотрите на него, сама праведность, верно? Но знай, что вся эта ситуация…я все исправлю, и дед простит меня, а вот ты? Ты так и останешься бесполезным аппендиксом в этом доме. — Ферит смотрит на них с ложной жалостью, — Хорошего вечера, родственнички.       Мигрень накатила сбивающей с ног и она бессильно опустилась в кресло, а Кайя крепко ударил пару раз по стене рядом и с такой силой, что едва не посыпалась штукатурка. Этот момент тоже сохранился в ее голове, но пока Суна чувствовала себя слишком выжатой, чтобы говорить об этом.       Все давило и сужалось вокруг неё. Она чувствовала, как снова тонула во всём этом и как обычно не понимала, что с этим делать.       Она почти открыла рот, сказать о видеозаписях для Тарыка, когда в комнату громко постучали.       — Да? — ответила она, оправляя волосы.       — Госпожа Ифакат просит всех спуститься во двор встретить гостей, — говорит Латиф-бей едва приоткрыв дверь. — Это срочно.       — Мы сейчас подойдём, — говорит Суна деланно уверенным голосом, в душе желая послать всех к чёрту.       Кайя остается хмурым и замкнутым, не произносит ни слова, пока они идут. Через пару минут, как они вышли, во двор заезжает какая-то массивная и наверняка дорогая машина и Суна понимает, что вечер только начался.       Из машины показывается крупный мужчина в возрасте, тот, что недавно размахивал пистолетом и угрожал убить Ферита, а за ним, поддерживаемая незнакомой ей девушкой, появляется Пелин.       — И где же наше «добро пожаловать», Корханы? Так вы встречаете свою будущую невестку? — насмешливо и громогласно объявляет мужчина. Обводит всех их взглядом и шагает внутрь, плюя на отсутствие так такового приглашения.       — Здравствуйте, — неловко говорит Пелин, смея улыбаться своей змеиной, услужливой улыбкой. Рукой обнимает свой живот и так бережно гладит, что Суну начинает тошнить от всего этого. — Кайя…       Она мгновенно возвращается в реальность и с удивлением видит, как ее муж с трепетностью обнимает улыбающуюся Пелин, как давнюю подругу и обнажает ямочки на щеках в ответной улыбке.       — Как ты? В порядке? — он услужливо интересуется и держит ее за локти.       — В полном, — ее наклеенная улыбка ломается на секунду, но она снова возвращает себе радостный вид, — Кстати, помнишь мою кузину Пырыл?       Высокая, красивая девушка, что до этого что-то говорила водителю, наконец подходит к ним и молчаливо кивает присутствующим, но когда её внимание сосредотачивается на Кайе…что-то хищное, хоть и чуть удивленное мелькает в её выразительных глазах.       — Конечно, помнит, — отвечает Пырыл за Кайю со знающей улыбкой, — Как можно меня забыть, правда?       Кайя нервно усмехается на фоне неловких смешков, что прошлись по присутствующих и выглядит уже не злым и напряжённым, а скорее застаным врасплох.       — Здравствуй, Пырыл, давно не виделись, — все же отвечает он чуть нервозно с кривой улыбкой. — Как ты? Все хорошо?       — В полном порядке, — уверяет она с каким-то превосходством и едва заметно мажет взглядом по Суне, ей тут же хочется отряхнуться, — Буду ещё лучше. Идем внутрь, Пелин, становится прохладно.       А ведь вечер только начинается…