Притяжение

      Ифакат смотрит на неё секунду, вторую третью и…усмехается. Остро, недобро и не очень то напугано.       Зелень глаз практически полностью оказалась заволочена радужкой, придавая Ифакат по-хищному опасный вид. Но тут губы растягиваются в убедительно учтивой и едва не сочувствующей улыбке.       — Какой кошмар, весь этот стресс так повлиял на тебя, что ты едва не сходишь с ума? — Прохладная ладонь почти касается её лба, когда Суна отводит её от себя. Женщина смотрит с материнским беспокойством, наигранным, но отдающим отношением доктора к душевнобольному.       Держать лицо стоит дороже, чем когда-либо. Липкий страх проникает под одежду и оседает влажными мурашками по спине. Минутное везение кажется истощается.       — Но должна сказать такие бесчестные мысли и домыслы никак тебя не красят, — Ифакат сбрасывает маску также быстро и неуловимо, как нацепила. — Напротив, они могут только принести тебе проблем, — она снова усмехается.       Намек прост и прозрачен, хотя обычно женщина изящней. Суна чувствует, как ее уверенность и властность, что дала себя почувствовать секунды назад, тают как снег весной.       — И помни пожалуйста, что всё также может отразится на Кайе.       Ползуче предупреждающе глядя в глаза. Навязывая свою правду или предлагая шанс отказаться от своих слов.       Хотя только идиот будет думать, что подобное забудется или останется без последствий.       Короткие ногти все также вогнаны глубоко в кожу и Суна почти уверена, что сейчас, ближе, чем когда-либо, чтоб пустить свою же кровь.       Неуловимо, почти призрачно она чувствует безвыходность собственного положения.       Почти мираж, что легкой, тоненькой пелёночкой огибает глаза. Словно издевательством ей видятся те моменты, когда она сказала Тарыку прямо над трупом Нашида, что не будет ему помогать безвозмездно. С каким нечитаемым и явно взвещивающим выражением он смотрел на неё. Как долго тянулись секунды ожидания, пока обескровленные губы Тарыка не растянулись в развлечённой усмешке, а глаза не озарились удивлением и легким удовлетворение. Как на короткую секунду взгляд смягчился, словно подначивая и одобряя.       Ифакат по-птичьи склоняет голову в плечё с смотрит с испытывающем вниманием, явно наслаждаясь ее оторопелостью.       Такое противоречивое, но эффективное дежавю.       Секунда.       Вторая.       Третья.       На фоне ее тихого вздоха она почти слышит, как внутри неё что-то кликает. С тихим шелковистым звуком перенаправляется в другое русло.       Суна не закончена. Ифакат с позором выгонят если даже шёпот этой новости дойдет до ушей Халиса, а этим женщина рисковать не станет.       — Мне скорее интересно, как подобное отразится на господине Орхане, — она чувствует, с каким усилием получаются вдохи. Как легких словно не хватает, а мелкая дрожь волнения пробегает по шее, делая её менее уверенной.       Ифакат вздрагивает сама и не перестает улыбаться, нет, но её маска идёт тоненькими прожилками трещин. Суна не отступает в страхе. Не пока.       — Вас выгонят с позором, это очевидно, но Орхан-бей наследник и…       Ифакат предупреждающе хватает ее за предплечье и медля еще секунду тащит дальше по коридору, позволяя им найти большую приватность в туалетной комнате.       Запах хлорки и апельсинового освежителя воздуха щиплет нос с непривычке и Суна борется с желанием чихнуть.       — Что ты творишь? — шипит разъярённая Ифакат, — Ты вздумала играть со мной? Вздумала угрожать? Никто не поверит в твои бредни.       — Хотите проверить? — Суна удивляется собственной смелости и тягуче темному удовольствию от этой перепалки. Она чувствует, как пульс подскакивает выше нормы, а горячий, непривычный румянец растекается по щекам.       — У тебя нет никаких доказательств, а твои слова лишь пустой звук. Даже твоя семья тебя не слушает, чего уж говорить о господине Халисе… — Ифакат сладко, почти сочувственно шепчет с натянутой, сердобольной улыбкой.       Суна наверняка некрасиво поджимает губы, силясь справиться с горечью.       — У меня есть доказательства, — блеф и блеф отчаянный. Но вынужденный.       Ифакат всматривается в нее долгие секунды и усмехается.       — У тебя не может быть доказательств, — и увидев что-то ещё в ее лице, продолжает, — Их не может быть в принципе.       — Они и не нужны, — Суна путается, бросает линию с раскрытой ложью и переходит на новую. Не план А, так план Б. — Моих слов будет достаточно. Но если нет… Асуман тоже многое видела, пока жила в особняке. Уверена, в Греции ловит связь.       — Халис-бей вам не поверит, это абсурд, — защищается женщина, пока судорожно думает, чем заткнуть осмелевшую невестку.       — Может и нет, — соглашается Суна, мягко кивая головой, — Но этого будет достаточно, чтоб поселить в нем сомнение в вас, в Орхане…кроме того, стресс вреден для него сейчас, разве нет?       Суна чувствует, как начинают кровоточить десна, прихваченные зубами, а боль от впившихся в кожу ладоней едва не охватывает всю руку онемением.       — Но нам не обязательно доходить до такого, — мягко напирает Суна, возвращаясь к оригинальной задумке, — Мне очень нужны записи с видеокамер, которыми вы собираетесь или собирались угрожать Тарыку. Без копий. И тогда ваш секрет сохранен со мной.       — Записи? Зачем… — она с недоумением смотрит на неё и сканирует быстрыми глазами ее всю, словно стараясь приникнуть в голову, — Ты… Саффет… Почему ты помогаешь Тарыку?       Суна резко втягивает воздух ноздрями. Она и сама не знает до конца.       — Это не ваше дело.       Зеленые глаза Ифакат вдруг озаряются идеей и она распахивает рот во вздохе удивления.       — Неужели… — она издаёт негромкий смешок, что эхом отлетает от голых стен помещения.       Словно удар в медный диск.       — Какой уж была цена твоего развода? Потому что Саффет явно не хотел его, учитывая, как он вломился на твою недавнюю свадьбу, — глаза ее наполняются насмешкой и каким-то ироничным пониманием. С Ифакат сходит налёт страха и волнения, когда внимание переключается на нечто почти будоражащее её.       Суне не нравится резкое изменение. Суна чувствует, как липкая тревога накрывает ее словно ватное одеяло, стоит ей чутко ощутить куда именно клонит Ифакат.       — Неужели… — Ифакат тихо, неконтролируемо смеется, — Неужели ты легла с Тарыком, чтоб получить развод с его братом?       — Нет, — отрезает Суна, чуть громче чем нужно, — Вы выворачиваете всё лишь бы…       — Тихо, — слишком властно произносит Ифакат, — Знаешь, сразу после твоего возвращения к отцу мне стало интересно, как же так вышло, что одержимый тобой Саффет дал развод. Но что важнее, через несколько недель к нам обратилась женщина, что до этого была уволена из дома Ихсанлы по неясным причинам. Взять ее конечно не взяли, но за определенную плату она готова была поговорить о своем опыте работы у них.       Суна хмурится в непонимании и делает крошечный шажок назад, касаясь лопатками стены для ощущения хоть какой-то опоры.       Мозг быстро подкидывает не слишком уж давнее воспоминание, приправленное гудящим ступором и покалывающим пальцы ожиданием:       Комната, которую ей выделил Тарык, находилась ровно напротив его, но что важнее имела хлипкий, но замок и щеколду на двери. Всё это окутывало ее мнимым, почти призрачным чувством безопасности. Почти абсурдным, учитывая, что при усилии Саффет вполне смог бы справиться с ней.       Но он не пытался.       Ни разу.       Это настораживало и успокаивало одновременно.       Уже несколько дней Суна жила в постоянном ожидании. Следила, чтоб дверь была не только заперта, но и подперта чем-то. Прислушивалась к малейшему шороху в коридоре или за окном.       Но всё, что улавливало чуткое ухо — это копошения Тарыка в соседней комнате и тихие шаги молодой служанки, что аккуратно стучалась и спрашивала не нужно ли ей что-то.       Но при мысля о еде к горлу подкатывал ком тошноты. Не то так сказывался шок от…того, что они совершили, не то почти критическая нервность, что грозила перерасти в паранойю или шизофрению.       Резкий стук в дверь заставляет её подскочить на кровати напуганным кроликом. В каком-то неясном порыве она хватает почти пустой графин и опасливо заносит его над собой.       Стук повторяется, и в этот раз кажется на самом деле тихим и едва ли не незаметным, почти похожим на стук молоденькой служанки, что работает у Ихсанлы, но четче.       — Суна? — голос Тарыка заставляет ее облегчённо выдохнуть и тут же замереть при осознании, что с ним как раз надо напрячься. — Открой дверь, надо поговорить.       В глупом, пустом бездействии замирает она, скованная поволокой страха.       Что ему нужно сейчас?       Никто не приходил к ней днями, разве они не договорились обо всём?       — Суна, открой пожалуйста, — доносится с той стороны с надрывом и раздраженно усталым вздохом, — Если бы я хотел вреда тебе, то не спрашивал бы разрешения.       И он был прав. Никто на плохое не спрашивал разрешения, ни отец, ни Саффет.       Замок поддаётся не сразу, но как только между косяком и дверью появляется достаточно пространства Тарык тут же показывается в проеме, облокотившись на косяк.       — Давай сразу это разберём, — начинает он органично балансируя между дружеской поддёвкой и тоном начальника, — От сделки я не отказываюсь, Саффет к тебе не приблизится, а развод скоро начнет оформляться. Я прихожу исключительно по делу, но ждать под дверью не намерен. В следующий раз отопру замок своим ключом, хотя бы чтобы убедиться, что ты тут не повесилась на люстре.       И бесцеремонно вваливается в комнату, чтоб раздосадовано покачать головой на разворошённую пастель и сесть в жутко неудобное кресло у окна.       Свет от светильника отбрасывает неровные тени на его лицо, но даже при таком освещении Тарык выглядит изнеможённым и загнанным. Тёмная водолазка только обозначает общую бледность и понурость. Суна с неясным чувством вспоминает, что утром глядит в точно такое же отражение в зеркале.       — Дело с… — он коротко переводин взгляд с окна на неё, спотыкнувшись о слова… — сама знаешь чем — улажено, — начинает Тарык прочистив горло. — Окончательно. Что можно, я сделал, — И снова всматривается ей в лицо, словно ожидая реакции. — Если в течении месяца его не найдут и соответственно не выйдут на нас, то считай дело крыто.       Она должна была чувствовать небывалое облегчение, раскаянье или лёгкую радость, но в реальности был скорее ступор и какая-то рациональная пометка, что у неё есть шансы во всём этом.       — А если найдут? — она звучит чуть жестче и требовательней, чем есть. Но терять лицо нельзя ни в коем случае.       Тарык тихо хмыкает и легко играет бровями. Снова смотрит в окно, потирая подбородок рукой.       — Тогда, — он неопределённо ведет плечами и ленно усмехается, глядя на неё, — Тогда…фиктивно женимся, чтоб не давать показания.       Её накрывает не столько страх, сколько напряжение. Организм оказывается слишком вымотанным, чтоб проживать эмоции ярко.       — Шутка, — для уверенности он ей ещё раз кивает.       — Тарык, — его плоский юмор более чем неуместен. — Лучше бы этому не вскрыться.       Он на это лишь тихо смеется, и этот негромкий звук почти развеселённого человека ощущается слишком инородно и остро в их обстоятельствах.       — Действительно, — соглашается он и разворачивается корпусом к ней, опираясь на локоть, — Хорошо бы иметь невесту хотя бы желающую брака.       И как ни странно в этом несколько отупевшем и безразличном состоянии что-то кликает внутри и с языка срывается: — Судя по Сейран, для тебя это вообще не критерий.       Тарык коротко выгибает темную бровь и вдруг смеется. Действительно смеётся низким и чуть резковатым смехом, закидывая голову к потолку и обнажая беззащитное горло над воротом водолазки.       — Очень неплохо, — только после она поймет, что вероятна такая реакция ничто иное, как признак истерики и бешеного стресса, что в случае Тарыка выходил через смех. — Всегда знал, что за образом бессильного умирающего лебедя есть что-то ещё в тебе.       Тарык тянется в кресле, неловко выставляя ноги так, чтобы не упереться ими в кровать. Суна интересуется на периферии, почему он пришёл к ней сейчас. Почем рассказывает о положении вещей и не уходит сразу же. Ответа она не находит.       — Кстати, пора бы тебе перестать кошмарить моих работников, — добавляет он будто про между прочим.       — Что? — Суна чувствует неподдельное недоумение. — Кошмарить?       — Именно, — подтверждает он с невозмутимым видом. А потом добавляет смягчая тон, — Нурай думает, что ты пытаешься уморить себя голодом. И судя по твоему виду, она не так неправа.       Ей вдруг становится неловко за свое наверняка осунувшееся лицо и далеко не товарный вид.       — Это она тебе сказала? — часть её словно отогревается при мысли о том, что та застенчивая служанка, что не смеет поднимать глаз ни на кого из хозяев дома, обеспокоилась ею.       — Да…но у меня самого есть глаза. Я трупов живее тебя видел, — добавляет он, явно не подумав, просто вскользь. Ни разу не представляя, что перед глазами у Суны становится Нашид с расплывающимся кровавым пятном под грудью.       Но очевидным и более любопытным для сознания становится другое:       Зачем и при каких обстоятельствах Тарык видел трупы?       Насколько его дела предполагают видеть подобное?       Как сейчас он выглядит уставшим и истощённым физически, а не страдающим виной или сомнениями?       — Не сомневаюсь.       Тарык задерживает осознанный взгляд на ней ровно на секунду и, словно решает что-то своё: — «Не сомневаюсь» — он почти передразнивает её, — Суна, это был неочевидный намёк пойти и поесть. А в программе максимума, закончить со страданиями. Я не потяну возиться с ещё одном телом.       Суна лишь поднимает брови в непонимании.       — Я буду в порядке, — с убеждением кивает ему она. Это уже решено в женской голове. Суна выбрала идти дальше и быть в полном порядке. Просто чуть позже.       — Я не сомневаюсь, — тихо говорит Тарык, словно чуя, что говорят они о чём-то большим сейчас. — Но сейчас ты идешь со мной.       — Что? — она чуть пугается бодрой перемены в его голосе.       Тарык только встаёт с кресла и делает шаг в сторону двери.       — Спустимся вниз и поедим, — он нетерпеливо на нее смотрит. — А заодно я распишу тебе твой досуг на ближайшие недели. Иначе и правда рехнёшься.       И он абсолютно плюет на ее непонимание, выходя в коридор.       — Чёрт, — неожиданно для себя же Суна скомкано матерится и торопливо одевает тапочки.       Темнота и тишина дома настораживают и пугают. За эти дни обстановка комнаты и дверной замок стали эквивалироваться безопасности и худому, но спокойствию. Сейчас же Суна чувствует, как напрягаются мышцы в теле и обостряются рецепторы. Тарык ждёт ее привалившись к стене за поворотом коридора и, едва завидев её, продолжает путь на кухню. Как ни странно, чем ближе она оказывалась рядом с ним, тем больше уходила тревога.       Потом она будет размышлять, как именно и почему за такой короткий срок Тарык получил ее доверие, пусть и на подсознательном уровне.       Кухня Ихсанлы соответствует вычурности их особняка. Много, дорого и кричаще. Человек, который продумывал дизайн должен был быть слепым абсолютно бесчувственным к прекрасному.       Тарык включает свет над столешницами и щурится от него же.       — Айше, как добросовестная и внимательная работница, оставила мне… — он гремит стеклом в холодильнике, — …запечённые баклажаны. Какая умница!       Суна со смешанным чувством пустоты и удивления смотрит, как Тарык подцапает прямо рукой рулетик баклажана и кладет в рот.       — Подай тарелки, — бросает он ей из-за плеча, посмеиваясь, — Надо поесть по-человечески хоть перед тюрьмой.       Гора чистых тарелок после ужина стоит у раковины. Суна едва не роняет всю стопку, пытаясь вытащить две.       Уже разогретой еда приобретает потрясающий аромат и запёкшаяся корочка сыра соблазнительно отливает маслом. Желудок тут же сжимается в ожидании трапезы. Она оказывается была действительно голодной.       Они садятся напротив друг друга, не сговариваясь и, видя что Тарык больше заинтересован в содержимом своей тарелки, чем в ней, Суна наконец чувствует, как тревога ослабляет.       — Я начинаю сотрудничество с одной семьёй, чей бизнес состоит из производства вин, — начинает Тарык едва прожевав первые куски. — Хороших и дорогих вин. У меня есть два ресторана на набережной.       Ну конечно, — думается ей, — нужно же как-то отмывать нелегальные деньги.       — К каждому сорту вина прилагается описание его вкуса и процесс производства. Чтоб сомелье не был застат врасплох вопросами посетителей или просто для информации, — продолжает он и ловко забрасывает еще один рулетик в рот. Надо отдать ему должное, говорит Тарык только проглотив содержимое. Что-то, чем Саффет не всегда отличался. — Все на французком, конечно.       Пазл складывается.       — Мне нужно перевести это на турецкий? — спрашивает Суна, опережая его.       — Да, а ещё хорошо бы на английский, туристы, сама знаешь.       — Хорошо, я согласна, — это развлечет её хоть чуть-чуть.       — Очевидно. Завтра получишь бумаги, — Тарык кажется облегченным её согласием, что странно, ведь перевод для него сделать мог кто угодно. И результат профессионала был бы качественнее, но он кажется хотел именно ее вклада. — Может я передам через Айше, и пожалуйста, — он делает акцент на последнем слове и ловит ее взгляд через стол, — Покажись ей на глаза, не заставляй девочку просовывать листы под дверь.       Суна усмехается простой поддевки.       — Ты кажется привязан к ней, — между звоном приборов замечает она, — К Айше.       — Хорошая девочка, хорошо работает, — невозмутимо пожимает плечами Тарык, — Ей можешь доверять. В пределах нормы, конечно. А старухе Марьем — нет.       Суна с легким отвращением вспоминает строгую женщину с вечно поджатыми губами и пронырливым взглядом.       — Что с ней?       — Стучит на всех, — он поднимает палец в воздух и звучно сглатывает еду, — В моем детстве стучала и самому деду. Все хочу уволить её, но она крепко цепляется за юбку матери.       — Ну не велика потеря, — тёмные глаза следили за ней в столовой и явно судили, когда она вытаскивала руку из-под мокрой ладони Саффета.       Суна интересуется вдруг. Как именно Тарык объяснил ее местонахождение в доме. Как объяснил развод. Ведь что у его матери, что у самого Саффета, что даже у пронырливой служанки наверняка имеются свои догадки. Она думает как всё выглядит со стороны: жену младшего брата запирает рядом с собой старший брат, а потом объявляет, что они разведутся. Даже для ее неискушённого ума подтекст понятен.       — Что ты сказал своей семье о…всей ситуации? — Тарык вдруг неловко замирает над тарелкой. Секундно, после сразу возвращая самообладание. Жуёт запечённую Помидорку слишком тщательно и долго, явно продумывая ответ.       — Зачем тебе? — Версия очевидно не придумалась достаточно быстро.       — Потому что это моё дело, — настаивает она, — Потому что со стороны все выглядит…не очень правильно.       Тарык не прячет глаза от нее, как можно было бы ожидать от врущего человека. Напротив, смотрит предостерегающе и твёрдо.       — Я сказал им, что ты почти вскрыла себе вены от безысходности, что правда, и резко обретя совесть и сострадание, я решил положить этому конец и настоял на твоем разводе, чтоб наше имя не полоскали по городу, после твоих похорон. Последние не очень то правда, но именно из таких кусочков получается лучшая ложь, — то, с какой будничностью и простотой он этого говорил, ослабляло ее сомнения. — Но у всех есть свои мнения на это счёт.       Ну конечно. Теперь она еще и потаскуха.       — Я поняла. Но это же…       — Останется в этом доме. Распространяться никто не станет, репутация и остальная мишура…       Значит, что произошло у Ихсанлы, останется тут же. Ее это устраивает.       — Завтра кстати придёт доктор проверить твой бок.       Доктор Тарыка пугал её. Резкий, слишком внимательный и не ставящей ее слова ни во что. А ещё исполнительный едва ли не до каждого слова хозяина. Скажи он ему прирезать ее скальпелем на месте наверняка так и сделал бы.       — Все в порядке, воспаления нет, — рана у тазобедренной косточки теперь имеет только аккуратные, переделанные доктором стежки медицинской ниткой и небольшое покраснение. Суна думает насколько ярким будет этот шрам-напоминание.       — Не тебе судить, — обрывает Тарык с показательным звоном ножа о керамику, — Я как-то тоже сам себе врачом заделался…потом только к Всевышнему и обращался «Спаси, убереги, не дай сдохнуть»       Суна снова к собственной неожиданности усмехается. И тут же замирает понимаю при какой обстановке и с кем она расслабилась. Но Тарыку плевать. С какой-то стадии он видимо решил, что после того, что они сделали нет никакой нужды для смущения или границ. Словно пожав его руку той ночью, Суна перешла на какой-то особый счёт.       Но это ей кажется только на благо…?       — Только без глупостей, хорошо? — она от неожиданности вскидывает голову на него. Тарык косится на её предплечье, что задумавшись она сжала ногтями. Красные следы полумесяцы остаются на белесой коже.       — Нет, я не…не так, — Суна путается в словах, не зная, как выразить себя. Ей вдруг становится стыдно и неловко. За то, что почти решилась тогда на то, что почти решилась. За то, как сейчас малодушно позволяет своему сознанию и страхом взять верх, хотя дела ее обстоят в разы лучше, чем можно было ожидать. Ей даже становится неловко перед Тарыком, что наверняка ест сейчас с ней, потому что считает совсем уж нестабильной.       Какая же извращено всё это по итогу.       — Хорошо, — соглашается Тарык и снова же с этим мягким оттенком в голосе, что он все же пытается скрыть непринуждённостью. — Потому что смысла в этом не будет.       Словно суицид имеет практическое применение.       Суна закатывает глаза в легком раздражении.       — Ты ужасно циничен, — Суна откидывается спиной на стул и вкладывает руки на груди.       — Всего лишь прагматичен, — парирует Тарык, с легкой усмешкой на небритом лице. — Но кончать собой практически никогда не вариант. Гиперболизированный всплеск эмоций и бессилия.       — Да что ты? — ей вдруг становится обидно. Появляется желание ударить его головой о стол или просто кинуть тарелку.       — Я не говорю, что у тебя не было причин для этого, — он примирительно поднимает руки, но смотрит неотступно уверенно. — Но я этого не до конца понимаю. Лучше бы ты пошла с ножом на Саффета, чем на себя саму. Лучше бы сбежала, сестрица явно нашла бы тебе денег на первое время. Но так…нет, это не выход и никогда им не был.       И в его словах была доля правды. Накладывать на себя руки неправильно даже с религиозной точки зрения. Но не Тарыку читать ей морали.       — Ты ни черта не знаешь, — проблески гнева почти инородны теперь.       — Может быть, — легко соглашается он, едва не наслаждаюсь и этими примитивными эмоциями, — Но держи в уме, что если тогда у тебя были причины, то теперь и их нет.       — До следующего замужества, — всего лишь факт.       — Значит разыграй свои карты так, чтобы этого не произошло или, чтобы с мужем ты ужилась, — Тарык забирает тарелки и с шумом кладет их в раковину, знаменуя окончание их трапезы. — Ну или хлопни бедолагу, чтоб жить счастливой вдовой.       Она чувствует истеричные смешки подступающие к горлу.       — Главное не сдавать назад, правда, Тарык? Искать варианты, да? — припоминает она его же слова.       — Именно, — он кажется приятно удивлён. Его ленная, удовлетворённая усмешка видна даже при тусклом кухонном освещении. — Сдаться каждый дурак сможет, а вот выпутаться…тут нужен интеллект, хитрость, характер, что важнее.       — И ты думаешь у меня он есть?       Есть ли в ней что-то кроме кучи страхов, неуверенностей и болей?       Сердце внутри неё, словно принимается биться в новом ритме. Тарык медленно, почти вальяжно кладёт руки в карманы и опирается на столешницу позади. Смотрит на неё дольше, чем нужно для простого ответа. Сканирует и взвешивает всё в своем дьявольском разуме, чтобы произнести четко и тихо.       — Время покажет, Суна, такое не всегда очевидно, — он почти интимно смотрит ей в глаза и делает два шага по направлению к ней. Как в замедленной сьемке зрение внимание выцапает картинку его загорелой ладони на фоне светлого стола и после легкий наклон корпуса к ней. Не сильный, лишь чтоб ей не задирать голову. — Но из того, что видел я…всего в тебе достаточно, — она и не замечала, что задержала дыхание, — Иначе ты бы просто не протянула до этого момента.       Легкие снова заработали и чувствительные рецепторы учуяли дорогой, пусть и вывевавшийся одеколон.       И сидя вот так в вычурной кухне Ихсанлы, пока за окном начинает светлеть рассвет, а тело убитого разлагается в какой-нибудь канаве, Суна понимает, что Тарык с ней предельно откровенен сейчас.       И что большей похвалы он вряд ли может предложить. От этих простых слов и контекста внутри неё рассасывается все напряжение тревога. Она вдруг чувствует себя…лучше. Спокойнее. Чуть уверенней даже.       И понимает в разы четче, чем когда либо:       Суна Шанлы ни разу не закончена. Она все преодолеет. Пусть и не сразу.       Воспоминание смаргивается, снова концентрируя её на ехидной Ифакат.       — Так она сказала, что их недавняя невестка настолько не взлюбила мужа, что обратила внимание на его старшего брата, что перед своим уходом несколько недель жила в соседней от него комнате, куда никого не пускали, — Ифакат делает медленные шаги в ее сторону и почти загоняет в угол.       Суна дышит через нос, пытаясь уцепиться хоть за одну связанную мысль.       И цепляется.       — Это сплетни старой, обиженной на увольнение, служанки, которую уже никто не наймёт, — она сбрасывает руки Ифакат и борется с желанием отряхнуться. — Это всё не имеет смысла, потому что Кайя в это в жизни не поверит. Особенно, когда Тарык опровергнет это.       Черты лица Ифакат ожесточаются. Она принимает ситуацию.       — Орхан тоже всё опровергнет, — защищается она.       — Конечно, но это подорвет доверие Халиса к вам обоим, он стал очень мнительным в последнее время. Разумеется, у вас нет желания разбираться со всем этим сейчас. Или отбиваться от госпожи Гюльгюн, что и так имеет свои подозрения.       Суны вдыхает глубже и чувствует уверенность, что может кончится в любой момент.       — Мне нужны записи с камер. Чем быстрее, тем лучше, — подытоживает она, когда Ифакат смотрит на нее с пеленой задумчивости. Словно производя расчёт. — Меня не интересует ничего больше, поэтому мы забудем об этом.       — На пока, — прибавляет она для себя, думая, что неплохо было бы достать фото или видео для реального компромата. И тут же чувствуя смятение от своих же мыслей.       Суна торопливо выходит из туалетной комнаты, надеясь, что до хлопка двери, Ифакат не придумает какого-то кардинально меняющего игру хода.

***

      Холл больницы, где обосновались остатки Корханов встречает ее гулом голосов.       На удивление она замечает, как Кайя и Ферит о чём то шепчутся и судя по страдальческому выражению лица последнего, тема явно не из приятных. Нюкет косится на них с долей беспокойства и напряжённости даже когда заканчивает беседу с врачом.       Кайя словно чуя её присутствие поднимает кудрявую голову и цепко ловит взгляд. Смотрит с вопросом и беспокойством, что особенно драматично смотрятся на фоне его уставшего лица. Суна ободряюще кивает ему и указывает в сторону дивана, где садится Нюкет. Кайя лишь выгибает бровь в вопросе и неверии одновременно и ободряюще улыбается ей уголками губ. Мягко и тепло. Довольно.       — Госпожа Нюкет, — обращается к свекрови Суна с должной осторожностью. Как только под ней проминается диван женщина тут же бросает колкий взгляд. — Что-то слышно о Пелин?       Это всё не больше чем акт вежливости попытки примирения. Ради Кайи, которого эта размолвка всё же гложет. Ради самой себя, ведь в лице Нюкет можно найти союзника или хотя бы человека нейтрального к ней.       Нюкет переводит глаза на врача, что теперь уводит в сторону Ферита, и игнорирует её.       Как на зло вспоминаются ее вполне осознанные слова:       Деревенщина.       Бесхребетная простушка.       Она разжалобила тебя, мой сердобольный сын?       Пустоголовая.       — Что сказал врач? — настаивает Суна, проглатывая горечь.       Нюкет вперивается в нее раздражённым взглядом и поджимает губы не то в досаде, не то в отвращении.       — Что ребёнок Пелин мёртв, — Суна резко и коротко втягивает воздух через нос, чувствуя тяжесть в животе. Мёртв, этот ребёнок мёртв. — И теперь борьба идет за жизнь самой Пелин.       За жизнь Пелин.       Громкая, бесчестная, хитрая змея Пелин может умереть сегодня.       Только Суне она уже не кажется такой плохой.       Ее охватывает…страх. Тщедушный страх перед всем этим. Потому что она ругала Пелин. Она называла этого ребенка доказательством греха. Она судила и ненавидела её. Винила за всю боль Сейран. Неужели её пустословие всевышний воспринял серьезно?       Она думает о маме Пелин, что наверняка теперь задыхается в слезах и ужасе, о бешеной Пырыл, о Нюкет с задушенной болью в глазах, и даже о Кайе, что еще не знает, но потом равнодушным не останется.       — Как у тебя хватает стыда изображать что-то здесь? — вдруг зло шипит Нюкет и насильно отнимает ее руку от лица, — Словно я не видела злобу в тебе. Словно я не видела, как ты молилась лишь бы с Пелин что-то случилось и она ушла дом, уступив место твоей сестре. Словно не ты смотрела на неё с отвращением.       Нюкет зла. Действительно зла. Суна чувствует беспокойный узел внутри и легкую тошноту. В глазах копятся слезы. Все ее охватывает какая-то беспомощность и стыд.       — Оставь этот театр для моего наивного сына, — Нюкет напирает сильнее, желая выплеснуть свою боль, — Может он поверит в эти пустые слезы.       — Я… — словно маленькая девочка, что бранилась тетей Суна чувствует нужду оправдаться. Но одновременно с этим появляется желание одернуть Нюкет       — Ты, — женщина делает акцент на местоимении, — не просто бесхребетная идиотка, но еще и лицемерка. Кайя и понятия не имеет куда вляпался. И снова эти слова и снова они бьют точно по цели. Аккуратное качание головой от мамы, когда Суна подростком выбирала слишком вычурное платье. Смешки Сейран, когда она говорила, что на вкус Суны заведение они подбирать не будут. Нюкет сейчас.       — Неужели нечего сказать? — продолжает злорадствовать женщина.       Она всё преодолеет. Суна глотает ком в горле.       — Есть, это не моя вина и срываться на мне не надо, — голос подводит её. Дрожа от болючей тяжести в горле, — Я понимаю, вам больно и…       — Ничего ты не понимаешь своим маленьким мозгом. И последствия своих действий не знаешь. Только слезы льешь, прикрываясь праведностью. Только никто в это кроме Кайи не верит. Иншаллах и он скоро раскроет глаза.       Грудную клетку сдавливает напряжением, а челюсти сходятся сильнее сами собой. Предохранитель слетает с тихим щелчком.       Суна ближе пододвигается к свекрови и плюет словами прямо в лицо.       — Кайя и так смотрит на меня во все глаза и его всё устраивает. Идите к черту, госпожа Нюкет.       Она пыталась. Действительно пыталась. Но этого не всегда достаточно       Суна встает и уходит в коридор, торопливо цокая каблуками.       Дыхание неровное и поверхностное. Сердце бьется сильнее нормы и Суна понимает, что именно сейчас скорее всего выплеснется все эмоциональное напряжение этих дней.       Пелин. Пырыл. Казым. Сейран. Кайя. Мама. Тарык. Нюкет. Асуман.       Тут и умом тронуться можно.       И где-то на третьем задушенном всхлипе, её разворачивают от недавно окрашенной стены. Руки оплетают ее плечи и спину быстрее, чем она ориентируется и первым инстинктом отбиться или закричать. Но через мгновение она узнает непослушные вьющиеся волосы и коротковатую кожанку.       — Я рядом, — говорит он надломленным голосом. Видимо и он услышал про ребенка. — Все будет в порядке. Успокойся.       Суна плачет. Всхлипывает слишком остро, почти болезненно. Дает себе ровно три минуты на эту слабость и наслаждается ласковыми поглаживания на спине и плечах. Теплыми мурашками, что идут по коже от этого. Слезы смывают в спешке нанесенную тушь и жгут глаза химикатом.       Кайя прижимается к ней сильнее, едва ли не по-детски отчаянно цепляется за неё. Суна пытается унять легкую, почти фантомную дрожь по пальцам и вдыхает глубоко воздух. Парфюм Кайи уже осел, но и теперь заполнял нос островатым, четким запахом с примесью спирта. На сегодня это ощущалось как стабильность, как оплот здравомыслия.       Через десять минут они вернутся назад и сядут близко близко на диванчике в углу.       Через полчаса к ним выйдет врач занимавшийся Пелин и скажет, что состояние госпожи Йылмаз стабилизовалось и она будет в порядке.       Кайя положа руку на сердце облегченно выдохнет и обнимет в неподдельной радости сначала ее, а потом и подоспевшую мать, выглядевшую уже чуть лучше. Потом Нюкет скроется вместе в врачом, чтоб поддержать Зеррин       А Ферита приведут позже. С лошадиной дозой седативных, ведь мертвый ребенок, с нормальным для пятого месяца развитием, окажется действительно его.       Только позже Суна узнает, что Ифакат каким-то образом убедила главного врача оформить бумаги так, чтобы никакого отношения к Корханам ребенок Пелин не имел. А срок выкидыша оказался более поздним. Ведь брошенные Пырыл в гневе слова угрозы таки осели в расчетливой голове.       В тот вечер Кайя закроется в себе и ляжет спать сильно раньше обычного, перед этим попросив у неё ее таблеток, что она пила после развода. — Что-то не так? — плоско поинтересуется Кайя со своей половины кровати.       — Нет, все в порядке, — ответит Суна, решив, что вероятно пила таблетки дольше, чем думала, ведь вместо половины баночки останется лишь треть.       — Иди сюда, —Кайя приглашающе хлопает по матрасу возле себя. И будет терпеливо ждать пока она в непреодолимой нужде вдруг натянет плотные носки до щиколоток и задернет шторы.       Кайя уснёт через долгие минуты, когда беззащитно устроит голову у нее на плече и окажется убаюканным мягкими касаниями по голове.       Суну же мысли будут преследовать почти до утра.

***

      Ощущение ворса кистей щекотит нос с непривычки, а лицо ощущается, словно закованным в маску, но Сейран старательно давит инстинкт почесаться или чихнуть, пока молодая визажистка колдует над ней.       — Еще пару штрихов, госпожа, — говорит она уже третий раз, но когда Сейран открывает глаза всё раздражение улетучивается.       Ее взгляд больше не кажется по-детски распахнутым и наивным. Теперь он глубже и драматичней. А чётко очерченные губы придают ей строгости и твёрдости. Это ново для нее, но для случая подходит.       На основной площадке уже настроили свет и даже развернули все камеры под десятками углов.       Молодая женщина, что будет брать у нее интервью ободряюще ей улыбается и указывает рукой на кресло напротив себя.       — Прошу присаживайтесь, — говорит она громко и четко, — Вы не потребовали предварительный список вопросов, но сейчас у нас есть пара минут, поэтому…есть ли темы, которые вы сегодня обсуждать не готовы?       Вопрос ставит ее в ступор. Будет ли она утаивать что-то о Корханах, чтоб не уничтожать их репутацию на корню? Нет. Им суждено гореть. Но в остальном…       — Я не против быть откровенной с вами, — отвечает она, когда пауза затягивается, — Но не спрашивайте совсем уж личные вещи. Интервьюерша чуть хмурится в непонимании, когда Сейран спешит пояснить.       — Хорошо, давайте так, если вопросы будут заходить слишком далеко, то я остановлю вас и вы это вырежете.       — Конечно, — с готовностью отвечает собеседница, — Как вам угодно. Значит мы можем начинать?       Сейран кивает, вежливо улыбаясь на камеру. Назад уже не повернуть.

***

      Время словно замирает в доме. Едва тянется словно тугая жвачка. Никто ничего не говорит, но и так никогда не радостная атмосфера в доме сгущается сильнее.       Даже то худое притворство, что всегда выручало лихую семью теперь ощущается совсем тонким и ветхим, словно проетое молью покрывало.       Никто не говорит ни слова. Никак не комментирует.       Но смотреть на места Пелин и Пырыл не смотрят.       Не замечают много дней небритого Ферита, у которого запах перегара переселяет аромат дорогого одеколона.       Наверное впервые за годы все оказываются объединёнными. Пусть и лишь общей скованностью.       Суна прячет все в задворках сознания, не до конца понимая, что с собой делать и как преодолеть ворох противоречивых мыслей.       Вместо этого она начинает думать о делах насущных. Концентрирует свое внимание на вещах безопасней для ее хрупкого душевного покоя.       Например на Сейран, которую официально выписали с больничного. Позавчера Суна ездила к ним с Эдже на квартиру. Аккуратно поменяв двое машин такси.       Новое место жительства Сейран не поражало ни размерами, ни ремонтом. И после роскоши Корханов или даже простора их Антоновского дома Суна чувствовала некоторое смятение.       — А горячей воды нету? — из обоих краников шла только холодная.       — Нету, — кричит Сейран с кухни, гремя чем-то, — Мой так.       Так и помыла. А потом Сейран решила между лукумом и черным чаем скинуть бомбу замедленного действия.       — Я кстати кое-что сказать тебе хотела, — бормочет Сейран едва ли не в ободок своей чашки. Они пьют второй заварник чая и только сейчас сестра зреет, чтоб признаться в чём-то.       — Давай, а то я уже бояться начинаю, — выдыхает Суна, чувствую, как наконец обстановка проясняется. По телефону Сейран звучала обеспокоенной и словно бы провинившейся. А ей оставалось лишь догадываться, в чем именно.       — В общем, помнишь интервью, которое дали Ферит и Халис?       Кайя тоже был там.       — Конечно, тот еще маскарад, — с долей недовольства проговаривает она.       — Именно, — оживленно кивает Сейран, едва не снося чашку со стола в жесте возмущения, — Сплошная ложь. Они всё вывернули себе на пользу. Оболгали меня, лишь бы прикрыть Ферита и собственную репутацию! Оставлять это нельзя!       Суна в миг чувствует напряжение. С медленным, скептичным вздохом она спрашивает: — Сейран, я немного волнуюсь…ты же не решила заниматься правосудием сама?       Это будет крахом. Что бы не сделала Сейран, скорее всего это что-то радикальное и масштабное. Неостановимое, прямо как её гнев. И видя ее горящие глаза, её аккуратный, будто бы извиняющийся тон… Суна просто знает, что они влипли.       — Сейран, что ты сделала?       — Ты спрашивает таким тоном, словно всё уже плохо, — почти обиженно отзывается она.       — Сейран, — имя срывается чуть громче нужного, — Что ты сделала, пожалуйста, пока у меня ещё бьётся сердце.       — Я дала интервью.       Кто-то перерезает веревку и груз резко падает с пронзительным свистом, чтоб приземлиться небывалой, острой тяжестью в желудке.       — Что? — собственный голос не подводит, звучит тихо и низко.       — Я дала интервью, где рассказала о том, что на самом деле происходит в доме Корханов, — Сейран поднимает на нее глаза и смотрит без недавней неуверенности. Скорее как человек решивший стоять до конца.       Поразительное сходство с Казымом. Потом Суна подумает, похожа ли она на него в такие моменты. И решит, что да. Особенно в гневе или желании выжить на лучших условиях. Отец нависает над ними дьявольской тенью.       — Что? — речевой аппарат не находит ничего лаконичнее. Сейра к счастью всё понимает и дает вожделенные подробности.       — Я рассказала про нашу жизнь в Антепе, про то, как сначала тебя, а потом меня выставили на продажу, как прошла моя свадьба… — Сейран всё говорит и говорит, перечисляет с легкостью, с которой методично забрасывают пригоршни земли в могилу. —…о Пелин и даже об отце.       — Великий Аллах… — всё казалось какой-то сюрреалистичной картиной с сотней ярких цветов, что калейдоскопом вызывают тошноту. — Ты…они не оставят это просто так.       — Нет, — соглашается Сейран и наливает ей воды, — Но этим я обезопасила и нас.       Язык почти порывается сказать, что этим она их только подставила.       — Как именно? Наоборот теперь они просто так тебя не отпустят, а я же живу в этом доме, Сейран, — ей почти хотелось плакать.       Лицо сестры вмиг изменилось, и с секундным колебанием она встала с места и опустилась на корточки перед ней.       — Суна, — она взяла её руки в свои, — Я рассказала об избиениях отца и о том, что он может причинить вред нам обемим. Чтобы если что-то случилось он был первым подозреваемым.       Суна вздыхает с усталым смехом, почти поражаясь наивности сестры, хоть и на маленькую йоту соглашаясь с ней.       — А ещё, я четко указала вначале, что пришла на интервью в секрете…им не в чем будет тебя обвинить, — Она выглядит убежденной и очень старательно пытается переманить и ее на свою сторону.       — К тому же я молчала о Халисе. Практически. О том, какой он гнилой узнают и сопоставив наши версии. Ферит же… — она недобро усмехается, — Он больше и имени не посмеет произнести своим ртом.       Суна молчит, судорожно просчитывая возможные выходы из всего этого. Или последствия.       — Я ничего не говорили про Кайю и тебя, — добавляет сестра, — Вы в безопасности.       Суна горько усмехается. Безопасно она себя уже давно не чувствовала.       — Боже, у меня аж разболелась голова, — в виски знакомо начало отдавать болезненной пульсацией, — Что тут, что в особняке не передохнуть.       — У меня где-то были таблетки… — Сейран садится прямо на пол и тянется к дверной ручке, где висит сумка. — А что там происходит? Пелин и Ферит не могут определиться с именем?       И вот тут её ошпаривает пониманием, что Сейран не знает. Суна ей не сказала. Никто ей не сказал. А надо было.       — Сейран, — зовет она.       Сестра прерывает копошение в сумке.       — Пелин потеряла ребёнка. Сейчас она в больнице.       Она видит короткую дрожь в шее, одеревенелость мышц и калейдоскоп неверия и страха.       — Потеряла? — переспрашивает Сейран тонким голосом. — Боже…       Их сковывает общим, почти скорбным молчанием.       — Это ужасно… — любовница мужа или нет, мертвый ребенок это неподъемный груз, — Пелин в порядке?       — Будет, я не знаю насколько скоро. Она потеряла много крови.       — Хорошо…что поправится, я имею ввиду…       Скованность не покинула их ещё долго. Но по суетной искорке в глазах сестры Суна поняла, что что-то ещё родилось в её неугомонной голове.

***

      Четверг, помеченный в голове курсивом, подобрался с неумолимой стремительностью.       Суна помнила, как старалась не нервничать заранее в понедельник.       Как с трудом перебарывала себя во вторник.       И как в среду проволочилась всю ночь так, что Кайя едва не проснулся от её мельтешении.       — Ты кажешься обеспокоенной чем-то, — аккуратно замечает он на утро четверга. Суна любуется его взъерошенными и дезориентированным видом, — Ночью ворочалась ещё…всё нормально?       Суна лишь продолжает неустанно водить отправителем по рубашке с непропорционально большим воротником.       Как только ей начинает казаться, что она полностью привыкла к его более чем необычному стилю, Кайя вытаскивал из недр своего не полностью разобранного чемодана очередное воплощение сумасбродного дизайнера. Даже почти нейтральный пастельно розовый цвет, что к слову ему очень идёт, пусть и в противоречивом смысле, не делает вещь менее…экзотичной.       Расспросы…несколько обескураживают. В последние дни они мало говорили. Кайя казался запертым в своих противоречивых мыслях. Он поглядывал за Феритом и несколько раз помогал ему добраться до комнаты, когда тот приходил слишком пьяный, чтоб подниматься в одиночку. Препирался с Нюкет, что была решительна в своем намерении выйти замуж. Не раз она заставала их что-то яростно обсуждающих. При этом ее свекровь выглядела наполовину взволнованной их разговором.       И вот сейчас он сонно трет глаза и зевает в кулак, параллельно смотря что-то в телефоне.       Это утро ощущалось спокойно и почти безмятежно, несмотря на ее волнение. И Суна почти видит, каким скандалом оно омрачится, если она скажет, что думает ночами о Тарыке и его делах в отцом.       — Да… — но в просто ложь не пройдет в этом случае. Суна вмешает туда и правды, — Я все думаю о Сейран. Это интервью…у нее еще и экзамены…не выгонят же ее по просьбе Халиса, верно?       — Конечно нет, — хмурится Кайя и качает головой. Прядь волнистых волос, что до этого топорщилась к верху, делая его похожим на воробья, теперь падает на лоб. Суна почти тянется убрать её, — Как ты себе это представляешь? Сейран же поступила, она теперь студентка там, по бумагам, все официально. Чтоб ее выгнать нужны большие основания.       — А они их не получат, — заканчивает Суна с кивком самой себе. — Сейран ведь всё сдаст, она у меня умница.       Кайя кивает с мягкой задумчивой улыбкой, ощущая энтузиазм в ее голосе, и поднимается с кровать с характерным хрустом костей. Почти комичным.       Сначала она чувствует его руки ведущие по локтям, скрытыми тонкой тканью пижамы, потом его тело влезает в её личное пространство и обдает теплом лопатки, а после его голова ложится ей на плечо. Это новый вид объятий для неё. Она чувствует себя чуть дезориентировано с непривычки. Особенно, когда его ладони находят её и крепко переплетают их пальцы, буквально лишая её движений. Но Кайя только дышит ей в ухо, явно наслаждаясь касаниями без посторонних мыслей.       Всего лишь касания, пусть и в такой странной позе.       — Я не спрашивал у тебя никогда… — начинает он со смешком, — Что явно не соответствует образу идеального мужа, но…а ты хотела бы пойти учиться?       — Я? — Суна чувствует, как даже мысленно чуть спотыкается. Пойти учиться в университет как Сейран? Проводить бессонные ночи за учебниками?       Мысль кажется неясной, далекой и несколько настораживающей. Она малодушно желает подумать об этом позже. Взвесить и обглодать до кости, но со лишь временем.       — Я… — она почти говорит, что не думала об этом или что не очень-то заинтересована, как вспоминает, что Кайя из другой среды. Что наверняка все его предыдущие девушки были с образованием, карьерой и амбициями. Что Кайя так оценивший желание Сейран учится наверняка ждёт от нее подобного?       — Я просто думаю, что тебе может быть скучно сидеть сутками в особняке и мериться строгостью взгляда с Ифакат, — он целует ее в плечо в ласковом жесте. Суна хмурит брови, чувствуя в этой беседе ни что иное как намёк.       — Мне нравятся языки, — пытается реабилитироваться она. Не так много людей знают три языка, верно? С языка почти срывается уязвимое «А в детстве хотела стать танцовщицей». Но ей кажется это совсем уж глупым теперь. — Я думала записаться на курсы арабского.       Язык Пророка и большинства соседей Турции. И звучит серьёзнее французского.       — Арабский? — Кайя смакует слово на языке, — Это очень перспективный язык.       — Да, но весьма сложный.       — Ну, я уверен, что моя умная жена справится с ним в два счёта, — он звонко целует ее в щеку. Раз, второй, третий, чуть крепче сжимая ее руки и плотнее прижимая к себе.       — Всё, всё, ты опоздаешь, — ей хочется остаться одной и перебороть эту выбитость из колеи. Обдумать все снова.       — Она еще и ответственная! Золото, а не жена! — веселится Кайя, наконец отпуская её.       С громким выдохам она провожает закрывающуюся в ванную дверь и прислушиваясь к себе, чувствует, что этот день будет в разы сложнее, чем предполагалось.

***

      К обеду, ее взвинченность достигает предела.       Даже стакан чая остается недопитым.       Все мысли вертятся вокруг отца и Тарыка, что через несколько часов встретятся для ужина.       Ей хочется попросту выключить голову.       Она отчаянно чует, что что-то случится на этом ужине, что-то, что поменяет не просто козырную карту, а всю игру.       И что ей надо быть там даже если она не сможет ни на что повлиять. Чтоб хотя бы знать и понимать наверняка.       Но Кайя ни за что не согласиться отвезти ее к отцу. Тем более, если там будет Тарык.       И несмотря на понимание глупости и нелогичности этой задумки, Суна все равно чувствует, что вслед за мыслями в квартиру с панорамными окнами тянется и тело.       К счастью или сожалению, Аллах видит ее метания и великодушно избавляет ее от этих мыслей, даруя повод для других. В разы более истощающих. Повод в высоких ботфортах и дизайнерской кожанке.       Суна ее скорее чувствует, чем видит.       Словно зверь по следу выходит в дальний коридор на первом этаже и уже там чувствует запах непомерно дорогих духов. Потом слышит: низковатый голос четко отбивающий каждый слог.       — Что значит «нужно разрешение»? Это моя комната, пусть и бывшая и там мои вещи.       — Я не могу открыть вам пока не спрошу у госпожи Ифакат, — обычно звонкий голос служанки сейчас едва не прерывается на резковатых вздохах. — А она в…она уехала или…я не знаю, когда она будет, но вы…вы можете подождать или…       — Я не буду ни ждать, ни заезжать другой раз, — Пырыл непреклонна и уже порядком раздражена, — Вы немедленно откроете мне и мою комнату, и комнату Пелин. Там остались наши вещи.       Суна раздумывает с минуту прежде чем ступить на арену с тонким стуком набойки каблука.       — Айшен, открой пожалуйста дверь, — Суна придаёт властности своему голосу, но старается мягче смотреть на стушевавшуюся служанку. — Госпожа Пырыл права, им нужно забрать вещи из этого дома.       — А вот и новая невестка, — будто дивится Пырыл, но лишь секундно, — Ну откройте же дверь, послушай вторую госпожу, мое время не бесплатно.       Айшен с еще одним неуверенным взглядом на Суну все же отворяет комнаты и уходит по коридору в сторону кухни.       Пырыл без раздумий ступает в комнату и, когда Суна уже думает ретироваться добавляет из-за косяка: — Постой, пожалуйста… — Пырыл коротко роется в своей совсем не большой сумочке и вдруг протягивает ей флешку, — Передай это Кайе, хорошо? Я его вряд ли застану.       И сунув несчастный пластик ей в ладонь, заходит внутрь.       Суна тупо смотрит на серебристый девайс с характерными инициалами К. С. написанными перманентным маркером на корпусе.       Унизительные догадки и сомнения невольно закрадываются в голову и как на зло она вспоминает, что в последнее время он частенько задерживался на работе.       Неужели…?       Его интерес к ее образованию вдруг приобретает еще более мрачные краски. Это был не просо намек, а намёк с подтекстом? Я хочу себе умную и интеллигентную жену с дипломом. Ты не соответствуешь. А вот Пырыл с каким-нибудь кембриджским образованием, проплаченным папочкой, — вполне.       Суна чувствует глухую злобу на них всех и бездумно ступает за Пырыл в комнату, желая узнать наверняка.       — Зачем ты даешь мне это? Откуда у тебя или Пелин флешка моего мужа? — Пырыл картинно медленно кладет стопку какой-то одежды из шкафа в спортивную сумку на кровати и только потом поворачивается к ней с насмешливым и чуть удивленным взглядом.       — Потому что мы все втроем устраиваем оргии в больнице, разве не ясно?       Она могла бы покраснеть до кончиков ушей, не будь столь шокирована.       Но тут у Пырыл вырывается смешок и все ее вызывающее лицо вдруг превращается в развеселённое.       — Ты бы видела себя, честно, — она едва не хохочет, пока возвращается вещам, — Успокойся, Кайя принес Пелин наши фотки из Лондона… — она вдруг на секунды становится грустной и задумчивой, — Ей нужны все позитивные воспоминания без Ферита, что можно.       — Вы были хорошо знакомы в Лондоне? — несмотря на облегчение от опровержения, Суна, как самая канонная Алиса, ступила по следу загадочного прошлого Кайи.       Пырыл с вопросом и некоторой дымкой сомнения смотрит на неё. Задумчиво укладывает остаток вещей в сумку и не очень-то элегантно тащит ее в другую комнату предлагая ей следовать за ней.       И Суна следует. Потому что вечно беспечная Пырыл сейчас замолкает и действительно думает. А заверения Кайи звучать все глуше и глуше.       Комната Пелин осталась в некотором беспорядке и если принюхаться, то можно еще уловить аромат цветочных духов.       Пырыл проворно вытаскивает чемодан из-под кровати и распахивает его с почти стойческим выражением лица.       — Она даже не разбирала его полностью. Думала, что переедет к Фериту или получит комнаты Асуман, как будущая мать внука Корханов, — Пырыл с горечью плюётся словами и начинает методично сдергивать с вешалок бесформенные кофты и платья, опусташать ящики для белья и собирать баночки кремов с трюмо.       Когда Пырыл почти заканчивает Суна спрашивает второй раз: — Так что происходило в Лондоне?       Пырыл кажется больше занятой вещами, чем ответом на вопрос и ее наплевательское отношение бесит до чертиков.       — Пелин и Кайя дружат с детства, — говорит Пырыл, явно подступаясь, — И достаточно близко. Кстати, пожалуйста не мешай их отношениям сейчас, ладно? Пелин сейчас нужна вся поддержка, что можно собрать. Между ними никогда ничего не было.       Значит Кайя захаживал в больницу после работы или во время обеда. Замечательно.       — Он рассказывал мне об этом, — говорит Суна с ложным спокойствием, — И я не вижу смысла препятствовать их общению.       Ее это раздражает. Примерно на йоту, что грозится перерасти себя.       — Вот и здорово, — подытоживает Пырыл, кажется заканчивая с чемоданом, — И против меня ничего не имей тоже. У нас с Каей были отношения когда-то, но все давно и четко закончилось.       Ну разумеется.       Ее слова оседают тяжестью в животе.       — Вы встречались?       Пырыл моя давняя знакомая и ничего больше.       Она сглатывает вязкую слюну в горле. И почти смеётся, что в глубине души ожидала этого.       — Да, — прямо и твердо отвечает Пырыл печатая кому-то в телефоне, — Правда отношения были не совсем конвенциональные, но всех все устраивало.       Своим беспечным тоном она словно влепляет звучную пощёчину.       — Замечательно, — отвечает Суна, думая, что это всё, и планируя убираться подальше от насмешливых глаз, — Спасибо, что поделилась.       — Не за что, правда это еще не всё.       Суна может только выгнуть бровь в вопросительной манере. Голосу своему она не доверит сейчас.       — Мы не только вдвоем встречались, — Суна секундно прикрывает глаза в шокирующем осознании, когда Пырыл дает ей эту секундную паузу.       — Как это? — шепчет она губами.       — Это называются полиаморные отношения, — поясняет Пырыл медленно и почти по-учительски практично, — Когда в отношениях состоять трое и больше людей. Нас было только трое.       Дыхание стало тихим и совсем аккуратным, словно она подслушивает что-то, а вот сердцебиение наоборот стало отдаваться в ушах набатом.       — Я, Кайя и ещё одна девушка. Зря он влез между нами, вдвоем нам было бы лучше, — поясняет Пырыл о чем-то своем. Но главное без капли смущения или сомнения. Легко и уверенно, так, как говорят правду, — Отношения длились почти год, пока Джейлинне спалили с наркоторговлей.       Короткий вздох шока и страха срывается с губ, пока Пырыл жадно впитывает ее реакции.       Отношения на троих, каким бы образом такое не было возможным, наркотики.       Аллах убереги их       — А…ты вероятно и этого не знаешь, — она почти смакует слова и произносит каждое словно выпад, — Кайя очень и очень любит травку, ну или что-то потяжелее в особо плохие дни. Ну если не бухает, как чёрт.       «Потяжелее»       «Травку»       Суна вспоминает пустые и безумные лица наркоманов из кинофильмов в школе. Слухи и перешептывания Антепа и как зависимые готовы убить родную мать за дозу.       — Нет, — Суна качает головой и повторяет едва не до глухоты, — Нет, нет, нет, нет, нет…это не правда.       Пырыл усмехается: — Еще какая правда, но не вся. Знаешь, хорошо, что мы с тобой говорим сейчас, иначе Кайя сделал бы из тебя дуру. У него прям талант я смотрю.       — Хватит, — она огрызается дворовой собакой.       Дуру. Дура. Дура       Пырыл лишь усмехается и безжалостно продолжает.       — Когда Джейлин замели копы у них недоставало доказательств и срочно нужно было пришить к делу что-то ещё. Иначе снова на выход, а наша, — Суну едва не стошнило от слова «наша» и всего грязного контекста, — Джейлин бизнес делала виртуозно. Так вот Кайя сдал ее с потрохами, при этом наврав в добавок. Ну чтоб самому отвязаться от полиции. Джейлин конечно посадили, а он потом лечился в рехабе.       Тарык низким и задумчивым голосом говорил, что Кайя — идеальный гражданин с беспроблемной биографией. Однажды лишь свидетельствовал против диллерши в деле о наркоторговле.       Внутри все болезненно сжалось. То, что говорила Пырыл было абсолютно ужасным и аморальным, но…вероятным. все сходилось в отвратительно четкий узор.       — Если ты мне не веришь, то я могу скинуть тебе его файл или копию дела Джейлин. Хочешь даже название рехаба дам, он там под папиной фамилией лечился только, — голос Пырыл звучит где-то фоном, на задворках сознания, пока Суна пытается…хотя бы охватить услышанное. — Ну знаешь, репутация и так далее…       Незвано, но очень вовремя в сознание буквально влетает недавнее воспоминание, когда она недосчиталась таблеток в баночке. Её едва не скручивает в рвотном позыве. Значит ли что все это время…?       — Таблетки, — едва выдавливает она. Пырыл оказывается уже подошла ближе и едва не насильно прислонила ее к стене, — Таблетки могут быть наркотиками?       Пожалуйста, пожалуйста, Пырыл, будь милосердной и опровергни это.       — Смотря какие, — отвечает Пырыл, смотря на нее из-под задумчиво нахмуренных бровей.       — Врач прописал их… они…как же называется…седативные кажется… Доалезам…или диазепам       — Рецептурный наркотик, — Слова подобно деревянному молоту знаменуют приговор, — Барбитурат скорее всего…он, когда Нюкет совсем плоха была, все, что под рукой было принимал…эй…надеюсь ты не решила терять сознание прям тут, — едва она договаривает в дверь стучатся и Суна тут же выпрямляется, проглатывая ком бессилия в горле.       Пырыл впускает какого-то мужчину, за которым по пятам следует Айшен.       — Сумки на кровати, Мурат, — вскользь приказывает ему Пырыл. — И подожди в машине.       — Госпожа… — начинает Айшен.       — С ней все в порядке, иди давай, — Пырыл закрывает дверь перед носом служанки.       — Суна? — Пырыл трясёт ее за плечи и настойчиво вжимает пальцы сильнее, чем нужно. Это отдает чем-то знакомым, это отрезвляет, — Ты можешь не верить мне, но то, что я говорю — правда в ее первозданном виде. Конечно, он даст тебе кучу оправданий, спроси ты напрямую…       — Да, — она звучит как умалишенная, цепляясь за каждую зацепку, — Да, да, обязательно, этому должно быть какие-то объяснение, это… — отвратительно, ужасно, аморально…       Но может ли быть в мире достаточные объяснения для подобного?       — Все ещё правда и чем быстрее примешь это, тем лучше, — Пырыл видя ее состояние смягчается и уже говорит без единой поддевки. Почти мягко и заботливо, — Мне действительно надо идти сейчас. И…может позвать кого-то?       Суна отчаянно мотает головой и оправляет волосы. Еще не хватало свидетелей всему этому позору.       — Но если ты захочешь знать больше, то дай мне знать.       Пырыл почти уходит, вместе со своей правдой и душными духами, когда Суна окликает её, едва стоя на ногах: — Почему ты рассказываешь мне это? Ты выставляешь себя в плохом свете, разве нет?       Пырыл пожимает плечами и возводит ладони в воздух: — Джейлин до сих пор в тюрьме, а он идет дальше. Женился, наследство получает и живет праведником, так и хочется сломать этот карточный домик, правда? — Она разворачивается, делая два плавных шага вперед, но оборачивается и смотрит ей в глаза прямо и открыто, — А ещё феминистка во мне, говорит открыть глаза еще одной по уши влюблённой в Кайю Сонмеза дуре.

***

      Квартира Шанлы почти не меняется. С порога встречает его ароматом еды и табака Казыма.       — Добро пожаловать, Тарык, — тянет Казым-бей с умасливающей улыбкой и панибратски обнимает его. Дивится на бутылку дорогого коньяка, что он принёс как презент.       — С добром пожаловал, — отвечает Тарык в той же манере. Такая игра в вежливость его почти забавляет.       — Ну проходи же, старый друг, проходи, нам столько надо обсудить… — Казым настойчиво утягивает его внутрь. От мужчины исходит энергия радости и энтузиазма, словно сам дьявол вселился в почти старика Шанлы.       — А где же госпожа Эсме? — интересуется Тарык, глядя на накрытый стол. Чем дольше он находится в просторном помещении, чем сильнее у него появляется чувство, что что-то пойдёт не так.       Казым неявственно морщится и предпочитает сконцентрировать внимание на бутылке коньяка.       — Они с тётей срочно поехали в Антеп, кузина Садедже умерла недавно, тётя хотела поддержать семью и выказать своё уважение, а я не смог поехать, — Казым делает широкий жест рукой.       — Что вы Казым-бей, — Тарык уверенно продолжает шараду, несколько сбитый с толка. Конечно же семейные похороны, особенно, если семья вовлечена в бизнес, важнее, чем неясная встреча с ним, — Это очень трагичное, но важное для семьи событие. Я понял бы, перенеси вы встречу.       Казым чуть затаённо улыбается чему-то своему и выглядит слишком довольным. Тарыку не нравится такое ни разу.       — Дела мёртвых не должны нас интересовать, к тому же Аллах приказал не придаваться горю или унынию, — начинает он издалека, снова принимая на себя роль праведника-мудреца из дешёвого кабака. — Нужно забиться о настоящем и будущем, не правда ли?       — Конечно, правда, можно ли иначе? — Тарык всю жизнь только и делает, что подстилает себе соломку, понимая, что падать придётся много.       — Как твои дела кстати, Тарык, бизнес идёт полным ходом? — Казым медленно, но верно подбирается к основной теме их сегодняшнего разговора.       — Разумеется, были определённые сложность с новым законом о ввозе алкоголя из-за рубежа, но… — он вспоминает взятку начальнику таможни и судно с непомерно ценным алкоголем, что недавно пришвартовалось в небольшой бухте в Мугле. — Всё преодолимо.       Казым-бей оценивающе его оглядывает и снова довольно усмехается: — Не сомневаюсь, у тебя талант оставаться на плаву, правда?       Он молча кивает с тоненькой усмешкой, ждя продолжения. Кончиками пальцев чувствуя, что он близок к пониманию истиной задумки старого плута.       — Поэтому ты мне и нравишься, сын мой, — Тарык выгибает бровь на такое фамильярство, — Поэтому тебе и можно доверять.       Казым опрокидывает стопку коньяка и заедает это какой-то нарезкой со стола. Довольно мычит от вкуса напитка и произносит наконец, глядя прямо на Тарыка: — Поэтому я хочу доверить тебе самое ценное, что у меня есть… — мужчина берёт драматичную паузу и наклоняется к нему через стол, — Мою дочь.