слепые порой видят больше

В серых глазах Михаила больше нет тех гроз настоящего и знаний будущего, в них есть лишь смутные тени сожалений о прошлом и едва угадываемая мудрость веков. — Так ты согласен поменять своё мнение и стать прощённым? — спрашивает Гавриил с затаённой надеждой на то, что хотя бы один из его братьев наконец-то возвратится домой. Впрочем, у Михаила, лишь казнённого — ослеплённого и, соответственно, лишённого большей части сил и изгнанного в тесный и узкий в своём восприятии человеческий мир — всегда было больше шансов на это, чем у Люцифера, павшего в самый центр Преисподней да там и оставшегося пленником до конца самих времён. — Какое именно мнение я должен поменять? — Михаил смотрит на него, чуть щуря глаза даже в очках и насмешливо добавляя. — И ты же в курсе, что на дворе двадцать первый век и на арамейском никто не болтает? Они говорят на разных языках — Михаил не желает говорить на арамейском похоже, что чисто из вредности, Гавриил же никогда не утруждается тем, чтобы активно использовать новые языки — но отчитывать брата почему-то не хочется. — Ты спрашиваешь об этом уже в две тысячи триста шестьдесят седьмой раз. Неужели взаправду не помнишь? — устало интересуется Вестник. После того, как в ходе Восстания Люцифера безвозвратно пали/погибли две трети Воинства и Создатель не отозвался на просьбы о новых братьях, Небеса решили, что справедливым будет во имя сохранения их как вида заменить казнь Падения на всего лишь казнь ослепления, что заключается в простом лишении большей части сил и изгнании в тесный и узкий в своём восприятии человеческий мир. Гавриил никогда не думал, что потеряет ещё одного своего брата. Нет, Михаил не поднимал никаких бунтов — всего лишь посмел усомниться в Создателе, говоря, что человечество возможно являлось всего лишь запутанной провокацией «Вы не смеете преклоняться ни перед кем, кроме Меня», а потому Создатель разочаровался в них всех, а ещё предположить, что, возможно, Люцифер на счёт грешности людей был не столь уж и не прав. В пронзительно-серых глазах Михаила больше нет тех гроз настоящего и знаний будущего, в них есть лишь смутные тени сожалений о прошлом, едва угадываемая мудрость веков и кривая насмешка: — Правда в том, брат, что мне больше не нужен Бог, чтобы меня направлять и для преклонения также не нужен никто.