Вернуться к началу

      Однажды, когда шёл снег, к маленькому и наивному Аяксу явился он: высокий (намного выше папы), статный — вроде бы он слышал, как о красивых мужчинах говорили именно так, — с длинными волосами (о, Архонты! Аякс тоже такие хочет!) и доброй-предоброй улыбкой.       Голос у него был слегка грубоватым, слегка — хриплым, — возможно, на это сказалась усталость — мужчина явно был издалека, — но безумно красивым. По крайней мере, Аякс считал его просто по-архонтски (а это, знаете ли, показатель!) красивым, неземным и, чего уж таить, сам для себя в своём личном рейтинге "приятных голосов", в котором по обыкновению были голоса исключительно его семьи (мамин — первый), он спустя долгие колебания разделил первое место на двоих: для мамы и этого мужчины.       Явился он, конечно, не только к нему, в принципе к ним, в Снежную, приехал по каким-то делам. Но!!! Но даже несмотря на свои дела, из толпы ребятни-зевак, которые, в общем-то, если говорить откровенно, смотрели совсем не на мужчину, а на вернувшихся с охоты воинов, заметил именно его. Только его! Это важно!       — Что-то не так?       — Вы, — слова в голове кружились подобно снежинкам на ветру. Мамины запреты не разговаривать с незнакомцами и вовсе позабыты — Аякс не ощущал опасности, не думал, что нужно бежать. — Вы!.. Вы ведь…       Мужчина смотрел на него с явной забавой: маленький и глупый Аякс в шапке с помпоном должно быть действительно выглядел смешно, когда при всех своих стараниях не мог скрыть банального восхищения чужой красотой. Или не только красотой. Он просто восхищен! Он никогда не видел людей (и не-людей) красивее его мамы! Ну правда: разве кто-то может быть красивее его мамы? Оказывается, да.       — Чжунли, — улыбнулся мужчина, — имя этого… Моё имя, зови меня так, юный воин.       Воин. Он назвал его, глупого мальца, который ростом с сугроб, — воином! Разве мог Аякс отвести взгляд от человека, который с первого же раза смог угадать его заветную мечту — стать сильным и храбрым воином, чтобы защищать маму и младших и быть гордостью для отца? Конечно же, нет.       — Чжунли! — радостно подпрыгнул от переполняющих его чувств. — А Вы ведь из Селестии? Да? Да?!       — А сам как думаешь?       — Думаю, дяденька…       — Братец, — резко поправил его Чжунли.       — Братец? — удивился. — Братец очень похож на Архонта. — Смущается, слегка тушуется и отводит взгляд — смотреть на грязь вдоль какой-то лужи было спокойнее. — Как говорит папа, у Вас поистине архонтская красота.       И чтобы окончательно перевести тему с себя, добавляет:       — Вашей избраннице очень повезёт! Вот!       — Вот как? — и смотрит так внимательно, заинтересованно, что Аяксу ничего не остаётся, кроме как согласиться и сбежать.       — Да!

***

      А ещё ко всему прочему братец Чжунли был просто чертовски силён: один уверенный взмах копья, и пара фатуйских отрядов — Аякс не особо думал о том, что их форма слегка устарела, — падали у его ног. Аякс всегда был любопытным, поэтому стоило сказать, что после той одной встречи он ещё долгое время ходил за мужчиной хвостиком и прятался от пристального взгляда в сугробах.       — Нравится?       Братец Чжунли не уточняет, что именно: оружие, битвы или он; но Аякс и не собирается выбирать — всё, ему нравится всё, что он видит.       — А Вы можете, — в голубых-голубых глазах, словно в ночном небе звёзды, зажигаются огоньки надежды, — меня тоже научить. Чему-нибудь. Пожалуйста!       — Если Царица разрешит.       — Царица?!       И в этот момент ему не хватало только глупо упасть на задницу с открытым от удивления ртом. Но он, на удивление, не упал. Рот прикрыл ладошкой. Царица — богиня, покровительница их земель и… сказка. Аякс давно это понял. Вместе с тем, что никакого Деда Мороза не существует.       — Зачем же тревожить Её Величество по такому пустяку, — Аякс слегка надувает щеки и обиженно отворачивается. Он старается подыграть, но обида буквально поглощает его. — Могли бы просто отказать…       Выдерживает небольшую паузу и гордо выкрикивает:       — Дяденька, Вы дурак!       А затем убегает.       Чжунли вздыхает, а ещё — улыбается.

***

      — Слышала Людка-то вокруг Господина из Лиюэ хвостом вертит, а тот всё носом воротит, — причитает какая-то старушка. Её лицо полностью закрывает блеклый платок, но Аякс и не стремится её разглядеть.       — Да, жалко девку. Сама-то она хороша: и грудь, и бёдра, так ещё и личико смазливое! Видать, гость наш того… больной, — отвечает ей другая.       Аякс знает, что подслушивать плохо, но когда дело доходило до братца Чжунли, устоять он не мог. Вот сейчас, например, бабулечки распускали слухи, часть из которых Аякс не мог понять в силу возраста. Понимал он то, что "Людку", она же сестрёнка Людочка из дома на соседней улице — милая-милая девушка, которая зачем-то носит на шее верёвку, — братец Чжунли в качестве своей партнёрши не признавал и, как выразилась одна из них, "попросту воротил носом".       — Братец, а у вас невеста есть?       — А девушка?       — А возлюбленная?       — Жена?!       — Вы вдовец?!       Никого у братца не было и, как он говорил, не скоро появится. Говорил он по обыкновению странно: не сводил с него взгляда и ласково улыбался. Будь Аякс чуть старше и сообразительней, он бы понял, что это всё означало, но сейчас он слишком юн, поэтому просто радостно выдыхает и бездумно произносит:       — Обещайте, что найдёте себе пару не позже, чем я стану совершеннолетним!       И Чжунли не остаётся ничего, кроме как засмеяться и сказать желанное "обещаю".

***

      А потом приходит весна, и снег тает.       И братец Чжунли возвращается на родину.       И Аяксу как-то странно: и грустно, и обидно, и отчего-то он злится.       — Вы вернётесь? — он хватается за чужой рукав, не давая возможности уйти от ответа. — Обязательно вернитесь, я буду ждать! А лучше вообще не уезжайте!       — Не думаю. Там… моя родина, мой дом. Я должен уйти.       — Папа говорит, что дом там, где ждут, а братца Чжунли ждут здесь! Значит и дом ваш здесь!       Глаза предательски слезятся. Он утыкается лицом в чужой рукав и тихо всхлипывает:       — Я не хочу прощаться.       — Мы не прощаемся, — тяжёлая рука ложится на его макушку, — мы встретимся снова, когда ты станешь старше. И я научу тебе тому, о чем ты просил.       — Правда?       — Это обещание, — протягивает руку для рукопожатия, — наш с тобой контракт.

***

      Лиюэ пахнет морем и специями. Аякс — хотя сейчас он уже давно не откликается на это имя, — с трудом вспоминает этот запах, и становится не по себе: от братца Чжунли из детства едва уловимо пахло морем и специями, а ещё пылью и немного кровью — он осознал это не так давно: когда его собственные руки стали грязными от пыли и чужой крови.       Чайльд вырос — дурацкая шапка с помпоном сменилась на маску предвестника — воина Царицы. И это так иронично — сказка его догнала и подчинила, поставила на колени. Чайльд вырос — надежды разбились об стены Бездны, стремления стали безвкусными. С возрастом все встало на свои места: он — глупый живой мальчишка в деревне мертвецов; Царица — не кто иная, как демоница; и весь этот спектакль был нужен только, чтобы с возрастом он был достаточно верным для принесения клятвы — он клинок, что несёт её волю в мир живых. Все они, дети Снежной, — её клинки. Холод рисует узоры даже на грани жизни и смерти. Нет ничего удивительного, что некоторые из них эту самую грань видят.       И лишь одно — правда! только оно одно! — оставалось неизменным, неподчиненным: он очень хотел хотя бы ещё раз, хотя бы издалека увидеть братца Чжунли.       Но годы шли.       Но братец больше так и не вернулся. Да и куда ему — могила-то его где-то в Лиюэ! С возрастом живых от мёртвых отличать стало куда проще: по словам, по жестам, по запаху. Призраки пахли кровью и пылью — мёртвые и старые, живые — молоком.       Но вот он уже сам ступает на земли Лиюэ.       Шумные улицы, звенят колокольчики на дверях, смеются дети — атмосфера далекого детства: тогда снег под ногами хрустел, ветер завывал под крышами домов, а он, глупый и наивный, пытался всем рассказать о госте из далёких земель и не понимал, почему ни матушка, ни отец его не понимают. Раньше этим гостем был братец, сейчас же в глазах лиюэйских детей "гость из далёких земель" — он сам. Только вот его сердце ещё живое и бьётся.       Чайльд дружелюбно улыбается группе детей, притаившихся в тени какой-то забегаловки. Кто знает, может, он может стать для них приятным детским воспоминанием?

***

      Нет.       Однозначно, нет.       Да быть такого не может!       Чайлд правда не верит своим глазам. Братец — ах, точно! — господин Чжунли из похоронного бюро Ваншэн, местное доброе приведение на службе у местной одарённой девчонки, смотрит на него в ответ с явным непониманием. У него тот же голос, те же глаза, то же имя и даже едва уловимый запах — он ни капли не изменился. Словно время остановилось. Словно время не имеет над ним власти. Ах, точно — не имеет же. Он смотрит на него с интересом, но никакой радости, тоски или чего-то ещё Чайльд не видит, маленький Аякс внутри него почему-то всё равно трепещет в предвкушении.       — Чайльд, — он протягивает руку для рукопожатия, — надеюсь на плодотворное сотрудничество.       — Взаимно, — господин Чжунли не пожимает его руки — кивает и делает глоток чая.       Чайльд молчит. Он правда не знает, с чего стоит начать.

***

      Он почти убеждается, что перед ним не тот Чжунли, которого он так жаждал увидеть, через неделю: другая манера говорить, другой взгляд и совершенно другое отношение к нему. Ему не улыбаются, его не гладят по волосам и уж точно не собираются обучать искусству войны (хотя не то чтобы сейчас Чайльду это нужно) — лишь коротко кивают вместо "да", делают задумчивое выражение лица вместо "нет" и много, даже слишком много рассказывают о культуре Лиюэ, когда молчит именно Чайльд.       Он убеждается именно "почти", потому что спустя неделю господин Чжунли смотрит на него как-то иначе и будто бы невзначай спрашивает:       — Как там Людочка? Вышла замуж?       — Ушла в церковь, — Чайльд качает головой, — стала монахиней.       — Отчего же?       — Брат умер, — разводит руками. Ну да, из-за этого вроде — говорят, все именно так. Чайльд не лез с расспросами. Да и кого волнует, что там решила эта самоубийца в качестве отмоления своих грехов?       — Бедная девочка.       — Ага.       Он поймёт, что что-то было не так только когда за его спиной закроется дверь гостевой комнаты — сквозняк любезно создаст иллюзию разговора с живым. Поймёт, но делать и говорить что-то будет слишком поздно.       А ещё сердце будет предательски биться о рёбра.       Ах, разве оно ещё способно на подобное?

***

      Следующая их встреча происходит нескоро: Лиюэ успевает разрушиться больше чем наполовину (по его вине, конечно же) и отстроиться заново.       — Вы врали.       — Недоговаривали.       Чайльд смотрит в спокойное лицо Чжунли и чувствует лишь неприятную горечь на языке. Ему врали прямо в лицо. Ему врали в каждом вздохе — Чайльд не уверен, что Чжунли вообще дышит; некоторые призраки делают это по привычке.       Чжунли смотрит на него в ответ с той же самой горечью во взгляде.       — Это контракт.       Это до невозможного злит, выводит из себя.       — А я всего лишь пешка.       Синьора — такая же, как и он, дорогой ребёнок снежной страны (лишь на словах, но Чайльд не лезет в детали; мёртвых видит — и хватит; значит и правда своя) — смеется:       — Как и все мы, не устраивай драму.       И он, так и быть, не устраивает драму. И совсем не вспоминает прошлое.

***

      Пазлы складываются не без усилий — многое ещё неизвестно. Но Чайльду жизненно необходимо сделать хоть какие-то мелкие выводы.       Первое: Господин Чжунли и братец Чжунли — один человек.       Второе: он точно его узнал.       Третье: он стал не просто пешкой Царицы, но и пешкой Моракса.       Четвёртое: ах да, Чжунли — Гео Архонт. Ну или по крайней мере, его призрак — этот вопрос остается без ответа, и Чайльд не спешит его решить.       Пятое: вероятно, он как-то замешан в договоре между Царицей и Чжунли.       Он вздыхает, прячет лицо в коленях. Аякс совсем не вырос — всё тот же наивный влюблённый ребёнок, пытающийся несмотря ни на что цепляться за факт, что его помнят, что он часть сделки, что…       …возможно, ему не врали?       Какой же отстой.

***

      Он возвращается на родину при первой возможности. Ему нужно остыть. Напиться и хорошо подраться. И забыть. Или отпустить. Однозначно — упасть лицом в первый на его пути сугроб и полежать в нём до момента, пока неравнодушные дети не начнут заботливо пинать его по ногам.       Чайльд сам не понимает, почему ему так тошно. Не впервой ведь. Как минимум, его обманули много лет назад.       Он долго провожает взглядом пристань и делает вид, что совсем не замечает единственного человека, который пришёл его проводить. Ах да, в глазах других никто, совсем никто не пришёл его проводить.       Чайльду стоит думать также.

***

      А потом Чжунли снова переступает границу их деревни и мучительно долго смотрит на него. Ну, знаете, Чайльд был далёко, но даже так почувствовал взгляд и пришел. А тут он. Стоит, смотрит, молчит, ждет чего-то.       — Пора, — говорит он, и Чайльд — Аякс — не понимает, что это всё значит.       — Неужели? — звенит морозным воздухом голос Царицы, Аякс бегло оглядывается назад — мороз целует его щеки. Холодная мертвая ладонь ложится на его плечи воистину по-матерински.       — Это контракт, — мужчина качает головой, — на твоих же условиях.       Царица переводит руку с его плеча на макушку, слегка гладит, а затем — Аякс этого никак не ожидает, — толкает его к мужчине.       — Убьешь сам, — Аякс слышит, как голос Царицы едва заметно дрогнул, — я не поднимаю руку на своих детей.       И его сердце болезненно сжимается — он был причиной всего, тем, ради чего заключён контракт. И время пришло платить.       Он не испытает ни злости, ни жалости — сам делает шаг навстречу.       Под его ногами хрустит снег, Чайльд — Аякс — находит этот звук до отвратительного грустным, почти прощальным.       Чжунли смотрит на него своим мёртвым взглядом — настоящим, — и едва заметно улыбается, будто бы пытается успокоить. Бред какой-то. Аякс ещё раз оборачивается — ветер поднимает снег и закрывает обзор на родные места.       У него никогда не было выбора.

***

      Лиюэ встречает его всё также шумно, но в этот раз было в этом шуме что-то фальшиво родное: он чувствовал, что должен остаться здесь, но в то же время — он физически не мог с этим смириться: его кости будто бы выворачиваются наизнанку, стоит ему сделать хоть один шаг.. Его могила будет здесь — не в снегах, не под пышной елью, а здесь — где-то за пристанью у горы. И от этих мыслей его тошнит. Хочется хорошей драки, но он в Лиюэ на птичьих правах — его нет, его не существует, совсем скоро последнее упоминание о нем скроется с лица этого мира.       — Расслабься, — говорит Чжунли.       И Аякс лишь фыркает:       — Не твою жизнь продали ради какого-то плана.       Чжунли понимающе кивает — да, не ему судить. Он виноват и частично свою вину признает, правда не говорит об этом вслух — но Аякс чувствует.       Ваншэн встречает его свечами и увядшими цветами в горшках. Место мрачное, такое же, каким он его запомнил.       — Оя? — Смотрит на него хозяйка ритуального бюро и загадочно улыбается. — Это он, да? Милый. Не знала, что тебе нравятся такие.       "Милый". Чайльд морщится, Чжунли кладёт руку ему на плечо. Стыдно признавать, но это все еще его успокаивало. Он все ещё был влюблен, и даже самая большая злоба не могла это скрыть.       И так очевидно, что она знает намного больше него.       — А сливы ты любишь?       Чайльд не понимает, к чему это. Кивает. Сливы вкусные.

***

      Под сливой будет его могила.       Так предложила Ху Тао, девчонка, которая видит. Он согласился. Чжунли лишь покачал головой — согласился, раз никто не был против.       — Тогда, — она делает укус спелого красного яблока, сок течёт сначала по её губам, потом по пальцам, капает в траву. Чайльд проводит параллель со своей жизнью — скоро она утечет точно также, — скажешь, как будешь готов?       — Да хоть сейчас. Мне уже нечего терять, — смеётся Чайльд.       Ху Тао снова грызёт яблоко:       — Сейчас не могу. Свечи нужны. И ладан. И ткань красная. И, — она задумывается, — а! Копье омыть надо!       Чайльд не понимает:       — А зачем это все?       — Ну я же не убить тебя хочу, — хохочет Ху Тао, — а связать узами, — она щурится — её глаза загадочно блестят, — с Богом.       — Но я же умру.       — В привычном понимании, — хруст яблока.       — А не в привычном?       — Вернёшься к началу.       Аякс не понимает.

***

      — Что значат эти узы? — не выдерживает Чайльд. Слова Ху Тао плотно въелись ему в голову. Да и разве он не имеет права знать?       Чжунли спокойно отпивает свой чай:       — По-вашему, кажется, это можно назвать браком.       Аякс так и замирает — удивлённо открывает рот, да слов не находится. Брак, серьёзно?       — Твоя жизнь была ценой моей помощи Царице, — продолжил мужчина, — но между нами в свою очередь были другие контракты. Я просто решил совместить всё за раз. Так проще. Ты поймёшь.       — А может я сам решу?       Чжунли встаёт, гладит его по голове — прямо как детстве, — и коротко говорит "нет". Чайльд в бешенстве — ему даже приходит в голову идея или сбежать, или подраться, или всё сразу, но он вовремя себя останавливает — это его долг перед родиной, да и едва-ли он сможет что-то сделать уже мёртвому.       Но он все ещё взбешен.

***

      Он все ещё взбешен, когда Ху Тао укутывает его в красную ткань.       Он все ещё взбешен, когда Ху Тао даёт ему в руки свечи и ведёт за собой.       Он все ещё взбешен, когда видит эту проклятую сливу, а под ней — Чжунли, такого красивого, что Аякс бесится ещё сильнее. Ему тошно от своих собственных чувств.       Он все ещё взбешен, когда Ху Тао связывает их руки лентой, когда просит поцеловаться — и они целуются: он стоит обозленный на всю жизнь, а Чжунли нежно гладит его по щеке и легонько прижимается своими губами к его — так смерть целует, но никак не…       Мысли прерывает резкая боль.       Ах, да.       Он все ещё взбешен, когда Ху Тао убивает его.

***

      — Мне жаль, — говорит Чжунли, когда Аякс открывает глаза. Мир кажется ему таким светлым и приятным, морской воздух нежно щекочет его щеки.       — Братец? О, неужели ты вернулся?       Аякс смотрит на него снизу вверх. Сколько времени прошло? Братец Чжунли ни капли не изменился. Это смешило — будто бы время над ним не властно!       — Да, — мужчина ему улыбается, Аякс улыбается ему в ответ.       И больше нет недопонимания, рек крови и долга перед родиной. Аякс — действительно Аякс, кожей ощущает свободу и лёгкость. А ещё слива над их головами очень красивая.       Он почти ничего не помнит, кроме того, что его жизнь необъяснимо резко оборвалась, а братец Чжунли исполнил обещание.       И он счастлив.       А счастлив ли?       — А где мы? — рассеяно спрашивает Аякс, понимая, что не узнает эти места.       Чжунли целует его в нос:       — Дома.       Они вернулись к началу, чтобы закончить.