Круги на воде

Сеанс выходил из-под контроля не первый раз. Астерия всегда вспоминает одни из первых дней терапии. О, орал он на Рубена от души, пару раз дело дошло до драки, а еще… океан высокомерия простирался между ними настолько глубокой бездной, что тогда ему казалось — дело точно закончится убийством. Зря он вообще на эту задумку согласился. Однако не все было так… однозначно. Кто бы мог подумать. Теперь временами сеансы кончались на одной скамейке у рояля, и они, играя в четыре руки, соприкасаясь коленями, могли хотя бы ненадолго прекратить свой диалог, больше похожий на военные действия. Прогресс был колоссальный. И близость между ними росла неустанно. Как именно она, однако, выросла до той степени, что провокацией теперь являлось это, Астерия все еще проследить не мог. (Или мог, но боялся до одури.) Руки Астерии касаются его лица, обхватывают, гладят — большим пальцем по шраму, шершавыми грубыми подушечками по щекам, касаются губ. Рубен жмурится, вслепую ловит его кисть и тянет к себе. Руки у Астерии грубые, покрыты мелкими, незаметными глазу шрамами, но когда они так близко, шрамы ощущаются. Маленькие черточки, исчертившие пальцы. Рубен целует его ладонь и слышит рваный вдох Астерии. Открывает глаза. Взгляд у Шатто такой, что все сомнения гаснут. И все-таки Рубен говорит. — Каждый раз к тебе прикасаюсь и чувствую… будто святотатство совершаю, — Астерию эти слова будто наотмашь бьют. Он наклоняется — и его дыхание обжигает чужие губы. Это открывает ящик Пандоры. Голос Астерии звучит лихорадочно-доверительно. — А я, касаясь тебя, чувствую, как заключаю контракт. Очень дорогой. И, несмотря на страховку, несмотря на то, что имею все права на него, страшно нервничаю. Ладони потеют, сердце, кажется, вот-вот ребра сломает, настолько быстро бьется. И горло стискивает. Ты, господин Протеро, моя самая дорогая акция. Пиздец какой-то. Не могу понять, почему так к тебе тянет, но каждый раз, когда смотрю на тебя, ни на чем сосредоточиться не могу, — к разговорчивости Астерии, несмотря на их весьма небольшой совместный опыт, Рубен уже привык. Астерия любил долгие длинные монологи. Их первое признание, которое, вообще-то, и признанием не было, просто Шатто поставил его перед фактом о своих чувствах, было приблизительно таким же. Но ненормативной лексики в нем было больше, а сам Шатто мерил шагами гостиную, бросал быстрые взгляды и, казалось бы, старался описать собственные чувства каждую секунду. Рубену особенно понравилось начало тогда — «Не ебу, так ли должно быть на терапии посттравматички, потому что легче мне не становится. Я думаю о Нём все время, однако теперь мои мысли лежат в ключе, уебал бы мне Он за то, что у меня стоит на моего психиатра, или нет. И знаешь, я все больше склоняюсь к тому, что нет.» О, разговорчивость Астерии не могла не нравиться. Себе Астерия не изменял и сейчас — трогая одной ладонью чужое лицо, а второй прижимаясь к груди напротив сердца, так, чтобы чувствовать сердцебиение, он, примеривающийся к поцелую, но все еще не сближающийся, вздыхает. — Вот вроде и не особо красивый. Возраст тебя не особо пощадил. Очки эти идиотские. Глаза тусклые, мутные, как за запотевшим стеклом. Не мой типаж. Совсем не мой. Но смотрю на тебя и дышать не могу, если не приближусь. Особенно когда рот свой открываешь и высокопсихологичную хуйню мне втираешь с видом глубокого одолжения. Ебануться просто можно, — и Рубен не выдерживает первым — перекрывает чужой рот поцелуем. Астерия прикрывает глаза, и целуются они так, точно насытиться невозможно, точно пьют друг друга. Сталкиваются носами, губами, линза стучит об очки, жмурятся оба и хватаются друг за друга. Как утопающие. Хотя почему «как». Облизнув напоследок чужую нижнюю губу, Астерия отстраняется, тяжело дыша, и взгляд у него мутный. Зелень радужки кажется блеклой по сравнению с черной дырой зрачка, которой он впивается в своего психиатра. Все происходящее — вершина профессионализма, блять, не иначе. Рубен, когда думает об этом, хочет застрелиться. Потом смотрит на Астерию, и желание отступает. И это складывается в бесконечный цикл. — Очки сними, такими темпами у меня не встанет, — говорит Шатто, скалясь и пытаясь отдышаться, но Рубен слышит ясно за этим «хочу видеть твои глаза, хочу знать, что смотришь на меня, хочу знать, что не мне одному так сложно», и очки действительно снимает. Вслепую убирает куда-то вбок, на крышку рояля. — У тебя уже встал, и я это чувствую. Ты сидишь у меня на коленях, — невпопад замечает Рубен, глядящий внимательным ясным взглядом в чужое лицо. Любуется седым отсветом ресниц. Говорит убедительно. — Перестань краситься. Тебе так идет седина. Настоящая богиня звезд, все как по мифам. Астерия недовольно дергает его за волосы, пока снимает резинку, стянувшую низкий хвост. — Я думал, психиатры должны прорабатывать свои фетиши продуктивнее простых смертных. Рубен льнет к его ладони, гладится, точно бездомный кот. Отвечает вкрадчиво, как отрезал. — Не могу. Астерия не осуждает. Астерии вообще трудно осуждать — горячие ладони Протеро скользнули по торсу, забрались под ткань бадлона, коснулись кожи. Так бесстыдно на коленях Астерия еще ни у кого не сидел. Так безнаказанно его еще никто не лапал. Несмотря на весь опыт, он отчего-то ощущает себя все равно, что сорокалетний девственник — и страшно, и хочется, и руки мешаются, и сам себе кажешься лишним, встать бы и пройтись немного, но тогда Протеро посмотрит на него своим этим блядским понимающим взглядом, и по возвращению на чужие колени Астерию, скорее, не трахнут, а зацелуют сухо, загладят и убаюкают. Пиздец, нахуй такие перспективы. Поэтому Астерия пытается дать понять и себе, и Рубену, что именно он здесь и сейчас все контролирует. Выходит объективно слабо — ладонь Протеро скользнула сзади за пояс штанов, сжала ягодицу. — Не нежничай так, — шипит Астерия, отводя взгляд, и тянется между их телами, пытается расстегнуть чужие брюки. Небольшая скамейка перед роялем, на которой они и примостились, шатается от этих манипуляций. Или это Рубен шатается, точно под гнетом упавшего неба. Сложно сказать. Тем не менее, ладонь с задницы исчезает, руки Астерии перехватывают, и Рубен тянет их к себе, целует, удерживая, не давая вырвать из хватки своих тонких, птичьих, но удивительно крепких пальцев. — С тобой нельзя иначе, — тихо говорит он. Впервые на памяти Астерии он говорит что-то длиннее простого предложения, при том еще и не в ссоре и не на сеансе. Не иначе, отвечает на признание. — Несгибаемый под ветрами, не стачиваемый водой, крепче стали, дороже платины. А мне кажешься ломким, хрупким. Как керамика. Как лед по весне. Как ты мне себя доверяешь вообще, понять не могу, Астерия. Не «Шатто». И даже не «Господин Шатто». Когда Рубен так говорит, плакать хочется. Он вообще его всего пару раз по имени звал, и то — посреди особенно тяжелых сеансов. На одном из них Астерия действительно рыдал. Злыми слезами, трясся на кушетке, утирал лицо рукой ежесекундно, стараясь задавить истерику. Говорили тогда об Илиме. Рубен подошел, на одно колено перед ним присел и вложил в руки, сжатые до боли, мятую салфетку. Похлопал по колену Астерию, и сказал, что легче не станет. И по имени назвал. Что, разумеется, спровоцировало еще один порыв истерики. Потом, вопреки словам Протеро, легче стало. И каждый раз становилось, когда вот так — ласковое, обреченное «Астерия». Оно обязательно поселится между ними насовсем, но чуть-чуть позже. — Как-то доверяю, — на автомате кусается Шатто, замерев, а после, сморгнув наваждение, скалится в усмешке, ласковой, но острой, и одним движением стягивает с себя бадлон. Вместе с узким горлом с головы снимается линза-монокль, падает потом, вылетев, на пол, но ни Астерия, ни Рубен на это внимание не обращают. Прохлада не успевает коснуться тела, как его уже касаются горячие ладони психиатра. Астерия задыхается, прижимается ближе, вопреки этому говорит. — Ответный ход. Не забывай. Он так вообще теперь каждый раз говорит, правдами и неправдами пытаясь спровоцировать, чтобы Рубен тоже снял верх. Тот не снимал еще ни разу. В первый раз Астерия оскорбился, прошипел тогда «что, как у шлюх правила бывают «никаких поцелуев», так у тебя правило — никакой обнаженки?», на что Рубен взял ладонь Астерии и вместе со своей забрался ею под одежду. Астерия тогда замер. Не кожа, а сплошные бугры и ямы, полосы и крупные точки, явно дробь. Старая дробь. — Отчим, — коротко тогда сказал Рубен, полагая, что это отвратит Астерию от затеи увидеть его обнаженным. Астерию не отвратило — но, неожиданно от него, он стал деликатнее. В этот раз тоже никакого упорства. Однако Рубен замешкался. Астерия, почувствовав слабость, бьет метко. — Как моему братцу позировать в студии, так ты с радостью, насколько я слышал. Рубен тянет за край собственной кофты. Приходится отодвинуться. — Два придурка, — вздыхает он, и голос его глушится тканью. При взгляде на его тело Астерию переклинивает. Сердце в истерике заходится, стучит так громко, что, казалось бы, сейчас и сам Протеро услышит. — Я ему не позировал. Он сам поймал пару бытовых кадров для набросков, пока я кран чинил и из душа перебирался в комнату. Это звучит настолько мягко и по-домашнему, что Астерия еле заметно сжимает губы. Рубен замечает. Сразу же, как кофта падает куда-то на пол рядом со скамейкой, кладет ладони на талию и целует. Астерии все больше сцена перестает казаться вышедшей из-под контроля провокацией. На чужих коленях уже удобно. И не чувствуется нарочитая нелепость. И… Он наклоняется и целует первый попавшийся шрам на ключице. Доверие Протеро просто опьяняет. Хочется довериться в ответ. — Трахни меня сегодня, — говорит с обезоруживающей прямотой. Рубен замирает. Астерия тоже. — Ты уверен? — Трахни меня, — повторяет Астерия. Это последний раз — и по его тону это чувствуется. Рубен бережно придерживает его лицо. Прикрыв темные ресницы, целует. — Желание клиента — для меня закон. И это история о том, как он усаживает Астерию на чертов винтажный блютнер, который стоит, в принципе, как половина этого дома. Рубен не очень высокий, но Астерия без обуви с десятисантиметровой платформой — тоже. А обувь Рубен снимает — встав на колено, поставив ногу на себя, расшнуровывает. А после, получив в руки стопу, снимает носок и массирует. Уже этого достаточно, чтобы Астерия перестал внутренне замирать в ужасе. Достаточно на Рубена при этом посмотреть. Со второй ногой он делает то же самое — и к этому моменту Астерия чувствует, контролируй он себя похуже — издал бы вздох. Дурак. Какой же Протеро все-таки дурак. Как же с ним все-таки хорошо. Рубен поднимает взгляд, и Астерия любуется им невольно. Выглядит при этом ошарашенно, сам чувствует. Поэтому вопрос Протеро не удивляет. — Не понравился? — вкрадчивое, легкое как суховей, такое же, как тысяча вопросов на сеансах. Астерия сглатывает. Облизывает губы и скалится. Усмешка не яркая, но искренняя. — Хуйню не неси. Слишком понравился, — и раздвигает ноги. От того, что именно предлагает этот жест, все внутри снова замирает, но Рубен опережает тихий ужас — встает, выпрямляется, и тут же оказывается между них, льнет ближе, обнимая. Астерия обхватывает его руками, обнимая в ответ. От откровенности и какой-то девчачьей нежности жеста зубы сводит, и Астерия сообщает ему на ухо вкрадчиво. — Не обольщайся. Я с тобой только из-за тела. Как рот открываешь, сразу падает. Рубен на миг отстраняется, моргнув. Астерия, увидев это, не может сдержать смех впервые за лет пять. Заливается, запрокинув голову, держась за чужие плечи. Немного смех отдает истерикой. На это Рубен сдержанно улыбается сомкнутыми губами, но глаз улыбка не достигает. — В таком случае, — говорит он. — Наверное, лучше мне занять его чем-то другим. И убедиться, что ничего не упадет. Он снова становится на колени, но при том педантично расстегивает рабочие штаны Астерии и сдергивает их до колен, тем самым чуть не сдернув самого Шатто с рояля. — Эй, аккуратнее!-… Ты чего там, блять, задумал, — с неверящим восхищением вдыхает Астерия. Когда ладони Рубена также стягивают белье, обнажив сильные бедра и лежащий на одном из них твердый член, он откидывает голову назад, вздыхая. — Ты конченный, Протеро. Просто конченный. Тебе такое предложение поступило, а ты время теряе-… Реплика прерывается вскриком, и Астерия падает на спину, выгибается. Горячие губы втянули головку в рот, приласкали языком дырочку уретры, вылизали вкрадчиво, перекатывая во рту как леденец. Ощущения настолько забытые и оттого острые, что от одного только этого можно было бы кончить. Собственная рука или коллекция игрушек все равно никогда не дадут такого. А «помощи» просить Астерии было не у кого, за деньги ее покупать он и вовсе брезговал. Его ладонь бесцеремонно находит чужую макушку, зарывается пальцами в тяжелые волосы. — Протеро, блять… Возьми его полностью, — скулит он, и мышцы бедер настолько напряжены, что подрагивают. Рубен слушается — он вообще всех команд Астерии слушается. Уже который раз. Берет так глубоко, насколько может, и головка проезжается по бархатно-гладкой изнутри щеке, трется о язык. Астерию было не заткнуть все те последние их разы, что он брал Рубена, но, с удивлением осознает Протеро, способ все-таки есть. Достаточно довести его до стадии, где на «грязные разговоры» не остается ни сил, ни внимания. Рот движется по члену ритмично, и слюна стекает по подбородку, пачкает губы. Астерия постанывает тихо, вкрадчиво, и комментирует коротко «Да, вот так». Или «Языком потри», или «Блять, пососи ее немножко. Бля-ять.» С комментариев, которые наконец-то не похожи ни на попытки поругаться, ни на попытки спародировать порно, Рубену и самому хорошо. Однако когда дрожь чужого тела нарастает под его ритмичными движениями, он отстраняется несмотря на протестующий стон и ладонь в волосах. — Тшш. Сейчас продолжим, — обещает он, поднимаясь, и снова оказывается между разведенных ног Астерии. Тот смотрит недовольно, на скулах у него — густой багрянец возбуждения, переползающий отчасти и на шею, и губы влажные и искусанные. Не поцеловать невозможно. Рубен не умеет совершать невозможное и целует его несмотря на брезгливо начавшееся «ты только что этим ртом-…». Ладонями он обхватывает ягодицы и сдвигает по лакированной крышке Астерию ближе к себе. Рояль шатается, но держится. На это не обращают внимания ни он, ни сам Шатто. Тот только штаны с ног таки стряхивает — и Рубен еле сдерживается, чтобы не поднять их и не сложить как надо, настолько жест небрежный. Но не до того. — Если ты сейчас пойдешь за смазкой в спальню, я тут ебнусь нахуй, — предупреждает Астерия, обхватив его ногами. Рубен смотрит на него — и лезет в карман оставшихся на нем штанов. Блестит упаковка квадратика презерватива. Астерия выгибает бровь, и насмешка заполняет его взгляд. — Да ладно. Так ты ходишь на сеансы с большими надеждами? Протеро на колкость не ведется — вскрывает пачку и выдавливает из нее себе на пальцы небольшое количество смазки. А после отбрасывает в сторону, точно ненужный мусор. — Иди ко мне, — зовет мягко, и Астерия смотрит с настолько острой язвительностью, что остро пробирает ощущение неправильности происходящего, но молчит. Подвигается ближе. Одной рукой Рубен расстегивает ширинку, второй, стоит из нее показаться члену, смазывает его как следует. У Астерии при наблюдении за этим такой взгляд, какой Рубен видел всего пару раз у него. Поэтому дальше… Приходится полностью взять управление в своих руки. — Развернись и ляг грудью, — вкрадчиво говорит он. Ледяное оцепенение во взгляде Астерии сменяется напряженным ужасом. Ага. Вот и нащупали корень проблемы. Рубен думает о том, что после они обязательно обсудят триггер. А сейчас… Сейчас — терапия. Астерия слушается его. — Что, миссионерская не устраивает, предпочитаешь догги-стайл? — вяло бросает он, явно мыслями где угодно, но не здесь и сейчас. Коснувшись рукой его члена, Рубен чувствует, что мысли эти явно настолько неприятные, что еще немного — и закончится у них прелюдия вообще не хорошим сексом, что бы там Астерия сейчас не пытался из себя строить. Рубен молчит, не подхватывает взаимные словесные кусания, и это только больше напрягает Астерию. Однако в следующий момент, когда все мантры «ты ему доверяешь, ты ему доверяешь» уже на грани надлома, Рубен обхватывает его член, прижимается к нему сзади и, пристроившись так, что его собственный оказывается между ягодиц Астерии, говорит вдруг. — Ноги сожми, Астерия. Давай. И Астерия понимает его сразу же. Облегчение, осознание чужой эмпатии, и нечто нежное, предрассветное, чему Астерия еще названия не дал по причине «страшно что пиздец вещи своими именами называть» полностью затапливает его, и он сжимает ноги, утыкается лбом в собственный сгиб локтя, глухо выдыхает: — Вперед. Пока не передумал, — и ощущает поцелуй в плечо. Первые движения сразу же быстрые. Протеро, навалившийся сзади, обнимающий его одной рукой, а другой — отдрачивающий в такт собственным толчкам, шумно дышит, постанывает неразборчиво над ухом, и это ощущается настолько желанно, хорошо и правильно, что Астерия свой нескончаемый поток разговоров снова открывает. Скалится в усмешке, жмурится на каждый толчок, ощущая, как проезжается горячий член между бедер. Думается о том, что в следующий раз он теперь, блять, скорее умрет, чем позволит ему оказаться не в себе. Думается… Много чего — и в то же время как сквозь белый шум. А вот говорится откровенная ересь, несет все, что само на язык ложится. — Давай. Можешь и быстрее. Давно хотел, да? Подо мной хорошо, но надо мной тоже хотелось? — отчего-то насмешки, откровенно нещадные, звучат почти что мягко. Астерия глухо стонет, когда Рубен прикусывает в ответ его плечо, и глухо, как бы между делом, сообщает, прерываясь на то, чтобы иногда судорожно вдохнуть. — Ты у меня первый за последние двадцать лет. Никому не позволял. И тебе бы не позволил, но… Баловать тебя хочется. Дурной знак. В следующий раз… В следующий раз хочу внутри. Обещай мне. Реплики дурацкие, Астерия сам слышит, что несет хуйню какую-то, но движения ускоряются и между ног, и на члене, и он дрожит, напряженный, и… Чувствует, как падают на спину капли, а судорожные тяжелые вдохи Рубена становятся более беспорядочными, а движения — чуть сбиваются, рассинхронизируются. Астерии хочется кончить — но вместо этого он обхватывает чужую руку у себя на члене и заставляет замереть, говорит сбивчато. — Все, хватит. Стой, — и движения прекращаются тут же. Рубен обнимает его со спины крепко-крепко, теперь еще и второй рукой. Подрагивает еле заметно. Астерия понимает, почему, поэтому не оглядывается, позволяет вот так лежать на себе, прижимая себя обнаженного к роялю. Молчит ровно до тех пор, пока объятия не ослабевают. И тогда, подтянув чужую руку к лицу и поцеловав ладонь, говорит. — Продолжай. Хочу, чтобы ты кончил. И сам хочу кончить. Голос у Рубена охрипший, точно сорвал. — Сейчас. Подожди немного. Сейчас все будет. И снова наваливается, снова членом меж ягодиц мажет, протискивается меж сжатых бедер. Возвращает руку на член. Когда он наконец-то кончает, Астерия ощущает, как по ногам текут горячие капли. Движения руки на члене сбиваются с ритма из-за послеоргазменной дрожи, которая бьет Рубена, но все равно продолжаются — быстро, лихорадочно. Астерия, сосредоточившись на них, напрягается в руках Протеро. И кончает с тихим вскриком. В нем, смазанном, отчаянном, слишком открытом, Рубен разбирает отзвуки своего имени. Стыдно. И в то же время слишком хорошо.