Когти

      — Кадзуха-а, выходи. Я всё равно рано или поздно найду тебя. Неужели считаешь, что я не способна отыскать тебя в собственном доме, а, самурай?       Кадзуха притаился за плотными сёдзи, привалившись спиной к деревянной стене. Он старался дышать тихо, не выдавая своего местоположения. Алтарь — единственное место в этой чёртовой хижине, где он чувствует себя спокойно, будто боги никогда не оставляли его.       Он держал в руках свечу, не чувствуя, как горячий воск стекает на старый ожог. Тусклый огонёк вяло колыхался на фитиле, отражаясь в алых радужках единственным ярким бликом. От свечки тонкая струйка дыма ароматной копотью вздымалась к потолку, рассеиваясь средь досок и не оставляя о себе никакого напоминания. Кадзуха смотрел на эту дымку и чувствовал себя таким же: туманным, рассеянным, несущественным.       — Кадзуха, твоё сердце меня зовёт. Я слышу, как громко оно бьётся. Тебе страшно, Кадзуха?       Он не ответил, лишь сглотнул, прикрывая ладонью рот от волнения. Хотелось ещё хотя бы пять секунд побыть наедине с собой… Здесь он был как никогда одинок, при этом почти никогда не оставаясь в одиночестве.       Лёгкое цоканье гэта прошлось по коридору, остановившись у сёдзи, за которыми притаился Кадзуха. Тот закрыл глаза, чувствуя, как нелепо быстро бьётся его сердце, а дрожащий огонёк свечи выделяет его сгорбившийся перед алтарём силуэт. Он знал, что прятаться тут бесполезно, потому что это место — слишком очевидное для пряток с жуткой куклой, которая следовала за ним по пятам. Она остановилась рядом со входом в алтарь, будто раздумывала, стоит ли войти. Кадзуха буквально физически чувствовал её прожигающий пустой взгляд сквозь тонкую прослойку рисовой бумаги.       — Это было довольно легко. Ты даже не старался. — Голос марионетки звучал с издёвкой, всаживая в оцепленное страхом сердце тонкие иголки обиды. — Кому ты молишься, Кадзуха? Боги оставили тебя уже давно. Ни дым свечей, ни бесконечные песнопения не исправят твоего положения.       Сёдзи отъехало в сторону, с грохотом до упора врезавшись в стену, и марионетка зашла в помещение, остановившись за спиной у шепчущего молитвы самурая. Понаблюдав за его жалкой фигурой, опустила хрустящие шарнирные пальцы на человеческие плечи, мягко сжав их. Чёрные ногти, будто когти хищной птицы, вонзились в ткань, вдавливая её в мягкую человеческую кожу.       — Почему ты молчишь? — поинтересовалась марионетка. Кадзуха, продолжая сидеть на полу, осторожно поднял голову, врезавшись своим взглядом в чужой, стеклянный и неживой. Казалось, от этого в глазах появились трещины, а осколки от них осыпались куда-то внутрь черепа. Марионетка изящным движением провела пальцы по пульсирующей венке на его шее, снисходительно добавив:       — Нет настроения говорить со своей покровительницей? Хорошо. За тебя со мной поговорит твоё сердце. Оно заметно разговорчивее. Тебе повезло, что сегодня мне достаточно такого интимного разговора.       Она опустилась на корточки и прижалась ухом к левой стороне его груди, туда, где под домашней юката беспомощно трепыхалось сердце самурая.       Кадзуха опустил голову, продолжая шептать бесполезные молитвы.       Рано или поздно Куникудзуши отнимет его сердце, а пока оно бьётся…       Кадзуха должен бороться.