Габи

«Ры-жи-й» — выводит Габи в свежей тетрадке, лист расчерчен на одиннадцать столбиков. В первом: имена и общие баллы. Остальные десять это категории, по которым Габи оценивает тех, с кем трахалась. Тут есть «Внимательность», есть «Размер», есть «Как целуется», есть «Темп», есть «Кончила?». Габи — обладательница тайного знания, которым делится с окружающими слишком щедро. Новая тетрадка преемница старой, истрёпанной, цифры не статичны, они меняются. Скромную четвёрку, которую она выставила Рыжему поначалу в графе «размер», прикрыла собой жирная шестёрка, когда она чуть лучше разобралась в том, как судьба одаривает парней. Некоторые цифры сама Габи разобрать не может, так часто они меняются. Кое-где от частых исправлений протёрлась бумага. Она как-то плеснула на тетрадь кофе и теперь коричневые пятна добавляют таблицам таинственности. Последняя страница исцелована, так Габи снимает излишек помады. Раз в полгода, она переписывает зафиксированный цифрами жизненный опыт в новую тетрадь. Она обещает себе не рисовать на полях, не писать не относящиеся к делу заметки, следить за тем, чтобы буквы были одного размера, но ни разу не выполнила обещания. У Мертвеца сейчас семёрки по всем параметрам, Габи немного влюблена. У Помпея в каждой графе прочерк. Ни разу за историю знаменитой на девчачьей половине  «Той тетради Габи», эта оценка личности не менялась,  она вычеркнула Помпея из реальности ещё до того, как Слепой свёл его физическое существование на нет. Габи пишет «Не-до-ход», старается поаккуратнее, может быть в этот раз у неё получится сохранить тетрадь на подольше. В столбце «Кончила?» она ставит не числа, а плюсы и минусы. Минус Помпея напоминает тире, ручка продавила бумагу так, что на следующих страницах остался отпечаток. — Я вот думаю, — говорит Габи Рыжей, — что эта Долорес — редкая дура. Такого мужика упустила. Рыжая смотрит на книгу в руках Длинной, на обложке ярко-красные губы и очки-сердечки, большие буквы «Ло-ли-та». Рыжей не хочется участвовать в этой беседе, но она всё-таки спрашивает: «Почему?». Габи только хмыкает. Уж она-то знает почему. Уж в этой области ей равных нет. Рыжую от её усмешки тошнит, Габи наслаждается произведённым эффектом. — Ты сильно-то не торопись на него пялиться, — говорит она Стёкле, — у него три тройки. Стёкла краснеет и глаза у неё блестят. Дурочка расстроилась, хотя было бы чего тут расстраиваться, Габи хотела её уберечь. Благородство Длинной не свойственно, но она добавляет: — Хотя не, перепутала, нет его у меня в тетради, — она подмигивает Стёкле, — всех не упомнишь, знаешь ли. Тут мама Габи тебе не поможет. Никто не задаётся вопросом «Почему?» в отношении Длинной. Длинная это данность. Душенька считает, что Габи испорчена от рождения. О чём думает Крёстная никому не известно. Только Крыса иногда шипит: «Почему ты такая идиотка?», но этот вопрос не требует ответа, это прелюдия к пощёчине. Крысе Габи позволяет себя бить, она бы позволила ей гораздо-гораздо больше, но Крыса не заинтересована. Габи хочется вписать в тетрадку Крысу, в конце конце концов у неё тут почти все крыски-мальчики, может быть если вписать и крыску-девочку, то Злючка немного оттает. Вписать хочется, но колется. Потому что если Крыса увидит, то скажет что-то такое, от чего будет очень больно. Габи виду не покажет и может даже посмеётся, но потом, ночью, будет больно-больно-больно, не снаружи, а внутри, где-то там куда не достать даже самому большому члену. Боль Габи нравится, только когда тело немеет от возбуждения, тогда боль подхлёстывает. От садистов она старается держаться подальше. Крыса мастер делать больно, но Габи больше некому положить голову на колени. — Я там была, — говорит ей Крыса как-то, они сидят на чердаке, у Крысы во фляжке какая-то горькая дрянь — спала на подоконнике. За занавесом. Не смогла до конца проснуться. Сквозь сон слышала, смешки, воркующий голос Габи, резкий смех, кокетливо-блядские её интонации и низкой, весёлый голос Помпея, а сквозь них песню Саары, приманивающую, нежную. Песню о больших морковках, о сладких корешках, о большой маме-зайчихе, под боком у которой тепло и не страшно. Саарины болотные приманивалки — чистая и сладкая ложь. Саара пел и Помпей пел, он, правда, не зайчика подманивал, к пизде подбирался. А Габи вздумала поартачиться…или правда не хотела, черт её знает. Крыса поздно поняла, что всхлипывает Длинная не от того, что её страстью скрутило, что мужской голос не один, поняла и рванулась, но попробуй проснуться по своей воле.  Она проснулась утром, когда Саара допел. И Помпей с дружками допели свою песню.  Она нашла Длинную, катая в голове мысль, что хуем больше, хуем меньше, что может быть и приснилось, может и не было ничего. Ну, даже если не приснилось, что нового-то пережила Габриэлла? Мысль практичная и верная рассыпалась к чёрту, когда Длинная подняла на неё глаза. Габи молчит. — Жаль, — говорит Крыса глядя в угол, — что это была не я. Не тебя трахнули силком? Не ты стояла в спортзале? Не ты разорвала дебильными шипами совсем новые колготки? Не твой нож поцарапал спину? Не ты ткнула в него лезвием? Вопросы вспархивают в воздух и оседают незаданными. — Нормально всё, — говорит Габи, — случается. Крыса морщится её ответу, но ничего не говорит. — Презерватив у него был синенький, — добавляет Длинная. Она давно дружит с Крысой и сейчас ей хочется закончить этот разговор на позитивной ноте, мол, смотри, ты уберегла меня от беременности. Синие презервативы в Дом приносит только Крыса. Так Габи записывает её в соучастницы, не помышляя об этом. Длинная редко куксится, ей не хватает постоянства даже здесь, её эмоции сменяют друг друга куда быстрее, чем трусы. — Ма-а-а-альчики! — хрипит Длинная, — обслужите даме рот! Птенцы Стервятника от неё шарахаются, но Белобрюх тут же щелкает зажигалкой, Крысиная стая с её жаргоном отлично знакома. А Птички? Такие робкие птички! Вырастут, малахольные. Габи принцесса Дома. А принцессы Дома взрослеют рано. Принцы на проверку оказываются говном. А кому сейчас легко. — Отгадай загадку, Мёртвый, — орёт Габи на весь Кофейник, — Волоса, волоса, посредине колбаса? — Кукуруза? — стыло отзывается Мёртвый. Габи хохочет: — Нет, балда! Хуй!