холодно с тобой

Пыль неприятно зависает в воздухе, не позволяя вдохнуть полной грудью. Сынмин щурится на солнце, прикрыв лицо козырьком из ладони. В следующий раз нужно обязательно захватить панамку. Она слишком большая для его головы и лезет в глаза, но зато может защитить от палящих лучей. — Смотри, как бинт прилип, — со смесью отвращения и восторга восклицает Джисон, разглядывая пыльную рану. Он сидит прямо на земле в цветастых шортах и перевязывает колено. Упал с велосипеда, когда они катались по деревне вчера вечером. — Фу, не показывай, — морщится Сынмин и отходит в сторону, положив свой новенький городской велосипед недалеко от Джисона. Они остановились в широком поле, где нет ни одного деревца, чтобы скрыться от безжалостного солнца. Всю воду Джисон выпил ещё в начале пути, и Сынмин срывает яркую травинку, чтобы пожевать и хоть немного освежиться. Ягоды найти не удалось, обед они уже пропустили, Сынмин вздыхает и чешет спину с налипшей от пота футболкой. — Всё, теперь не будет спадывать, — Джисон встаёт с земли, отряхивается, поправляет свою нелепую кепку, с которой не расстаётся лет с десяти, и берётся за дедушкин велосипед. Старый, но зато с корзинкой и местом для пассажира. После утомительного и неудачного путешествия, Сынмин весь оставшийся день отсиживается в домике. Прячется от жары и дел в огороде, клюёт жимолость из стакана со сколом и читает очередную книгу. Сегодня про волшебный лес с гномами, эльфами и феями. Сказка совсем детская, предсказуемая — добро обязательно победит зло — но Сынмину нравится. Вареная голова не напрягается, можно даже подремать. Из угла негромко шуршит радио, а бабушка, тоже прячась от солнца, методично считает узлы в будущем свитере для внука. Ещё начало лета, а к зиме Сынмину уже будет тёплая и пушистая одежда. Он не будет надевать свитер вне дома — слишком неловко ходить в таком цветастом по городу. — Четыре, пять, шесть, поливать вечером огурцы будешь, подвяжи ветки, если опали, — не отвлекаясь от вязания, просит бабушка. — Угу, — Сынмин не сводит помутневшего взгляда с книги, впрочем уже не разбирая ни строчки. Странички пачкаются фиолетовым, шипящая песня превращается в монотонный гул. Дрёма настигает семью до самого вечера. ... — Взять тебе леденец? — бабушка держит в руках потёртый кошелёк и оборачивается на Сынмина, который упорно пытается поместить бутыль свежего молока к себе в рюкзак. — Бабуль, ну мне ж не пять, — со смешком отзывается он. — А что? Мороженое будешь? Или крендельки взять. Джисона угостишь. Набитый продуктами рюкзак оттягивает плечи, пока они неспешно идут до дома под палящим солнцем. Сынмин соглашается на мороженое — оно слишком сладкое и растекается по пальцам, но приятно холодит изнутри. Бабушка берёт и крендельки с солью. Знает, что вечером Джисон зайдёт на чай, уговорит поиграть в «дурака» на печенье и ловко обыграет Сынмина на пару с его же бабушкой. Сынмин и не против проиграть. Летом в деревне он готов соглашаться на любые авантюры. Без учёбы в днях столько времени, что его страшно хочется чем-нибудь занять. — Купаться пойдёте? — между бесконечными рассказами о соседях спрашивает бабушка, поправляет шляпку с широкими полями и перебирает ногами так активно, будто это ей шестнадцать, а не внуку. — Обязательно. После обеда они часами зависают на пляже у заводи. Иногда ходят подальше, где река быстрее, а берег с прохладной травой. Иногда идут через лес к озеру. Оно совсем небольшое, но там часто развлекается молодежь, которая приезжает в деревню лишь на выходные. Сынмин такой привилегии лишён, поэтому они с Джисоном объехали почти все возможные места для купания. Тень крупного дерева мало спасает от солнечных лучей, Сынмина после безвылазного плескания в воде клонит в сон. Он кладёт книгу себе на лицо и вполуха слушает, как Джисон тараторит что-то про муравьёв, нефтяные вышки, Юпитер и успехи в выжигании по дереву. — Можно даже портрет нарисовать. — Нарисуй. — А я не знаю чей. Надо же красивого человека. — Свой собственный. Джисон по-дурацки хихикает, укладывает на живот Сынмина недоеденный бутерброд и заявляет, что построил башню. Дни тянутся неспешно. Солнце безжалостно печёт землю, уставших людей и сжигает растительность. Руки Сынмина покрываются не болезненными, но некрасивыми мазолями от тяжёлых леек и старых мотыг. Он залпом читает одну книгу за другой, осваивает брасс и рыбалку, некрасиво сгорает по футболке и мажет нос жирной сметаной, пытаясь охладить покрасневшую кожу. ... По субботам рынок разрастается, и помимо продуктов и товаров первой необходимости местные и залётные продавцы раскладывают самодельные предметы: расчёски, украшения, шкатулки, шляпки, салфетки и даже посуду. Сынмин бесцельно ходит меж рядами, невнимательно разглядывает товар, Джисон плетётся за ним, волоча велосипед. Народу слишком много — видимо, от безделья в деревнях маются не только подростки. Глаза скользят по висящим шляпкам, когда взгляд Сынмина привлекает странная компания у столика с украшениями в соседнем ряду. Парень и две девушки разглядывают самодельные браслеты и подвески. Они слишком выделяются на фоне остальных покупателей — удивительно красивые, их одежда белая, лёгкая и воздушная, волосы длинные, несобранные, слишком яркие — рыжие, светлые, а у парня чёрные до плеч. На них нет ни шляп, ни кепок, ни солнцезащитных очков. Они будто совсем не боятся солнца и лишь немного щурятся. Одна из девушек плавно отбрасывает рыжие пряди другой и примеряет ей подвеску. Сынмин ловит себя на мысли, что именно такие лица хочется рисовать. — Кто это там? — спрашивает он у Джисона. — Где? — Ну там, во втором ряду. — Я никого не вижу. Джисон искренне оглядывается, смотрит по направлению, но будто действительно никого не видит. Сынмину неловко показывать пальцем. — Парень и две девушки. В белом. Кто это? — А, не знаю, не видел. Может, из другой деревни? Сынмин немного хмурится. Если уж Джисон, дедушка которого знает всю деревню и парочку соседних, не знает, кто это, то ребята точно не местные. Они почти отходят от прилавка, когда парень, будто чувствуя чужой взгляд, оборачивается на Сынмина. Очередная книга оказывается сборником сказок про принцесс. Одну увезли в лес на съедение волкам, другую уложили на неудобную постель, третья едва не отравилась ядовитым яблоком. Муха нетерпеливо бьётся в окно над ухом, а мысли Сынмина отвлекаются от судьбы очередной невероятно красивой и несчастной принцессы на воспоминания о компании на ярмарке. Ему так любопытно, откуда они взялись. На городских не похожи совсем, но и по деревне у них никто так не ходит. Сынмин делает удивительное открытие, что и кожа у всех трёх была непривычно светлая. Он задумчиво проводит ладонью по своему бедру, которое располосано загаром из-за шорт. А после утыкается в книгу. Ходить по рынку с бабушкой приятнее. Она ловко и со знанием дела набирает продукты, торгуется с продавцами, болтает с многочисленными знакомыми и всегда представляет Сынмина как «самого умного внука», будто у неё есть ещё десять. На плечи уже потяжелевший рюкзак закидывать не хочется, Сынмин тащит его перед собой, держа за ручки. Неспешно идёт за бабушкой, гипнотизируя её цветастую спину, когда мимо него плавно проносится знакомая фигура. Он порывисто оборачивается, понимая, что это тот самый парень из странной компании. Сынмин наблюдает, как он осматривает стеллажи, но целенаправленно идёт к своим подругам, которые ждут его у входа. — Бабуль, тебе ещё что-то надо? — спрашивает Сынмин, догоняя бабушку. Он то и дело оглядывается назад и закидывает рюкзак на спину. — Посмотреть ещё надо, походить. — Можно я сейчас пойду? Если тяжёлое нужно будет, вечером с Джисоном съездим купим, не таскай. Импульсивная мысль проследить за парнем приходит в голову совершенно закономерно. Сынмин выглядывает тёмную макушку, следит за белой спиной, идя поодаль. Вскоре парень пересекается с подругами, и они втроём устремляются подальше от людей. Медленно идут в сторону домиков, сначала по большой дороге, на которой ещё много людей. А после заворачивают, чтобы идти вдоль деревни. Они негромко переговариваются, но Сынмину не слышно, он идёт ещё медленнее, чтобы не показаться странным. Домики становятся реже, и Сынмину кажется, что скоро они дойдут до озера. Но ребята сворачивают к лесу. Ему говорили, что за лесополосой есть ещё одно поселение. Но Сынмин там никогда не был. Когда ему остановиться, он не знает, поэтому всё равно идёт за компаний через деревья. Если свернуть вправо, то можно дойти до их заводи, а если пройти чуть дальше — и до реки. Под ногами хрустят палочки, солнце золотится через листья. Сынмин не замечает, когда девушки скрываются за деревьями совсем. А парень внезапно останавливается и оборачивается на него. У него спокойный взгляд, он не выглядит раздраженным или удивленным. — Ты следишь? — просто спрашивает он. Хочется что-то соврать, но в голову не приходит ни одна убедительная отговорка. Взгляд падает на ноги парня. Тот стоит без обуви, сандали держит в руках. — Тебе не больно? — Сынмин кивает на голые ступни. Парень опускает голову, а потом вновь смотрит прямо на Сынмина: — Ты это хотел спросить? — Ну, ты и по дороге босиком шёл. Я так не умею. Поэтому мне стало интересно. Лицо парня немного смягчается, в глазах появляется заинтересованный блеск. Он подходит ближе. — Мне нравится чувствовать землю. Он оказывается чуть выше Сынмина и немного шире в плечах. — Я — Сынмин, — он протягивает ладонь, замечает непонимающий взгляд. Парень невесомо, осторожничая обхватывает холодными пальцами ладонь Сынмина. Будто держит, а не здоровается. — Хёнджин, — он оглядывается в ту сторону, куда ушли его подруги, так и не отпуская чужую ладонь, — не иди дальше. Мы далеко. Сынмин кивает и сам разрывает рукопожатие. ... Старый деревянный забор опасно трещит под весом Джисона, но тот даже бровью не ведёт, тянется к развесистому кусту с ещё светлой черешней. — Она ещё даже не сладкая, — негромко ворчит Сынмин, держит край чужой футболки для подстраховки и оглядывается по сторонам. Вокруг никого. Солнце в зените, и люди предпочитают прятаться от лучей по домам или у воды. — Это самая вкусная во всей деревне, — слова Джисона смешиваются с шуршанием сочной листвы. В потёртой кепке появляется всё больше ягод: какие-то действительно ещё недозрелые, но есть и тёмные, мясистые, сочные. Их идеальное преступление прерывается громким голосом соседки через два дома: «Эй! Куда лезете?». Сынмин порывисто тянет ткань футболки, Джисон соскакивает с забора, царапает локоть. Они срываются на бег в ту же секунду. Несколько ягод предательски падают на землю. И сначала Сынмину страшно — сердце бьётся быстро и громко. Он старается не оглядываться, хотя уверен, никто за ними не гонится. Джисон так заливисто смеётся, перебирает своими тощими ногами, раскидывая камни под шлепками и прижимая кепку с ягодами к груди. Сынмина пробивает на ответный смех. Они останавливаются, только когда добегают до любимого пляжа и заваливаются на упавшее дерево, которое служит для всех скамейкой. Джисон оглядывает свою «окровавленную» черешней футболку. Ягоды слиплись и испачкали всё, до чего касались. — Держи добычу, — усмехается он, вручает кепку Сынмину и уходит к воде, чтобы сполоснуть руки. Сынмин пытается отдышаться. Внутри плещется игривая радость, а черешня оказывается правда самой вкусной. Он оглядывается, чтобы выплюнуть косточку назад и замечает Хёнджина и его подруг. Они сидят прямо на траве, плетут венки, а на их запястьях сверкают браслеты с ярмарки. Сынмин подходит к компании решительно и без смущения. — Будете? — протягивает кепку с ягодами, привлекая внимания. На него смотрят спокойно, но удивлённо. Хёнджин плавным движением убирает с лица пряди, тянется тонкими пальцами к черешне и берёт всего одну. Самую спелую и тёмную. — Мы не любим такое, — говорит он. Прикусывает ягоду, по губам стекает бордовый сок. Хёнджин мажет черешней по губам, будто красит помадой. Показывается подругам, которые весело смеются. Ягоду он так и не съедает. — А мы любим, — Джисон подходит ближе и закидывает руку на плечи Сынмина, берёт несколько ягод, сразу запуская их в рот, — почему вы не купаетесь? — Плетём венки, — отвечает рыжая и показывает цветы, красиво сплетённые в жгут. — Я думал, этим лет сто назад развлекались. Девушка с белыми волосам машет рукой, подзывая Джисона. Он наклоняется, а на его волосах появляется венок из полевых цветов. Их никто прямо не приглашает, но они усаживаются рядом. Джисон ставит кепку с ягодами в центр, хотя их новые знакомые так ни разу к черешне и не притрагиваются. Рядом с ними нет полотенец, воды в бутылках или коврика. Голое колено Сынмина касается лёгкой ткани на штанах Хёнджина, пальцы которого почти невесомо сплетают один цветок за другим. Он засматривается сначала на плетение, а потом его взгляд скользит выше, по плавным чертам лица, пухлым губам и спокойному, но глубокому взгляду. Их глаза встречаются, и Хёнджин тянется украсить волосы Сынмина венком с синими и белыми цветами. Щёки краснеют, а потом, даже когда они расходятся, целый вечер напоминают о встрече теплом. ... Сахар в чае растворяется медленно и неохотно. Сынмин заварил едва тёплый, в жару не хочется пить кипяток, поэтому уже минуты две методично мешает ложкой и звонко бьётся о стенки тонкой чашки. Взгляд бездумно застревает на кружевной шторе, а бабушка подкладывает ещё один сырник в блюдце. Сынмин с утра пытается вспомнить хоть что-то из вчерашнего разговора с их новыми знакомыми. Но не может нащупать ни одной определённой темы. Сынмин запомнил имена — Хёнджин, Йеджи и Лия — запомнил венок в своих волосах и нелепую шутку Джисона о побеге от пчёл. Но всё остальное кажется сном. Вечером Джисон, вновь обыгрывая Сынмина в карты, говорит, что не помнит вообще ничего после побега с краденой черешней. Он звучит так искренне, что сам Сынмин перестаёт доверять своей голове. Джисон притаскивает целую коробку кассет и остаётся на ночёвку. Спрятавшись за шторой, которая скрывает кровать Сынмина от остальной комнаты, они негромко включают одну кассету за другой. На одной плохо записанные песни старых лет или музыка для вечеринок, на другой книги и сказки. Они находят кассету с ужастиками и хихикая слушают нелепые истории о ядовитых пауках, высасывающих жизни, о ведьмах, которые крадут души детей с помощью карамельных петушков, о театре оборотней и о монстре-подъёмном кране. Бабушка негромко сопит в другом углу комнаты, за шторкой жарко из-за принесённой лампы, а под ухом раздражающе пищит комар. — Всегда просто носи с собой соль, — со знанием дела шепчет Джисон и чешет живот под футболкой, — она от любой нечести защитит. — Ага, а ещё от нечести защищает тот факт, что её не существует. Джисон резонно замечает, что лучше быть готовым ко всему, а Сынмин обещает подарить ему шапочку из фольги. До наступления полуденной жары бабушка отправляет на рынок. Покупок немного, Сынмин ребячливо пузырит газировку в бутылке через трубочку, пока неспешно возвращается домой. Он пропускает момент, когда рядом с ним начинает идти Хёнджин. Тот будто появляется из ниоткуда и легонько привлекает к себе внимание мягко касаясь холодными пальцами предплечья Сынмина. — Чего к берегу не приходите? — спрашивает он. Сынмин смотрит на него задумчиво и слегка удивлённо. На Хёнджине всё та же белая воздушная одежда, но длинные волосы аккуратно перевязаны лентой. — Приходим, — отвечает Сынмин, замедляя шаг чуть сильнее, — наверное, вас в это время уже нет. Они медленно идут до дома, негромко разговаривают о жаре, покупках на рынке. Хёнджин показывает браслеты с ярмарки, перебирает бусины длинными пальцами, рассказывает о находках в другом поселении. — Так ты из деревни за лесом? — Сынмин поправляет панаму, что лезет на глаза. — Можно и так сказать, — неопределенно жмёт плечом Хёнджин, мягко щурясь на солнце. — Ты приезжаешь из города на лето? — Нет, я там никогда не был. Они неловко топчутся у калитки. Сынмин держит рюкзак с продуктами за ручку, поджимает губы. Он не уверен, что Хёнджин согласится зайти в гости, а отказ получить не хочется. Хёнджин водит пальцем по забору. Облупившаяся краска под его рукой слетает на землю. — Покатаемся на велосипедах завтра? — предлагает Сынмин, нарушая тишину между ними. — Я не умею, — просто отвечает Хёнджин. — Я могу тебя покатать. Хочешь? Договориться на определенное время у них не получается. Хёнджин будто путается в часах и просит ждать его на знакомом им берегу, когда солнце будет в зените. К обмазанной солнцезащитным кремом спине Сынмина противно липнет футболка, когда он несётся на велосипеде к Джисону. На его нет места для пассажира — слишком крутой и новый. Зато его красивенький велосипед, привезённый из города, можно обменять на велосипед Джисона. Тот даже особо вопросов не задаёт, зачем и для чего такой неравноценный обмен — слишком рад возможности погонять на скоростном велосипеде по округе. Когда Сынмин, весь вспотевший и уже замученный жарой, приезжает к берегу, Хёнджин ждёт его у поваленного бревна. Он расслабленно опирается на ладони, смотрит с интересом, а его ноги вновь босые. — Вот такая карета, — усмехается Сынмин, подходя ближе и стирая со лба капельки пота. Пока он восстанавливает водный баланс и осушает за раз половину бутылки, Хёнджин встаёт и разглядывает велосипед, водя по нему пальцами. Его привычка касаться всего подушечками, кажется милой, но странной. Сынмину кажется, что так могут делать дети совсем в маленьком возрасте, когда впервые открывают для себя шершавое, мягкое или гладкое. Они отправляются в путешествие, не обговаривая маршрут. Пальцы Хёнджина аккуратно держатся за талию Сынмина, на поворотах или кочках вцепляясь сильнее. Солнце за всё время ни разу не скрывается за облака, безжалостно печёт макушки и плечи. Зато вкусно нагревает траву и полевые цветы, смешиваясь с дорожной пылью. Сынмин глубоко дышит, запоминая запах, и концентрируется на чужих пальцах на собственной футболке. Он отдаленно слышит задорный смех Хёнджина, и все остальные впечатления теряются в ту же секунду. ... В субботний вечер Джисон тащит Сынмина на берег озера. У него там много друзей, приехавших из города. Они громко слушают музыку, жарят мясо на мангале, выпивают и даже наливают им. Алкоголь кажется горьким и невкусным. Удовольствия от него Сынмин никакого не получает, зато с радостью плещется с остальными в воде. Ему на плечи забирается громко хохочущая девочка, пытается то ли прыгнуть, то ли подраться с другой, которая удобно устроилась на плечах Джисона. По розовым щекам друга Сынмин понимает, что Джисон потерян для него на весь вечер. Огурец хрустит во рту, когда Сынмин замечает на другом берегу знакомую фигуру. Он машет Хёнджину, приглашая присоединиться, но тот машет в ответ. Сынмин оглядывается на компанию — никому особо до него дела нет, а Джисон увлечённо щебечет с подружкой. Трава приятно холодит ступни, губы невольно растягиваются в улыбке, когда Сынмин подходит к Хёнджину. Тот разглядывает камешек в руках, а потом протягивает его на раскрытой ладони. — Это твои друзья? — голос у Хёнджина мягкий и спокойный. — Нет, Джисона, — Сынмин машет в сторону громкой компании головой и забирает камень с чужой ладони. Его цвет глубокий, тёмный, с едва видимыми переливами голубого. Сынмин кладёт его в широкий карман шорт. Рука Хёнджина обвивает его запястье и тянет в другую сторону от озера. Несколько раз Сынмин оглядывается, но на них никто не смотрит. Они идут недолго, проходят меж деревьев, заворачивают к протоптанной дорожке, пытаются не толкаться плечами, когда оказываются рядом. Хёнджин ничего не говорит, а Сынмину не хочется нарушать атмосферу молчания. Домой Сынмин приходит далеко за полночь. Бабушка заснула, не дождавшись внука. На столе красуется клочок бумаги, на котором большими буквами карандашом выведено послание о том, что ужин под полотенцем. Сынмин любопытно заглядывает под ткань, но есть ему не хочется. Аккуратно выложив камешек на тонкий подоконник у кровати, Сынмин заворачивается в одеяло и разглядывает ночное небо за окном. Луна сегодня полная, яркая, освещает мир, как солнце днём. В голове Сынмина всплывают картинки их прогулки, на запястье до сих пор ощущается крепкое прикосновение чужих пальцев, а в ушах шуршит мелодичный голос. ... Тёмная после поливки земля неприятно липнет к рукам, а сочная ботва морковки щекочет кожу. Под ногтями уже целый огород, а нелепо тонкие пальцы становятся совсем некрасивыми. Сынмин думает, что в следующий раз сорняки нужно вырывать до поливки, и вздыхает. Он тратит не меньше пятнадцати минут, чтобы привести ладони в порядок, а уставший его ждать Джисон успевает забросить мяч в соседский двор. Они тащатся через всю деревню, потому что Джисон заметил заброшенный дом с необычными рисунками на стенах. Оказывается, их накалякали, скорее всего, такие же подростки, как и они. Ничего интересного в них нет. В самом доме они не находят даже старой посуды, книг или вещей. Лишь порванные тусклые обои в цветочек и металлический каркас кровати с отломанной ножкой. — Зато издалека рисунки похожи на пентаграммы, — вздыхает Джисон, раскапывая подобранной палкой камешки, надеясь, что они найдут хоть что-то загадочное. — Да кому придёт в голову обряды проводить? Тут. В нашей дыре. — Никогда не знаешь, кто твои соседи на самом деле, — с напускной таинственностью говорит Джисон и страшно округляет глаза. На обратном пути Сынмин выслушивает лекцию о ведьмах, их видах, обрядах, отварах, книгах и фильмах про них. Он заворачивает на тропинку в лесу, по которой Хенджин всегда уходит домой. — Ты куда? — удивлённо спрашивает Джисон. — Давай до соседнего поселения прогуляемся? — А, ну конечно, — Джисон театрально смотрит на своё пустое запястье, — у нас ведь как раз в запасе часов десять. — Это так далеко? — Мы пешком до него даже к утру не дойдём. ... Бабушка оставляет Сынмина за главного и гордо уходит к соседке на чай. Заняться нечем, в огороде чистота и порядок. Сынмин заваливается на садовую качель с книгой, но больше отвлекается на шелестящие листья, на резво летающих бабочек, которые будто играют в догонялки. На серенькую птичку, которая упорно достаёт аккуратным клювом ворсинки из стен их дома. В прошлом году они с отцом целый день его утепляли, чтобы бабушка могла быть в саду до самых холодов. Солнце нагревает голую ступню, а Сынмин бесстыдно пролистывает несколько страниц душевных метаний главного героя. Хёнджина у калитки он замечает не сразу. Тот смотрит прямо на Сынмина, положив на сложенные руки подбородок, и почему-то молчит. — Привет? — удивлённо и немного неловко здоровается Сынмин, — ты давно тут? — Совсем нет. Сынмин приглашает его на участок и в дом. Они ходят меж грядок, прогуливаются по палисаднику. Сынмин показывает поспевающую смородину, целый ряд мелиссы и мяты, предлагает заварить травяной чай, но Хёнджин от угощений привычно отказывается. Зато он нюхает листья и цветы. Даже на помидорах. И Сынмина пробивает на смех. В доме Хёнджин кажется действительно заинтересованным. Он будто с опаской ходит босыми ногами по ковру, проводит пальцами по пыльным полкам, липкой от варенья клеёнке на столе, по рифлёным полотенцам, газетам и многочисленным книгам, аккуратно сложенным на подоконнике у кровати Сынмина. Его взгляд привлекает каменная шкатулка, в которой бабушка хранит нитки и иголки. Хёнджин поднимает её, крутит в руках и разглядывает со всех сторон, пока не замечает на другой полке фотографии. На одной бабушка в молодости, в красивом платье, цвет которого уже не разобрать. На другой вся их дружная семья, а рядом фотография Сынмина. Ему на ней лет четырнадцать. Он важно стоит с бабочкой на шее и с микрофоном в руке. — Это ты? — Хёнджин касается фотографии пальцем. — Я. На выступлении вокальной школы. — Ты поёшь? — Да, но уже не хожу заниматься. — Спой мне? В глазах Хёнджина такой заинтересованный блеск. Сынмин неловко трёт шею пальцами, отводит взгляд. — Спой, пожалуйста, — просит Хёнджин и садится прямо на кровать Сынмина, — я так люблю, когда поют. Сынмин предупреждает, что давно не занимался, совсем не распелся, а утром пил холодную воду. Он не уверен в своих силах, но взгляд Хёнджина такой мягкий и терпеливый. В голову не приходит ничего, кроме попсовой прилипчивой песни, которая крутится по радио с ночи до утра всё лето. Сынмин меняет её темп и превращает во что-то более мелодичное и лиричное. Хёнджин прикрывает глаза и начинает покачиваться под мелодию. На его лице такое умиротворение — Сынмин чувствует, как тянет внутри, но поёт увереннее. — Мне так нравится, — искренне говорит Хёнджин, как только Сынмин перестаёт петь, порывисто встаёт с кровати, подлетает ближе и неаккуратно хватает своими пальцами чужие, — это очень красиво. Мне очень нравится. У Сынмина перехватывает дыхание, а загривок щекочет капелька пота. ... В небольшом пакетике появляется ещё одно грязное белое яйцо. Пальцы Сынмина чуть брезгливо и аккуратно складывают уже второй десяток. Первым испытанием было прийти на рынок пораньше, чтобы успеть купить свежие яйца. А вторым будет донести их в целости и сохранности. Сынмин уже отдаёт мятую купюру, когда чувствует на своей загорелой шее лёгкое дыхание. Он резко поворачивает голову и сталкивается взглядом с Хёнджином. Его глаза не сразу фокусируются на Сынмине, завороженно застревают где-то на пересечении плеча и головы. — Ты меня напугал, — на выдохе говорит Сынмин, расслабляясь и чуть краснея щеками. Цепляет пальцами пакет с яйцами, благодарит продавца. Они отходят от прилавка, но Хёнджин так и молчит. — Ты снова без подруг? — Да, сёстры не хотят сюда. — Сёстры? — переспрашивает Сынмин. Они неспешно идут по рынку, а люди вокруг Хёнджина огибают его так, будто и не видят вовсе. — Мы просто так называем друг друга, — отзывается он и поворачивается заглянуть в глаза, — пойдём купаться? — Сейчас? — Сейчас. Или сегодня. Сынмин поджимает губы. Ему очень хочется согласиться. Это первый раз, когда Хёнджин приглашает его куда-то вот так прямо, словами. — Я не могу, — в голосе сожаление, — мы чиним с бабушкой теплицу. А потом родители Джисона приезжают. Меня позвали на ужин. Хёнджин не кажется обиженным, но блеск в его глазах слегка теряется. — Тогда в другой раз. ... Хёнджин пропадает почти на две недели, и Сынмин начинает переживать. Он не может доехать до соседней деревни. А даже если бы смог, где искать дом Хёнджина — неизвестно. Его нет на рынке, на берегу, у озера. Сынмин пару раз гуляет по тропке, по которой Хёнджин ходит домой, но ни его, ни подруг не встречает. На сковородке аппетитно шкварчит картошка. Бабушка помешивает её деревянной лопаткой. Домик затянуло сизым дымом. Его разрезают солнечные лучи, которые пробиваются сквозь небольшое окошко. Сынмин от скуки водит по нему пальцами, будто рисует узоры. — А ей ведь уже ого-го, а она вон глупостями каким занимается. Рисунки рисует. Ну что это такое? — причитает бабушка. — Не рисунки, комиксы, — поправляет Сынмин и берётся разлить по расписным стаканам молоко. — Комиксы, не комиксы. Уже пора за голову взяться. А то, вон, девочка у нас пропала, знаешь? — При чём тут девочка? — А при том, что ходила одна, — на тарелках появляются румяные, хрустящие палочки картошки, — гуляла по лесу, родители не смотрели, тоже безалаберные. — Если я пропаду, ты тоже безалаберной будешь? — усмехается Сынмин и цепляет вилкой с кривым зубчиком картофелину. — Ты чего ужасы говоришь такие? — строго смотрит бабушка, даже за сердце хватается и садится за стол рядом, — это не шутки. У нас ведь если пропал, то всё, не найдут. Малина, пригретая палящим солнцем, поспевает в этом году раньше. Сынмин собирает целое ведёрко и почти столько же съедает во время сбора. Ягоды сладкие, сочные и переливаются ярким розовым. Сынмин набирает ещё в небольшой сотейник и тащит его Джисону. Под кедами поднимается пыль, липнет к ногам, а царапинки от колючих кустов неприятно щиплют. — Ты куда? — раздаётся внезапно рядом. Сынмин вздрагивает и оборачивается. Хёнджин смотрит с привычным спокойным выражением лица. Он вновь босиком, сандали держит одной рукой, другой Хёнджин без предупреждения тянется к Сынмину, чтобы провести по сухим волосам пальцами, зачесать их назад, приоткрывая лоб. — К Джисону, — отзывается он через пару мгновений и ловит себя на мысли, что не может поверить в существование Хёнджина. — Жаль. — Нет! — получается слишком порывисто и резко, — я могу не идти. Просто хотел угостить. Сынмин приподнимает сотейник с ягодами повыше, Хёнджин проводит по ним пальцами, а потом подносит их к носу, вдыхает запах. — На тебя похоже, — говорит он, а Сынмин чувствует жар на лице, — пойдём к тебе? В беседке бабушка, вооружившись очками и разрезанными на большие куски старыми простынями, раскладывает на ткани смородину, листочек к листочку. Над головой висят букетики зверобоя, душицы и иван-чая. Под жаркими лучами листья станут сухими, бабушка бережно соберёт их в тканевые мешочки, а зимой семья Сынмина будет согреваться вкусным чаем. Они с Хёнджином проходят в беседку поздороваться. — Бабуль, это Хёнджин, мы побудем в доме, — неловко представляет Сынмин. Бабушка спускает на нос очки, придирчиво оглядывает Хёнджина, отвлекаясь от своей работы. — А ты откуда? — в её голосе недоверие. — Там, — неопределенно машет ладонью Хёнджин, не отворачиваясь, не смущаясь, — за лесом. Лицо бабушки как по щелчку разглаживается, взгляд становится мягким, но незаинтересованным. — Ага, идите-идите, — она надевает очки и снова берётся за листья так, будто их уже и нет здесь вовсе. Хёнджина увлекают корешки многочисленных книг на подоконнике. Он водит по ним пальцем, чтобы почувствовать гладкость потертой кожи или шершавость пожелтевшей ткани. — Хочешь возьми почитать что-нибудь? — предлагает Сынмин, сидящий рядом. — А? Нет. Я не умею. — Что? — задушено усмехается Сынмин. Он во все глаза смотрит на Хёнджина, пытается заметить в чужом лице игривую ухмылку, хитрый блеск в глазах. Но Хёнджин не шутит. — Я.. могу тебе почитать. Хёнджин откидывается на руки, смотрит прямо, кивает. Выбор падает на историю о влюблённом юноше, которому приходится убить, обмануть, отречься от семьи, только чтобы доказать свои чувства. Губы слегка сушит, страницы шуршат в тонких пальцах, Сынмин поглядывает на Хёнджина. Он совсем откинулся на постель. По его лицу красиво бегают солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тусклое окно и пыльную тюль. Хёнджин не сводит своего мягкого взгляда с Сынмина. История заканчивается воссоединением возлюбленных, Сынмин ложится рядом с Хёнджином. — Как тебе? — Удивительно. Под нервными пальцами шершавое застиранное покрывало. Кровать узкая, Сынмин чувствует температуру чужого тела, сглатывает громко. Блестящие волосы Хёнджина красиво растрёпаны по цветастой ткани. Он сам выглядит удивительно. Сынмин позволяет себе переплестись пальцами. В ответ его сжимают так же неуверенно. Он привстает на локте, в ушах шумит кровь, когда Сынмин наклоняется и касается своими губами чужих. Хёнджин даже не закрывает глаза, не отвечает, не двигается совсем. Сынмин отстраняется немного. — Сделай так ещё, — просит Хёнджин негромко. Губы сталкиваются увереннее. Сынмин прижимается своими и чувствует, что Хёнджин тянется в ответ, хотя всё так же не закрывает глаза. Сынмин пробует подцепить пухлую нижнюю губу, но Хёнджин просто открывает рот, будто хочет что-то сказать. — Целоваться ты тоже не умеешь? — хмыкает Сынмин, вновь отстраняясь. Их пальцы всё так же переплетаются, ладонь Сынмина чуть влажная, а Хёнджина — обжигающе холодная. Он мотает головой: — Нет. Не умею. У самого Сынмина опыт в поцелуях — девочка на дне рождении подруги и три месяца неловких отношений с этой самой подругой. Он облизывает губы и просит Хёнджина всё повторять за ним, а ещё закрыть глаза и расслабить плечи. Они долго не могут понять друг друга — слепо касаются губами, толкаются носами, не чувствуют ритм и больше похожи на выброшенных на берег рыбок. Пока Сынмин неосознанно не проводит кончиком языка по верхней губе Хёнджина. Того внезапно выгибает в спине, глаза заволакивает чем-то нечитаемым. У Сынмина в момент сбивается дыхание, приходится резко отстраниться. Хёнджин сам кладёт ладонь ему на шею, тянет ближе и лижет чужие губы. Несдержанно и жадно. Сынмин пытается ответить, сделать поцелуй глубоким. Он опирается ладонью на его грудь и чувствует, как пальцы щекочет невесомая ткань белой рубашки. У Хёнджина получается привстать и опрокинуть Сынмина на спину. Он утыкается носом в его щёку, глубоко дышит, ведёт ниже по подбородку к шее. Проводит влажными губами по тонкой коже, жадно касается, даже не целуя. Водит губами от уха к плечу, от плеча к кадыку, слишком громко дышит и вжимается в тонкое тело. Внутри Сынмина становится слишком горячо. Он жмурится и давит на чужое плечо. Приходится приложить немалые усилия, Хёнджин не поддается, не желая убрать губы с чужой кожи. Когда они отстраняются, садятся чуть подальше друг от друга на кровати, Сынмин подрагивающими пальцами смущённо трёт шею, на которой до сих пор чувствует чужие губы. Глаза тяжело дышащего Хёнджина, слишком тёмные и блестящие, остро пронизывают Сынмина. — Остановимся сейчас, ладно? — просит Сынмин, поправляет в плечах футболку с дыркой на боку, — у меня там бабушка. Хёнджин только кивает, спокойно улыбается, тянется к шее Сынмина пару раз провести по ней подушечками пальцев, чтобы после глубоко вдохнуть с них его запах. ... Всю следующую неделю льёт дождь. Небо серое и тяжёлое, выходить из дома не хочется, но дышать свежестью, прогуливаясь от своего дома до дома Джисона, приятно. В пиале со сколом Сынмин усердно мнёт вилкой клубнику. Она вкусно пахнет сладким и громко хрустит сахаром. Джисон усердно возит деревянной лопаточкой по чугунной сковородке, чтобы отлипить очередной неудавшийся блинчик. Он уверен, что первый блин всегда комом, но в тарелке рядом с плитой уже пятый по счёту комок сырого поджаренного теста. — Мы скоро задохнёмся, — замечает Сынмин и даже покашливает красноречиво. — Получится-получится, — не сдаётся Джисон. У него действительно выходят штук семь сносных блинчиков. Они щедро накладывают в них клубнику с сахаром, пачкаются сладостью и запивают травяным чаем под громкий шум ливня за окном. — Итак, — говорит Сынмин и широко слизывает с пальца клубнику, — вампиры? Да, нет, подводные камни? Джисон аккуратно скручивает очередной блинчик, нависая над ним всем телом, и кивает: — Уверен на тысячу миллионов процентов, что они существуют. — Да? Почему? — Они точно есть. У меня учительница по английскому настоящая вампирша, — Джисон скалит зубы и смешно пародирует акцент преподавательницы. — Ну я серьёзно, — хихикает Сынмин, отпивает горячий чай и чешет косточку на ступне ногой в тёплом носке. — А серьёзно, это единственная нечисть, существование которой не противоречит логике. — Они мертвецы. — Ага, это тебя смущает, а существование насекомых, которые сначала гусеницы, а потом внезапно бабочки, нет? — резонно замечает Джисон, подняв бровь. А Сынмин задумывается о слишком бледной коже для крайне солнечного лета, удивительно блестящих волосах, всегда холодных прикосновениях. Вспоминает постоянное спокойствие, отсутствие привычных социальных умений и странную тягу к шее. С его ложки падает клубника, которую не удалось до конца размять, а на белой скатерти расплывается ярко-красное пятно. ... Сосредоточиться на книге не получается совсем. В окно слишком громко бьют капли, а бабушка перерыла весь дом — перебрала свою постель, а после кровать Сынмина, вытащила с полок все пыльные книги, газеты, коробки, праздничную посуду, свёртки с документами неизвестного происхождения, а потом разложила всё обратно. Досталось и шкафу с потрёпанной жизнью одеждой. — С ума уже схожу, где она? — ворчит бабушка, поправляет сползающие очки и утыкает руки в бока. Её каменная шкатулка не нашлась на привычной полке, а теперь носки Сынмина могут навсегда остаться дырявыми. — Взяла к подруге, может? — незаинтересованно отзывается Сынмин, пытаясь собрать разбегающиеся буквы в слова, пока его не пронзает осознанием. Он совершенно точно знает, где шкатулка бабушки. Вечером они с Джисоном гуляют по деревне, скрипят резиновыми сапогами, кутаются в спортивные куртки, которые были модными в молодости их родителей. Воздух свежий, влажный. Запах мокрой земли тяжестью оседает в лёгких, а тёмное небо над головой давит. После встречи Сынмин не идёт домой, заворачивает на знакомую тропинку, прогуливается по ней, не решаясь зайти глубже в лес. Особой надежды увидеться с Хёнджином нет, но он терпеливо бродит до самого заката. ... На берегу озера непривычно много для вечера отдыхающих. Они плещутся в воде, слушают музыку на берегу. Дети визгливо играют с мячом, а взрослые шумно обсуждают городские заботы. С возвращением солнечных дней все, изголодавшись по воде и летним развлечениям, до самой ночи проводят время на пляже. Джисон методично подкладывает веточки в костёр, который они развели в самодельном костровище из найденных камней и остатков кирпичей. Огонь приятно трещит и красиво искрится на фоне закатного солнца. Сынмин широко зевает, утомленный насыщенным днём, и думает о том, что картошку не дождётся, уйдёт домой раньше. Правда Джисон может обидеться — сегодня они только вдвоём, бросать друга одного не хочется. — Надо было раньше разводить, — вздыхает Сынмин, не сводя взгляд с пламени. — Раньше купаться хотелось. Завтра Сынмину предстоит заняться сбором первых яблок. Бабушка закатает трёхлитровые банки варенья, они будут несколько лет пылиться на полках. Сынмин думает, что можно будет взять парочку с собой в колледж, как напоминание о последнем беззаботном лете. За спиной раздаются тихие шаги, которые сильно выделяются на фоне общего шума. Хёнджин не спрашивая садится рядом на потёртый коврик, заглядывает Сынмину в глаза, но даже не здоровается. — Ага, учуял запах вкусненькой картошечки? — беззлобно насмехается Джисон, палкой ворочает угли, в которых затерялись небольшие картофелины. Сынмин разглядывает лицо Хёнджина, так красиво обрамлённое оранжевым подсветом огня. — Верни шкатулку? — говорит он, когда Хёнджин длинными пальцами тянется к его голому колену. Накрывает его ладонью и ощутимо поглаживает. — Я не могу, — Хёнджин даже не отрицает своего воровства, в голосе лишь небольшое сожаление. Он красиво наклоняет голову, волосы мягко струятся за движением. — Это любимая вещь моей бабушки. — Уже не могу вернуть. Сбоку Джисон громко шипит и хрипло матерится — обжёгся о картошку, которую выкатил прямо из огня и бездумно схватил пальцами. Сынмин отвлекается и обеспокоенно берёт чужую ладонь в свою, чтобы рассмотреть ожог. — Иди в воду опусти, — командует он, а когда поворачивается к Хёнджину, того уже нет. ... В следующий раз Хёнджин находит Сынмина, когда тот идёт от подруги бабушки. Зацелованный неизвестной ему женщиной несёт целый пакет с двумя мягкими халатами, пятью парами носков и тремя косынками. Сынмин считает, что бабушка слишком доверчивая, но та уверяет, что «это очень хорошая ткань, ты что, дышит и крепкая, не то что ваше современное тряпьё». Хёнджин хватает холодными пальцами прямо за запястье с пакетом, Сынмин уже не вздрагивает и даже не замедляет шаг. — Идём на реку? — спрашивает Хёнджин. — Я же занят, — Сынмин красноречиво поднимает руку с пакетом, за которую крепко держится Хёнджин. Уже хочет позвать его вечером к озеру, но тот порывисто обнимает и тычется носом в шею. — Ну пожалуйста, пожалуйста, — просит он глухо. Сынмин кладёт ладонь ему на талию, чтобы слегла отодвинуть. Ему неловко, они посреди улицы, с каждой стороны дома. Здесь все друг друга знают. — Хёнджин, — голос по-дурацки сипит, — если больше ничего не возьмёшь, можем ко мне пойти. Они вновь целуются на постели Сынмина, когда бабушка увлекается телефонным разговором и уходит из домика на улицу, громко обсуждает со старым другом цены на продукты, неудачные семена свеклы и нашествие шелкопряда. Её голос глухо звучит через стены, открытое окно, а Сынмин никак не может расслабиться. Хёнджин жадно хватает его за бедро пальцами и обхватывает губами нижнюю губу. Он целуется намного лучше, увереннее, но слишком часто срывается на укусы. Забывается и впивается зубами в порозовевшие губы Сынмина и даже кусает язык однажды. — Мне больно, — отрывается Сынмин, отодвигая Хёнджина за плечо. В глазах напротив видит такую глубокую пустоту, в груди молотом бьётся сердце, а по спине пробегает холодок. Хёнджину не хочется возражать. Рука Сынмина, слегка подрагивая, ложится на его шею. Ему хочется почувствовать, как под пальцами бьётся чужое сердце. Но волнение Хёнджина выдаёт только темнота в глазах. — Хочешь укусить? — зачем-то спрашивает Сынмин. Его ладонь становится влажной, но прикосновения Хёнджина обжигают прохладой, когда он ведёт ладонью выше под шорты. — Не сейчас, — Хёнджин улыбается так широко, как никогда до этого, и тянется оставить мягкий поцелуй в уголке губ. ... Дедушка Джисона громко и хрипло кашляет и в утренней тишине этот звук разносится эхом. Носки быстро промокают вслед за кедами, а Сынмин с досадой жалеет, что не надел резиновые сапоги. Прохлада заставляет их сильнее укутываться в свитера и куртки, а из-за тумана деревья вокруг кажутся мутными. Продрогшие пальцы, сонливость и мокрые штанины стоят того, чтобы встать пораньше и поймать рыбы побольше. Джисон наконец-то уговаривает дедушку взять их на «настоящую» рыбалку: с червями в банке, подъёмом в пять утра и самым удачным местом. Сынмин нагоняет Джисона, когда тропинка становится шире и тихо спрашивает: — А ты знаешь, где это место? — Был раза два, не вспомню, — отзывается опухший Джисон и широко зевает. Сынмин зевает за ним. В рюкзаке с большим количеством карманов, который мельтешит перед ними, на широкой спине дедушки аж четыре удочки на троих, большое ведро для улова и целый набор приманки. Джисон тащит на себе три складных стульчика и тазик с щавелевыми пирожками, которые напекла его бабушка. В рюкзаке Сынмина плещется чай в термосе, который раздавил все наделанные с вечера бутерброды. Бабушка сунула ему запасную кофту и полотенце, но в такой холод даже пальцем не хочется коснуться воды. Они проходят вдоль реки мимо аккуратного берега. Он идеально спускается к воде, выглядит мягким из-за вытоптанной травы и таким ровным, что сидеть на нём часами в ожидании рыбы покажется лишь раем. Сынмин задумчиво смотрит на спину дедушки, на то, как он даже не оборачивается на такое удобное место. — Почему мы тут не остановимся? — шепчет Джисону, потому что его дедушка вызывает лёгкий ужас. Спрашивать его о чём-то неловко и боязно. Джисон незаинтересованно жмёт плечом: — Дед, а чего не тут? — Нельзя. Это опасный берег. Они замолкают, а через пару мгновений Джисон щурит глаза и заговорщически нараспев шепчет Сынмину, хватая его локоть: — Тебя съедят пираньи... После рыбалки они полдня отсыпаются в доме Джисона. Толкаются на узкой кровати коленями, но спят крепко, вымотанные необычно ранним подъёмом. Их будит дым и яркий запах жаренной рыбы. Лупоглазые краснопёрки и окуни в кляре смотрят на Сынмина мёртвым взглядом, пока он сонно отколупывает с них мясо. Пальцы становятся маслянистыми, жир пропитывает кусочек черного хлеба, который соседствует с рыбой. Джисон отламывает от него кусочек прямо так, с тарелки Сынмина. — Джисон, — зовёт он, ловит на себе не выспавшийся взгляд, — ты девственник? — Чего? — теряется Джисон, вытирает блестящие губы тыльной стороной ладони. — Ты занимался сексом когда-нибудь? — Да я понял вопрос, — шикает Джисон, оглядывается на бабушку, которая возится у тазика в тамбуре и точно не слышит их разговора, — просто ты неожиданно. Сынмин пожимает плечами и звонко откусывает огурец: — Хотел посоветоваться просто. — А, — Джисон задумывается, будто решая достоин Сынмин правды или нет, — я тебе не смогу ничего посоветовать. Сынмин лишь понятливо кивает. ... Ему кажется романтичным расстаться с девственностью в последнее свободное лето. На следующее у него начинается «взрослая жизнь»: поступление, экзамены, а после — сессии. А Сынмин ещё планирует устраиваться на подработку. Как-то он тащит хохочущего Джисона на спине и ловит себя на мысли, что их дружба тоже может закончиться с наступлением осени. Они живут далеко друг от друга в городе и до этого никогда не виделись вне лета. Сынмин усиленно пытается сблизиться с одной девочкой из компании, когда они вновь отдыхают у озера. У неё длинные вьющиеся волосы, задорные веснушки на загорелых щеках, громкий смех и короткие пальчики. За них приятно держаться своими, но когда она целует Сынмина после очередной прогулки сама — чувственно, со знанием дела — он думает совсем о другом. ... Ржавая проволока тянется от антенны приёмника к полке, Сынмин ведёт её выше, цепляет за гвоздик на стене и тянет к открытому окну. Шипение из колонок не сменяется на речь или музыку. Вздохнув уставше, Сынмин садится на кровать, опускает руки. Оглядывается на окно, колючие веточки малины бьются об открытую створку, солнечные лучи красиво блестят на тёмном камне. Сынмин проводит по нему пальцами. — Да ты что? Утонул? — громко восклицает бабушка в динамик телефона, качает головой, откладывая полотенце, — молодой, да? Ах, лет шестнадцать? Кошмар, кошмар. Плечи Сынмина невольно напрягаются, он слушает чужой разговор внимательнее. — Конечно, уже всё, — кивает воздуху бабушка, — через неделю-две вообще нельзя в воду. Утащат, точно утащат. Она ещё долго громко причитает, постоянно отвлекаясь на сторонние темы. — Бабуль, чего там? — спрашивает Сынмин, подсаживаясь к столу, и утаскивает из хрустальной вазочки печенье, когда разговор по телефону заканчивается. — Парень утонул, в соседней деревне. Твоего возраста вот, — бабушка будто вспоминает опять и вздыхает печально, продолжая раскладывать чистые полотенца по стопкам. В горле пересыхает, печенье становится безвкусным и липнет к языку, превращая рот в пустыню. ... На рынке наконец-то появляются вкусные арбузы. Джисон уверяет, что лучше всех умеет выбирать, и долго стучит по зелёным бокам под насмешливый взгляд хмурого продавца. Они тащат тяжеленный арбуз вдвоём, держа за ручки тонкого пакета с двух сторон, а потом устраиваются в беседке и съедают за раз половину. — Там твой друг, — тычет липким пальцем Джисон в сторону калитки, другой рукой поглаживая себя по округлившемуся животу. Сынмин оборачивается позорно резко, потому что очень скучал, очень волновался и очень ждал. Хёнджин привычно стоит у дверцы и никак не зовёт, даже не машет рукой. Только улыбается аккуратно, пока Сынмин, стараясь не выдавать своей радости, быстро идёт к нему. Он утягивает Хёнджина на участок и крепко обнимает, не стесняясь присутствия Джисона. Хёнджин обнимает в ответ, крепко прижимая ладони к лопаткам. Он будто стал ещё красивее, в глазах неприкрытый блеск, волосы плавно струятся сквозь его длинные пальцы, когда Хёнджин поправляет пряди. Сынмину очень хочется его поцеловать, но он только ведёт Хёнджина в беседку. Они начинают видеться почти каждый день. Хёнджин стал активнее и тактильнее. Он постоянно касается Сынмина пальцами, гладит волосы, крепко прижимается к спине, а когда никто не видит, целует так жадно, будто это единственное, что ему нужно, чтобы жить. Шершавая кора ощутимо натирает спину через футболку, и Сынмин крепче прижимает к себе Хёнджина, надавливая на его поясницу. Они так близко, поцелуи такие глубокие. Хёнджин так тесно прижимает Сынмина к дереву. Внутри тянет нетерпением, но по телу лишь проходятся мурашки, будто Сынмина окутывает холодный ветер. Они отрываются друг от друга, Хёнджин привычно касается губами кожи на шее и пьяно водит по ней носом. — Я уезжаю скоро, — говорит Сынмин. Хёнджин поднимает голову, чтобы посмотреть в глаза. В его взгляде ни капли осознанности, и Сынмин даже усмехается такому неприкрытому желанию, когда легонько заправляет длинные пряди за уши. Немного вытягивает шею, не призывно, но с разрешением. — Надо к школе готовиться, последний год, — добавляет он, потому что Хёнджин молчит и просто смотрит. А потом внезапно берёт Сынмина за запястье и тянет в сторону. — Эй, куда? — Пойдём купаться? — Хёнджин останавливается резко, смотрит на Сынмина то ли с надеждой, то ли с отчаянием, тянет его руку к губам, касается пальцев аккуратно. — Сейчас? — Да, прямо сейчас. — Я же говорил, что ненадолго, — отзывается растерянно Сынмин, — бабушка просила.. — Ладно, — перебивает Хёнджин, — но потом обязательно. Ладно? Найти время, чтобы провести его с друг другом, оказывается непросто. У Сынмина появляется много дел в огороде: каждый день он собирает поспевающие овощи, лазает по высокой лестнице за яблоками и грушами, собирает вишню и облепиху вёдрами. Под конец дня выбивается из сил, и его хватает лишь на недалёкие прогулки с Джисоном или быстрые поцелуи с Хёнджином на их привычной тропинке. Уезжать через неделю, и отсутствие времени тучей висит над головой. ... Сынмин ёжится, застёгивая куртку до конца. В окнах домика тепло разливается свет, бабушка уже заварила чай, который они по традиции пьют перед сном. На столе его ждёт свежее варенье, сливочное масло, хлеб, который ещё утром был тёплый и мягкий, и куча конфет в цветных обёртках. Он оглядывается по сторонам, когда проходится меж грядок, потому что точно помнит, что днём не убрал грабли в сарай. И почти заходит домой, когда видит Хёнджина у калитки. — Прогуляемся? — зовёт он. Внутри неприятно тянет тоской, когда Сынмин думает, что сегодня или завтра они видятся последний раз. Он кивает и решает даже не предупреждать бабушку. Они привычно идут до тропинки в лесу, глаза Хёнджина ярко отражают блеск Луны, а сам он аккуратно касается своими пальцами пальцев Сынмина. Воздух вокруг стремительно становится прохладнее и тише. Хёнджин не останавливается у знакомого дерева, а идёт дальше. Сынмин удивляется, его тело пронзает волнение, но он без слов следует за ним, оплетает чужую руку своими, пытаясь согреться, а кончик носа ощутимо холодит. Они добираются до уютного берега с примятой травой, который они пропустили во время рыбалки. Сынмин думает, что действительно никогда не видел на нём людей. Становится ещё волнительнее. Хёнджин берёт его за обе ладони и ведёт к воде, поворачиваясь к нему лицом. Его улыбка такая ласковая, а взгляд острый. По спине Сынмина проходятся мурашки. — Что мы будем делать? — на выдохе спрашивает он. — Искупаемся? — мягко отвечает Хёнджин, наклоняется невесомо коснуться губами. Вечера стали совсем холодные, Сынмин продрог уже сейчас, но всё равно стягивает с себя куртку и кеды. Ступает нерешительно в воду, оставаясь в старых джинсах и футболке. Хёнджин с себя одежду тоже не снимает, крепко держит его за руку, пока вода не достигает коленей. Он отпускает руку Сынмина и порывисто ныряет, скрываясь в тёмной воде. Она блестит из-за Луны, расходится кругами от Хёнджина, а Сынмин обхватывает себя руками подрагивая. Ступни вязнут в тине, идти тяжело. Может, поэтому этот берег считается опасным. Сынмин заходит в воду по пояс, нерешительно идёт дальше, и только тогда Хёнджин выплывает на поверхность. Его волосы красиво укладываются назад, по лицу стекает вода. Он будто сам весь блестит в лунном свете. Хёнджин поворачивается к Сынмину, и его взгляд кажется совсем темным, а где-то за ушами открываются тонкие жабры. Мягкая улыбка скрывает острый ряд зубов, Хёнджин облизывается и приподнимается над водой. Белая одежда так намокает, что кажется будто её нет вовсе. Он тянет руку вперёд. Его ладонь крупнее, ощущается шершавой, между пальцев перепонки, а ногти длинные и острые. Сынмин дрожит и не может узнать Хёнджина. Моргает много раз, пытается дышать глубже, но от холода начинает стучать зубами. Он всё равно берётся за протянутую ладонь. — Мне страшно, — вырывается неосознанно. — Я знаю, — Хёнджин улыбается открыто, а Сынмина прошибает паникой. Он делает шаг назад, но Хёнджин сильно тянет за руку, обхватывает за плечи и крепко прижимается своими губами к чужим, когда погружает их обоих в воду с головой. Лёгкие обжигает водой. Тело, требующее воздуха, начинает трясти. Рот приоткрывается в беззвучном крике. Последнее, что чувствует Сынмин, смертельно окутывающий холод.