Эта прекрасная жизнь

      Последнее в чем нуждался Цзян Чэн, так это неловкая встреча со своей первой любовью в отделе молочной продукции.       За последние три дня Цзян Чэн спал, в общей сложности, пять часов. Питался одним кофе и остатками детского пюре. На фиолетовой толстовке пятна от каши. Сальные волосы повязаны в небрежный пучок. А в довершении всего, у него на руках ворочалась мини-сигнализация — вопящий Цзинь Лин, который, благо (и это единственный плюс в неловкой встрече) умолк, когда в его поле зрения появился новый, высокий и красивый объект.       Лань Сичень, напротив, в вельветовых брюках, тонкой хлопковой рубашке, чист, опрятен и свеж. На лице ни следа усталости. Всегда идеальные волосы собраны в низкий хвост и переброшены через плечо. Выглядит он великолепно, как и помнит его Цзян Чэн, даже год спустя.       — Цзян Чэн? — Лань Сичень удивленно вскидывает свои тонкие брови, узнавая в помятом и унылом парне, своего сначала одноклассника, а затем однокурсника.       Цзян Чэн малодушно хочет отвернуться и сбежать, сделав вид, что он очень торопится — обычно он так и поступает, когда встречается с кем-то из прошлой жизни, чтобы избежать пустых разговоров, маскирующих под собой нездоровое любопытство к жизни осиротевших братьев.       Но в этот раз план побега не удается. Цзинь Лин, заинтересованно рассмотрев незнакомца, перегнулся через руку Цзян Чэна и ловко ухватился за прядь чужих волос, притягивая мужчину к себе, задорно улыбаясь. И Лань Сичень подчиняется, скорее от неожиданности, чем от применяемой к нему силы       — А-Лин! — Испуганно вскрикивает Цзян Чэн, ухватывая племянника за руку и стараясь разжать маленькие ловкие пальчики, чтобы освободить Сиченя. — Извини! Извини, пожалуйста! Он не специально! Просто у него сейчас такой «хватательный» возраст. Извини! — Тараторит Цзян Чэн, рассыпаясь в извинениях.       Лань Сичень, как будто не против такого «захвата», смотрит на Цзинь Лина с добродушной улыбкой и даже подмигивает ему, за что очарованный ребенок награждает его скромной улыбкой, выпускает прядку из цепких пальчиков самостоятельно и отворачивается, пряча личико в изгибе плеча дяди.       — Прости! — Цзян Чэн виновато наклоняет голову, обхватывая верткого племянника обеими руками, чтобы предупредить будущие нападения. — Мне надо идти! Скоро Усянь вернется, а дома шаром покати. Не хочу, чтобы он на репетиции с оркестром голодный был. Еще раз прости! — Суетливо оглядевшись вокруг, собираясь сбежать, Цзян Чэн перехватил Цзинь Лина поудобнее и взялся за ручку продуктовой тележки.       — Постой, ты на машине? — Лань Сичень ловко перехватил тележку, чтобы не дать Цзян Чэну сбежать.       Лицо Цзян Чэна потемнело. Он отпустил тележку и снова обхватил племянника обеими руками, беспокойно водя ладонью по маленькой спине.       — Нет, машина на свалке, — холодно отвечает Цзян Чэн.       И тут Лань Сичень готов был провалиться со стыда. Господи, разве можно быть таким идиотом? Он же был на похоронах, он знает, что стало с машиной. Наверняка, Цзян Чэн, чья родня погибла в автокатастрофе, за километр обходит автомобили и не садится за руль.       В попытке загладить свой промах, Сичень толкает тележку вперед, к кассам.       — Ты взял все, что тебе было нужно? — Уточняет он.       — Да, — неуверенно отвечает Цзян Чэн.       — Тогда на выход. Я отвезу вас домой.       — Нет, Сичень не надо! Мы же недалеко, я сам дойду, — протестующе вспыхивает Цзян Чэн. — Да и ты, ничего не купил. Я тебя отвлекаю.       — Купил, — демонстрирует Лань Сичень упаковку сливок под тяжелый вздох друга.       Сичень не сомневается, что Цзян Чэн дойдет, при этом изрядно вымотается по дороге, неся пакеты с продуктами и таща на себе энергичного ребенка, которому все интересно.       — Я помогу, — мягко и вкрадчиво с неизменно вежливой улыбкой проговаривает Сичень.       Цзян Чэн использует последний аргумент, чтобы противостоять сиченовским чарам, которым он всегда уступал, пока они вместе учились.       — У тебя нет детского кресла.       — Есть! — Победно сверкнув ухмылкой, перебивает аргумент Сичень.       Цзян Чэн удивленно открывает рот, собираясь невежливо спросить: а когда у Сиченя появились дети. Но порывшись в памяти, сникает. Похоже, тот ребенок из приюта, увязавшийся за младшим Ланем, все-таки обрел семью.       — Теперь я дважды старший брат, — подтвердил Сичень мысленную догадку.       — Вот как, — ворчливо буркнул Цзян Чэн, не находя ничего привлекательного в идее стать дважды старшим братом. Он бы охотно не был старшим братом, но жизнь распорядилась иначе. Теперь он ходит в продуктовый, стирает вещи, готовит завтраки и ужины, разрывается между работой, вопящим Цзинь Линем и проблемами, устраиваемые Вэй Усянем, и мечтает просто проспать несколько суток кряду. — Поздравляю! — Все же добавляет Цзян Чэн, замечая радость на лице друга.       Сичень отвечает легким наклоном головы. И Цзян Чэн ему уступает. В конце концов, друг осиротел довольно рано, рос с дядей и младшим братом, не имея понятия о том, что такое полноценная семья. Но зато прекрасно знаком с жалостливыми взглядами любопытствующих и вечно сующих свой нос не туда. Поэтому к Ваньину точно не полезет в душу.       — Сычжуй для своего возраста очень талантливый, — произносит Сичень. Цзян Чэн никак не комментирует заявление, одной рукой держа племянника, другой выкладывает продукты на ленту. — Дядя надеется, что он пойдет учится в Джульярд.       — На чем он играет? — Скорее из вежливости, чем из настоящего интереса, спрашивает Ваньинь.       — На скрипке!       — Ого! — Уже искренне удивляется Цзян Чэн. — Это очень трудно для… сколько ему? Семь? Восемь?       — Пять! — Гордо сияя, отвечает Сичень.       — Наверное, дома вокруг вас сильно подешевели в цене, — ухмыляется Цзян Чэн. — Я до сих пор содрогаюсь от ужаса, вспоминая время, когда Усянь только-только начал учиться играть на флейте. Ушные затычки были моими лучшими друзьями.       Игра брата была настоящей головной болью для всей семьи. Казалось, что Усянь не на флейте рулады выводит, а мучает птицу, запершись у себя в комнате. Зато теперь Вэй Усянь с ходу может импровизировать сложные и красивые мелодии, так и легко наиграть классические произведения, переложив ноты со слуха.       Лань Сичень рассмеялся.       — Да, было дело, — согласился он. — Я обходился наушниками.       Теперь уже рассмеялся Цзян Чэн.       — Мои соболезнование твоим ушам.       Разобравшись с пакетами (под порцию протеста Ваньина, Сичень самостоятельно все разложил и понес продукты, чтобы другу не пришлось надрываться), они втроем (Цзинь Лин довольно посасывая мармеладную тянучку) покидают магазин. Белоснежный Рендж Ровер Сиченя припаркован в десяти шагах от входа. Цзян Чэн прикусывает внутреннюю сторону щеки, проглатывая слова для очередного отказа. Что толку? Сичень уже увидел его разнузданный вид. Только стыдливость противным гудящим голоском ядовито нашептывает гадости, портя и без того отсутствующее настроение.       — Садись, — Лань Сичень быстро погрузивший пакеты в багажник, хотел забрать Цзинь Лина с рук Цзян Чэна, но Цзян Чэн, испуганно вздрогнув, стиснул руки на ребенке сильнее, чем тут же заслужил недовольное «мгм» от племянника.       — Я сам его посажу, — совсем тихо говорит Ваньинь.       Лань Сичень никак не комментирует чужое поведение, и Цзян Чэн ему за это очень признателен. Он усаживает племянника в кресло на заднем сиденье, регулирует ремни под рост Цзинь Лина, проверяет их крепление и, убедившись, что все зафиксировано и выглядит надежно, закрывает дверь.       Когда все рассаживаются по местам, Цзян Чэн вбивает в навигатор адрес дома, а Сичень заводит машину и плавно трогается с места, не спеша набирать скорость. Цзян Чэн подозревает, что это нетипичный стиль вождение друга, а временная прихоть, потому что из-за его прошлого, с ним опять начали возиться, как с хрустальным. Он раздраженно фыркнул и отвернулся к окну: ну, почему люди не понимают, что ему все равно, что с ним будет? Все о что его беспокоит — это жизнь брата и племянника.       — Ты работаешь тут где-то неподалеку? — Невзначай спрашивает Цзян Чэн. Это ему точно интересно, хотя бы потому что он соскучился по другу, с которым ему всегда удавалось найти общий язык и никогда не составляло труда отыскать тему для разговора. Ему интересно, как развивалась жизнь Лань Сиченя за этот год, пока он учился менять подгузники Цзинь Лину и не сжигать завтрак Вэй Усяня, жизнь, которая могла бы быть у него, не перечеркни все внезапный поворот судьбы.       — Спрашиваешь, чтобы поменять магазин и избежать дальнейших встреч? — С хитрецой в голосе уточняет Лань Сичень.       Цзян Чэн мягко фыркает.       — Ага, что-то такое и планировал, — саркастично выдает Цзян Чэн.       — Нет, я работаю не здесь, мой офис в центре города, в высотке «Глубин». Тут поблизости офис Мэн Яо, а я обещал ему помочь с расчетами к новому проекту. В магазине оказался случайно, у меня сливки для чая закончились, вот и заехал по дороге. — Все же поясняет Сичень.       — А, Мэн Яо, — пренебрежительно протянул Цзян Чэн, закатывая глаза.       Этого прилипчивого двуличного козла, постоянно вертящегося возле Лань Сиченя, он невзлюбил еще в школе. Но только в университет он понял истинную причину своей неприязни. Он ревновал Сиченя ко всем.       — Да, кстати, не хочешь как-нибудь с нами собраться, посидеть? Не Минцзюэ тоже в городе.       Предложение звучало хорошо, даже соблазнительно. И Цзян Чэн, на самом деле, хотел. Но угукнувший с заднего сиденья Цзинь Лин, быстро остудил пыл.       — Прости, не могу. Очень много дел, — суетливо покачнул головой Цзян Чэн.       — Ничего страшного, — улыбнулся Сичень. — Как-нибудь в другой раз!       Цзян Чэн с ним согласился, прекрасно понимая, что другого раза не будет. Это всегда так работает — стоит только кому сослаться на дела (имея ввиду трудного подростка брата и кроху племянника) и скрыться, как люди перестают присутствовать в твоей жизни. Никому не хочется выслушивать, как Цзян Чэн целую ночь не спал, пока у Цзинь Лина резались зубы или сколько раз его вызывали в кабинет директора за один только месяц, чтобы в очередной раз ткнуть носом в непозволительное поведение Вэй Усяня. Друзьям и знакомым своих проблем хватало, ни к чему им заботы Цзян Чэна.       — А ты где-то работаешь? — Настороженно, прощупывая почву под ногами, спрашивает Сичень.       — Конечно, деньги из воздуха на учебу Вэй Усяня не берутся. — Разумеется, родители за свою жизнь накопили неплохую сумму, оставив сыну наследство. Но Цзян Чэн его не трогал, лелея надежду, что Вэй Усянь все же образумится и пойдет в колледж. Как и сестра с мужем, подготовили внушительную финансовую подушку для Цзинь Лина. Эти деньги, Цзян Чэн тоже не планирует тратить, пока племянник не подрастет и не определится с профессией. — Ценник образования в школе твоего дяди довольно кусачий! Никогда об этом не задумывался, пока сам там учился, — честно признался Цзян Чэн. — Так что да, работаю. Беру написание рефератов и курсовых у недотеп студентов. Иногда выполняю небольшие заказы по расчету для некрупных компаний. На жизнь хватает. — Цзян Чэну хотелось добавить в конце ядовитое «не жалуюсь!», но он быстро осекся. Лань Сичень все же был дорог его сердцу, пусть и как больное напоминание об ушедшем.       — Здорово! — Воскликнул Сичень. — Но почему сам не организуешь компанию? С твоим умом и талантами, ты бы быстро поднялся!       — На это нужно время и силы, — обрывает Цзян Чэн, оглядываясь на подозрительно притихшего Цзинь Лина. Тот, как оказалось, укачанный плавной ездой, прикорнул в кресле, выронив свою тянучку из руки и пуская слюну. Цзян Чэн тихо улыбнулся, глядя на племянника — блаженные минуты тишины и спокойствия.       До конца пути ни Лань Сичень, ни Цзян Чэн не проронили ни слова. Без лишних препирательств, Цзян Чэн пропускает Сиченя с пакетами в дом, а сам несет еще сонного Цзинь Лина.       — Могу угостить тебя кофе, если не торопишься, — предлагает Цзян Чэн, усаживая племянника в манеж, где тот сразу же начинает хвататься за разбросанные игрушки.       Лань Сичень в гостиной дома Цзянов выглядит, как элемент не подходящий картине. Цзян Чэн, первое время, прилагал массу усилий, стараясь содержать дом в порядке. Но трудами Усяня и Лина, порядок исчезал уже в первые десять минут. На журнальном столике стояла тарелка, вокруг нее крошки. Диван был не застелен и усыпан игрушками, нотными листами и, довершении, грязной футболкой Усяня, который утром опять опаздывая, переодевался на ходу. К полу можно было легко прилипнуть, потому что Цзинь Лин одинаково любил сладкое и бросать все, что он обсасывает, под ноги. Цзян Чэн даже не надеется, что Сичень, отнеся пакеты на кухню, не заметил гору немытой посуды и разбросанные по гарнитуру хлопья фрути пеплс со вчерашними кусочками каши.       Так что, предложение о чашке кофе, всего лишь дань вежливости. Любой здравомыслящий человек, имея хоть каплю чистоплотности, брезгливо поджал бы нос и покинул дом Цзянов. Но не Лань Сичень.       — Было бы здорово! — Принимает предложение он, чем немало удивляет Цзян Чэна.       Ваньину приходится изобразить из себя радушного хозяина. На его счастье, весь кофе, заверенный утром, не успел выпить ни он, ни младший брат. И наскоро помыв одну из чашек, Цзян Чэн вылил остатки из кофеварника, влив молока и сыпнув сахара, подал кофе Сиченю. Из-за торопливости, Цзян Чэн едва не спотыкается, но Лань Сичень успевает перехватить кружку из его рук, при этом его ладони накрыли пальцы Цзян Чэна, и содержимое не расплескалось, довершая напольный этюд Цзинь Лина новыми пятнами.       — Спасибо! — Благодарит Сичень, делая маленький глоток.       Цзян Чэн неловко «угукает» и отворачивается, пытаясь скрыть проступившую на щеках краску.       — Ты даже помнишь, что я пью с сахаром, — мягко улыбаясь в кружку, произнес Сичень.       — Такое сложно забыть, — миролюбиво ворчит Цзян Чэн, избегая смотреть на друга. — Ты всегда кривился, когда пил мой кофе в университете.       — Ну, я нашел компромисс: заедал конфетами! — Усмехнулся Сичень, отставляя кружку на журнальный столик.       Цзян Чэн ухмыльнулся, скосив взгляд в сторону Лань Сиченя.       Неуверенный поворот ключа в замке прерывает их беседу. В дом, в буквальном смысле слова, вваливается Вэй Усянь. Школьная форма на нем помятая, кое-где в пыли и грязи. По накренившемуся в сторону корпусу и блуждающей улыбке, Цзян Чэн догадывается о худшем.       — Ты охренел? — Взрывается Ваньинь.       Вэй Усянь, игнорируя голос старшего брата, стягивает обувь, разбрасывая ее по сторонам, и отправляет на пол рюкзак, содержимое, которого вывалилось и разлетелось по полу.       — А ну, живо, посмотрел на меня! — Громыхает Цзян Чэн.       Вэй Усянь, точно делая великое одолжение, поворачивает голову в сторону брата и вопросительно выгибает бровь.       — Может не будешь орать, раз у тебя гости? — Дерзит, огрызаясь, подросток и тут же отворачивается, нетвердой походкой направляясь к лестнице, чтобы скрыться у себя в комнате.       Цзян Чэн, не сумев стерпеть такой наглости, подхватывает с пола одну из множества мягких игрушек Цзинь Лина и запускает ее в голову брата. Вэй Усянь «ойкнул» и, схватившись за затылок, зло оглянулся через плечо.       — Ты что себе позволяешь?       — Это ты что себе позволяешь? Кто тебе продал алкоголь? И какого черта тебе вообще пришла мысль в голову, что ты можешь пить? — Окончательно выходит из себя Цзян Чэн. — Если тебя кто-то увидит? Опека не будет разбираться в мотивах и сразу же заберёт Цзинь Лина! Ты этого добиваешься? Да?       Перепуганный громким голосом дяди, Цзинь Лин, бросив игрушку, взывает похлеще пожарной тревоги, оттягивая все внимание Цзян Чэна на себя. Для Вэй Усяня это как сигнал к бегству, и он спешит убраться из гостиной. Ваньинь спешно подходит к манежу и подхватывает надрывающегося племянника на руки. Не поворачиваясь, он обращается к Лань Сиченю.       — Тебе лучше уйти. Дверь просто захлопни.       Лань Сичень — примерный гость, тихо отступает, ретируясь в коридор. Там, по дороге на выход, он нагибается, чтобы поднять разбросанные школьные предметы Вэй Усяня и сложить их аккуратной стопкой. Все это время Цзинь Лин, не переставая, надрывается так, что барабанные перепонки дрожат под немилосердным натиском плача. Определённо, Ванцзи и Сычжуй, не в пример тише и послушнее, — думает Сичень, аккуратно претворяя за собой дверь.       Оказавшись в машине, он выдыхает, наслаждаясь тишиной. Однако, мысли его крутятся вокруг оставшегося в этой звуковой ловушке Цзян Чэне. Еще и Усянь своим поведением подрывающий авторитет старшего брата. Сичень с приемным сыном Цзянов был знаком только заочно, из рассказов друга и жалоб дяди. И он всегда думал, что рассказы чересчур гиперболизированы, но увидев Вэй Усяня воочию, он понял, что заслуги подростка еще преуменьшали. И, вправду, — где он смог достать алкоголь? — Гадал Сичень по дороге до офиса Мэн Яо.       Радость встречи испарилась, размытая переживаниями за друга.       Он больше года не видел Цзян Чэна и ужасно по нему скучал все это время. Но лезть в чужую жизнь не смел. После тех ужасных событий, Цзян Чэн исчез с радаров всех общих знакомых, забрал документы из университета и затворился в доме, втихую переживая свое горе и заботясь о детях. Сичень, первое время после похорон, правда, пытался прорвать глухую оборону Ваньина, но каждый раз жестко получал по лбу. А потом на него навалилась итоговая аттестация, стажировка и поиск работы. Думать о Цзян Чэне он не перестал, но как-то их дорожки сами по себе разошлись.       А теперь они нечаянным образом пересеклись в отделе молочной продукции. И Лань Сичень, не признающий судьбу, предпочитая все достигать своими руками, вдруг, решил, что это знак свыше. Шанс, который не стоит разбазаривать. Второй шанс, после университета, когда он из-за внутренних переживаний, все время откладывал свое признание. Упускать его сейчас он не был намерен.       Приняв для себя решение, Сичень, отыскивает в телефонной книге, номер младшего брата и подносит телефон к уху. Спустя пару гудков, раздается тихое:       — Брат?       — Привет, Ванцзи! — Скорее всего, будь Цзян Чэн свидетелем этого разговора, то надавал бы ему по шее и был бы прав. Но так же, Цзян Чэн очень нуждался в помощи с контролем Вэй Усяня, хоть и не признал бы этого никогда из гордости. А так как Цзян Чэна здесь не было, Сичень спокойно озвучил просьбу. — С тобой учится Вэй Усянь. — Услышав утвердительное «мгм», Сичень продолжил. — Он любит попадать в неприятности. Но вот его старшему брату они не нужны. Присмотри за ним, пожалуйста, ладно?       Ванцзи на том конце провода, молчал несколько долгих секунд, но, как обычно, ни о чем не спросил и лишь выдал согласное «мгм». Старший брат редко его просил об одолжении и часто выгораживал перед дядей. Чего только история с Сычжуем стоит. Отказать в такой мизерной просьбе было бы непростительным кощунством.       — Спасибо, Ванцзи! — Голос Сиченя потеплел на несколько градусов от благодарности к брату. Тот, не прощаясь, закончил звонок. И Сичень, усмехнувшись стандартному поведению Лань Чжаня, заблокировал телефон.

***

      Лофт Не Хуайсана был забит до отказа собравшимися. Студенты сновали туда-сюда, как рыбные косяки. Грохотала музыка. В комнате стоял едкий запашок алкоголя, сигарет, и как показалось Цзян Чэну, чего приторно-сладкого.       Цзян Чэн огляделся, не понимая, в чем очарование лофта, которое ему так нахваливал друг. Он был — ну, не обычным, но вполне пригодным для жилья. Как и в большинстве пентхаусов, здесь было большое центральное помещение, разделенное на «комнаты» с помощью сгруппированной мебели. Сам Цзян Чэн, ценящий возможность уединиться, никогда бы не выбрал жилье, где он с лёгкостью оказывался, как на ладони, в любой точке комнаты.       В лофте душно, и Цзян Чэн то и дело, переступает через цветные островки из водолазок, кофт и рубашек, которые горой высятся на низких банкетках. Он проталкивается к карточному столику, где, как правило толпятся знакомые лица, и где стоит вся выпивка. Из стереоколонок орет The Score. Цзян Чэн морщит лоб, не одобряя музыкальный выбор Не Хуайсана.       Знакомые лица он встречает (но не те, что хотел бы видеть) и пиво, к его приходу (а опоздал он прилично) уже успели расхватать, оставив только кислящий сидр и какую-то подозрительную смесь из газировки и водки (как иронично заметил хозяин вечеринки: это все, что осталось на компанию, если, конечно, среди нас нет героев, желающих сбегать за добавкой. Самаритянинов, конечно, не нашлось). Цзян Чэн выразительно смотрит на бутылку в руке Мэн Яо. Вот ты же не пьешь пиво, гад, — зло думает Цзян Чэн, продолжая сверлить ничего не подозревающего однокурсника, пока тот о чем-то беседует с грузным Не Минцзюэ, отхлебывая из горла.       Вдруг, обзор Цзян Чэну загораживает бутылка. Он удивленно смаргивает и поворачивает голову, встречаясь взглядом с улыбающимся Лань Сиченем.       — Приберег для тебя одну. Побоялся, что ты развернешься и уйдешь, если не получишь «Budweiser».       Цзян Чэн довольно хмыкает и забирает бутылку из рук друга, улыбаясь в ответ. И Лань Сичень принимает эту улыбку, как подарок.       — Какая прозорливость! — Язвит Цзян Чэн, хоть он и благодарен за заботу.       — Я такой, — соглашается Сичень с коротким смешком. У него, в отличии от большинства собравшихся, только газировка.       Ваньинь снимает крышку, дернув за кольцо, и делает первый глоток, с наслаждением прикрыв глаза. Сладковатый вкус зеленого яблока и цветов с приятной хмельной горчинкой — то, что надо, после трудного промежуточного экзамена.       — Как твой экзамен? — Спрашивает Цзян Чэн.       — Нормально. У нас все сдали зачет по макроэкономике. — Пожимает плечами Сичень, словно это был самый простейший экзамен в его жизни. — Я переживал, что сделал несколько ошибок. Но, оказалось, все решил правильно.       Цзян Чэн фыркает, разыгрывая из себя брюзгу. Уж кто-кто, а Лань Сичень должен был быть спокоен. Он — Цзян Чэн — еще до объявления результатов знал, что друг справился с экзаменом лучше остальных.       — А у нас профессор буйствовал! Есть несколько не сдавших, — делится Цзян Чэн, перекрикивая ужасную какофонию звуков, что Не Хуайсан считал музыкой.       Заметив, как Цзян Чэн раздраженно наморщил лоб, Сичень, перехватил стакан в правую руку, а левой, мягко коснулся локтя, показывая, чтобы друг следовал за ним. Цзян Чэн удивлен, но послушно следует за Сиченем, протискиваясь сквозь толпу. Сичень, уверенно лавируя, прокладывает Цзян Чэну путь, и, наконец, выводит в небольшой коридор, отрезанный дверью, а за ним выход на балкон. Музыку и шум толпы, конечно, все еще слышно, но уже не так оглушающе и говорить они могут спокойно, не надрывая свои голосовые связки.       Вечерний воздух свеж и прохладен. От него сладко кружится голова. Цзян Чэн облокачивается на перила и смотрит расфокусированным взглядом вдаль. Город, не смотря на позднее время, продолжал жить. Мелькали огни проезжающих фар, в домах напротив горел свет, в прорезах окон мелькали чьи-то силуэты. Цзян Чэн отпил из бутылки и повернулся к Сичену, пристроившегося рядом, наталкиваясь на спокойный взгляд друга. Что-то знакомое, уютное развернулось в груди Цзян Чэна: Лань Сичень в полумраке выглядит притягательно горячо.       Он облизнул пересохшие губы, не отводя взгляда, поймал голодный отблеск на дне зрачков в глазах напротив.       — Как дела у Ванцзи? — Стараясь понизить градус напряжения, спрашивает Цзян Чэн.       — О, помнишь я рассказывал о его школьной практике? Так ему теперь нравится помогать в приюте. Он там подружился с мальчиком. Точнее, мальчик за ним увязался. С тех пор Ванцзи проводит все свое время с ним. Кажется, ему нравится возиться с детьми. — Тепло улыбается Сичень, опуская глаза вниз. Он любил своего угрюмого и нелюдимого брата всем сердцем, и всегда радовался, когда тому удавалось ненадолго покинуть свою «раковину». — Он даже завел разговор с дядей об усыновлении.       Цзян Чэн рассмеялся, ловя на себя пристальный взгляд.       Сичень с нескрываемым наслаждением вслушался в немного грубый смех друга, наблюдая, как подрагивают вверх-вниз плечи Ваньина.       Между ними уже почти месяц витает эта странная, напряженная, щекотливая атмосфера. Каждый испытывает по отношению к другому что-то, чему боится дать название, не решаясь переступить черту, предпочитая оставаться в безопасном статусе «друга», словно это их защитит от возможного провала.       — В таком случае, пусть приходит возится с Цзинь Лином. Сестра приехала на пару недель, и дома у нас нет отбоя от нянек. — Цзян Чэн отпил пива и поставил наполовину опустевшую бутылку на пол балкона, желая растянуть удовольствие. — Одним больше, одним меньше. Разницы не заметят.       — Я передам брату.       — Ты тоже приходи, — ухмыльнулся Цзян Чэн, подталкивая локтем локоть Сиченя. — Отец всегда тебе рад. Ну и мама, наверное, тоже. Где-то глубоко в себе.       Оба рассмеялись над комментарием Цзян Чэна.       Неловко смолкнув, отсмеявшись, Цзян Чэн, в одной футболке, зябко повел плечами, что не укрылось от зорко следящего за ним Сичена. Он поставил стакан с газировкой подле бутылки пива, чтобы освободить руки. Расстегнул свою кофту, снял и протянул Цзян Чэну.       — Ты замерзнешь в рубашке, — протестующе замотал головой Цзян Чэн.       — Бери или я сам её на тебя натяну!       — А я тебя сброшу с этого балкона, — ворчит Цзян Чэн, краснея. Но кофту все же забирает, кутаясь в нее, с тайным наслаждением втягивает тонкий сандаловый аромат чужого тела.       Сунув руки в карман, Цзян Чэн нащупал маленькую округлую коробочку — беспроводные наушники. И вытащил их.       — У Не Хуайсана вкус отстой! — Пожаловался Цзян Чэн, извлекая наушники. Один он протягивает Сиченю, тот принимает его и вставляет в ухо. А один оставляет себе. — Вот, лучше это!       И не спрашивая мнения Сичена, запускает аудио со своего телефона.       Начало весны, еще рано темнеет. На улице собачий холод. Но они стоят на балконе, тесно прижимаясь друг к другу локтями. Слушают музыку — одну на двоих. Пьют — Сичень газировку, Ваньинь пиво. А между ними непреодолимая магнетическая сила. Цзян Чэн что-то комментирует, Лань Сичень смеется. Они сталкиваются плечами и не отводят друг от друга взгляд. Волшебный момент. Самое время признаний. Но от чего-то оба тянут. Наверное, по наивной молодости, предполагая, что у них все время мира в запасе.

***

      В этот раз, хотя бы нет видимых пятен на одежде, — досадливо морщась думает Цзян Чэн.       — Мне все-таки начать подумывать о том, чтобы сменить магазин на тот, что подальше от дома? — Полушутливо спрашивает Цзян Чэн у Лань Сиченя.       После сцены дома у Цзянов, невольным свидетелем, которой стал Сичень, Ваньинь хотел бы раз и навсегда перестать сталкиваться с другом. Дело было вовсе не в стыде — мало ли какие проблемы у семей за закрытыми дверями. А в том, что Цзян Чэн тихо, но верно превращался в того, кого не хотел бы показывать окружающим. В слабого, не справляющегося, в того, кому требуется помощь.       — Хочешь верь, хочешь нет, но это очередное совпадение! У меня закончился чай, а с Мэн Яо требуют корректировок в проекте! — Спокойно улыбаясь отвечает Сичень, при этом протягивая руку, за которую тут же ухватился радостно лепечущий Цзинь Лин. — Привет, помнишь меня?       — Умоляю, у него память, как у рыбки, — фыркает Цзян Чэн, но отдергивать племянника не спешит. Да и улыбка, тенью скользнувшая на лицо, подсказывает, что Ваньинь совсем не против этой разновозрастной дружбы.       Цзинь Лин, вопреки попытки очернить уровень его памяти, улыбается Сиченю, раскачиваясь на руках дяди.       — Подбери свои ланьферомоны, а то он слюной всю кофту закапает, — ворчит Цзян Чэн.       Лань Сичень смущенно вспыхнул неожиданному комплименту и засмеялся.       — Так я все еще могу действовать на тебя? — Добродушно усмехается Сичень, не в силах сдержать улыбки. Щекочущее ощущение от едкого (в духе Ваньина) флирта, заставляет его сердце забиться быстрее.       — Ага, размечтался, — кисло кривит губы Цзян Чэн. — Ты и тогда не мог на меня влиять, сейчас-то, что изменилось?       Сичень, отлично знакомый с этой показательно-напускной грубостью, с этими придирчивыми насмешками, пропускает подколы друга мимо ушей. Не важно, что говорит Цзян Чэн. Тот кто его знает хорошо (а Лань Сичень знает его от кончиков пальцев на ногах до темной макушки), понимает, что смотреть надо на действия. Цзян Чэн человек дела.       — Пообедаем? — Предлагает Лань Сичень.       Призрачная неуверенность мелькнула во взгляде Цзян Чэна, но Лань Сичень с улыбкой покачал головой и добавил.       — Я не к тебе обращался, — он слегка потряс рукой, которую все еще сжимал Цзинь Лин. — Хочешь мороженое?       Глаза племянника зажглись интересом. Мало того, что новый знакомый его совершенно точно очаровал, так еще предлагал что-то сладкое. Что-то, что Цзян Чэн бы забраковал, заставляя вместо вкусной еды, есть что-то зеленое и противное, но безусловно полезное для растущего организма. Мальчик быстро-быстро закивал головой, словно боясь опоздать с ответом на предложение, и потянулся к Сиченю.       — Эй, маленький продажный предатель, потише! — Цзян Чэн, натренированный ловить племянника, который порой, ведомый своим любопытством, стремился выскользнуть с его рук, попытался мягко отстранить Лань Сиченя. На что Цзинь Лин угрожающе взвыл, ударяя дядю по руке. — Это еще, что значит?! — Оторопело замер Цзян Чэн.       — Кажется, он свой выбор сделал, — сияя, удовлетворенный своей проделкой, произнес Сичень. — Позволишь? — Он протянул обе руки к тянущемуся к нему навстречу Цзинь Лину. И Цзян Чэн поджав губы, неохотно пересадил племянника на руки друга, напоследок поправив задравшуюся кофту.       — Он редко на чьи-то руки идет, — с задумчивым видом произнес Цзян Чэн, настороженно поглядывая на затихшего племянника. Мальчик обеими руками обвил шею Сиченя и прижался к нему, как маленькая коала. Обычно он так висит только на своем старшем дяде и иногда на Вэй Усяне.       — У детей хорошо развита интуиция, они на эмоциональном уровне выбирают тех, кто к ним бы хорошо отнесся. Сычжуй, например, долгое время любил подходит и обнимать за ноги тех, кто, как ему казалось, выглядели по-доброму.       — Видимо, на твоем отстраненном ото всех брате его шкаломер сломался, — проворчал Цзян Чэн из-за незнакомого чувства нервозности. Он привык держать Цзинь Лина на руках, когда они куда-то выходят. Это давало ему некую гарантию безопасности, что он сможет защитить племянника ото всех и от всего.       Лань Сичень вежливо улыбнулся.       — Ванцзи стеснительный, но хороший, — защищает он брата.       Цзян Чэн хмыкает, безразлично пожимая плечами. Будь он помладше, то добавил бы излюбленное «но не такой хороший, как ты!». Однако, школьное время давно позади, а сейчас они — два взрослых парня, с ребенком на руках у одного, а другого светлое будущее впереди.       — Давай я заберу его, — пробует Цзян Чэн вмешаться, когда Лань Сичень, согласно выбору Цзинь Лина, ткнувшего в витрину наугад, протягивает мальчику рожок с цветным шариком мороженого. — Он тебя всего уделает!       — Ерунда! — Отмахивается друг со смехом, наблюдая перепачканного, но счастливого Цзинь Лина. — Он так похож на Яньли, — произносит Сичень, и тут же испуганно захлопывает рот. Вдруг, раны Цзян Чэна еще не затянулись?       Но Цзян Чэн, неожиданно тепло улыбнулся, и Лань Сичень облегченно прикрыл глаза: что ж, и на пороховой бочке можно неплохо сплясать.       — Да, он очень похож на сестру, — его мечтательный взгляд поднялся куда-то к потолку. — Только вот характер… весь в папашу. Такой же скандальный. Иногда диву даюсь, как он умудряется кричать и плакать одновременно. Откуда у него силы берутся? А потом вспоминаю…       Горько усмехнувшись, Цзян Чэн наклонил голову, чтобы скрыть проступившие на лице эмоции. Ему требуется несколько томительно долгих секунд, чтобы совладать с собой. А затем, он поднимает голову, заполняя собой все пространство Лань Сиченя: все свелось к нему одному. К этой родной насмешливо-юношеской улыбке, которую хотелось взять и унести с собой. Лань Сичень готов был поклясться, что над всем остальным свет погас, оставляя в центре только Цзян Чэна.       Он еще помнил, как его душила ревность, стоило кому-то в коридоре университета засмотреться на рядом идущего Цзян Чэна. На друга никто не смотрел мельком. Всегда останавливались и разглядывали. Как хищника в зоопарке. Атлетичное, красивое и крепкое телосложение, благодаря постоянным тренировкам в бассейне, приковывало к себе, раздразнивая фантазию. Холодная красота его лица волновало девичьи умы: острые линии скул, казалось прикоснись и порежешься; тонкие надбровные дуги; прямой нос; колючий для других, теплый для Сиченя взгляд серых глаз. И ярко-алые губы, способные улыбнуться так, что сердце взрывалось и умирало. Сердце Лань Сиченя точно умирало не раз.       И внезапно, яркой вспышкой, он видит замечательную картину: утро воскресенья с запахом вафель; губы прижатые друг к другу; дурацкие маслины, которые Цзян Чэн терпеть не может и всегда выковыривает, сбрасывая в тарелку Сиченя; юмор парня, понятный только ему одному, для других — как словесная мокрота, которую они вежливо стерпят, после вытрут об штанину, но Сичень тоже поймет шутку и рассмеется; родинка за правым ухом — маленькая драгоценность — о которой знает только Сичень, потому что ближе всех находится к Цзян Чэну; «Это на всю оставшуюся жизнь! Наконец!»       — Чего ты так уставился на меня? — Смутившись от пристального взгляда прервал Цзян Чэн мечты Сиченя.       — Да так, вспомнил, как ты ругался с Не Хуайсаном, когда пытался доказать, что звук на виниле чище, чем на его плейлистах в спотифае, — приврав Сичень, переводя взгляд на Цзинь Лина. Мальчик, как и предрекал Цзян Чэн, извозился в мороженом и накапала розовыми каплями на белоснежные рукава рубашки Сиченя.       Цзян Чэн закатил глаза и покачал головой.       — Кажется, что это было в другой жизни. — Странно безэмоциональным голосом изрек Цзян Чэн. — Мне тогда казалось, что это ужасно классно, быть настолько взрослым, с моим мнением начнут считаться. Ну, вот я и дошел до этого взрослого места, а внутри ничего не изменилось. Как будто кто-то отодвинул эту дурацкую черту, за которой должно было быть весело и легко. Будто со мной что-то не сработало.       Неожиданное откровение от Цзян Чэна, как первый росток пробудившегося доверия, которое царило между ними до дня икс. Лань Сичень молчит, догадываясь, что от него слов не требуется, и просто внимательно слушает. У Цзян Чэна, не обремененного вертким Цзинь Лином на коленях, развязывается язык, как будто шлюз открылся. В прошлом такое бывало, когда он что-то долго носил в себе, придерживал, когда они будут лишь наедине друг с другом. Дома его не слушали, а в школе, он предпочитал молчать, уступая трибуну жалоб для других. Только с Сиченем все было иначе. Он всегда был готов, если был готов Цзян Чэн. Слушал, принимал, поддерживал.       Вот и сейчас, почувствовав напрямую или интуитивно, Цзян Чэн выложил свои эмоции, как карты припрятанные в рукаве, на стол, на откуп Лань Сиченю. Мол, вот, делай, что хочешь, живи с этим, как умеешь или как знаешь.       Стыдился ли своего признания Цзян Чэн? Наверное, будь на месте Лань Сиченя кто-то другой, то да, определённо, Цзян Чэн предпочел бы взойти на костер и сгореть, чем терпеть унизительность поражения. А ведь еще пару дней назад, он, действительно, пылал от гнева, потому что его увидели слабым. Не сумевшим совладать с подростком.       Рассказывая о своем годе, проведенном в заботах, проблемах, в попытках быть взрослым, Цзян Чэн глубоко не задумывается, почему всем этим делится с Лань Сиченем. Может из-за своей любви к племяннику? Ведь Цзинь Лин — несмышленое дитя — доверилось Лань Сиченю с первого взгляда. Разве можно обмануть детское сердце? Еще не познавшее боли, утраты, злости или горьких слез разочарования. Это было бы самым страшным преступлением. А Лань Сичень совсем не похож на преступника.       — Для того, кто даже и слышать о детях ничего не хотел, ты очень хорошо стараешься для своего брата и племянника, — тепло комментирует рассказ Сичень.       — Я не не люблю детей, — цокает Цзян Чэн. — Просто не разделяю безумного восторга. У меня не возникает желание накинутся на сопливого карапуза и зацеловать его, как это делала Яньли. И у меня не возникает мысли, что нужно подойти к детской площадке и начать играть с детьми в песочнице, как это делает Вэй Усянь.       — Ты просто детей считаешь маленькими взрослыми, — добродушно ухмыльнулся Сиченем. — И ведешь себя с ними в соответствии с этой мыслью.       Цзян Чэн запрокинув голову, рассмеялся легко и непринужденно. Лань Сичень, как всегда, прочитал его между строк. И это было такое облегчение — глоток свежего воздуха в душном помещении. Весь этот год он изворачивался, пытаясь найти общий язык между племянником и братом, где-то опускаясь на их уровень, где-то болезненно дергал их за собой. В разговоре с другом же, Цзян Чэн не прилагая особых усилий, чтобы изъясняться простыми вещами, высказал все и его без труда поняли.       Лань Сичень потрясающий человек. Во всех смыслах. (Даже с розовыми пятнами на рубашке.)       В кармане джинс завибрировал телефон, отвлеченный разговором Цзян Чэн испуганно дернулся и поспешил ответить на звонок. Знакомые цифры на экране стремительно понизили хорошее настроение к нулю.       — Да, господин Лань? Что он опять натворил?       — Вам лучше приехать и увидеть своими глазами, — сквозь зубы процедил Лань Цижэнь. Его голос от злости звенел металлом.       — Проклятье, Вэй Усянь, — Цзян Чэн до боли сжал пальцами переносицу и зажмурился, чертыхнувшись. — Хорошо, понял. Скоро буду.       Сбросив вызов, Цзян Чэн устало вздохнул, на его лицо опять вернулась маска унылого взрослого.       — Извини, мне нужно ехать…       — Я слышал. Пошли, — Лань Сичень, продолжая держать на руках Цзинь Лина, поднялся со стула. Цзян Чэн недоуменно посмотрел на него, все еще сидя на месте. — Я же сказал: я помогу!       И, словно, в этих двух словах все объяснение его поведению, Лань Сичень молча дожидается, когда Цзян Чэн поднимется на ноги, а после ведет его за собой в машину.

***

      В коридоре, напротив кабинета директора, через два стула друг от друга сидят Вэй Усянь и Лань Чжань. Первый, надутый, как индюк, развалился на стуле, скрестив руки на груди. Второй, примерный ученик, с прямой осанкой и взглядом направленным прямо в стену. Цзян Чэн, дергает брата за подбородок, разворачивая его лицо к себе, и шипит, завидев разбитую губу. Сичень, в свою очередь, разглядывает округлившимися глазами пластырь на носу Ванцзи.       — Какого черта? — Раздраженно шепчет Цзян Чэн. Он сажает на колени Усяня Цзинь Лина, бросает колючий взгляд на Ванцзи и, коротко отбив костяшками ритм по директорской двери, заходит в кабинет. Следом за ним заходит Сичень.       Лань Цижэнь гордо восседая за своим столом в центре кабинета, даже не поднимает взгляд на вошедших. В его глазах Цзян Чэн все еще тот неумеха-юноша, что учился у него. Должно произойти, что-то из ряда вон выходящее, чтобы директор Лань воспринял Цзян Чэна, как равного. Видимо, потеря семьи и попытка удержать то, что осталось — это ситуации не заслуживающая внимания.       На столе у директора папка. Цзян Чэн подозревает, что это школьное дело Вэй Усяня: уж слишком внушительно папка набита бумагами. Он понимает, что его ждет очередная лекция на тему того, как школа ратует за образование, за достойное поведение, за подготовку будущих кадров для процветания города и прочее-прочее, во что, Усянь, безусловно, не вписывается. Цзян Чэн уже это слышал сотни раз, не только от Лань Цижэня, но и от матери, и от дальних родственников. Ему эти рассказы уже набили оскомину до того, что он мог бы составить презентацию, подготовить брошюры и скормить всем этим «учителям» их же слова.       Поэтому он не утруждает себя сесть на предложенный стул и не дает Лань Цижэню обременять себя очередной лекцией о нравственности. Он, мать вашу, платит огромные деньги школе, чтобы они позаботились о воспитании его брата. Чтобы они вложили в темную голову Вэй Усяня светоч знаний. А не для того, чтобы его из раза в раз вызывали и отсчитывали, как мальчишку.       — Насколько вы его отстраняете? — Стараясь говорить ровным голосом, спрашивает Цзян Чэн.       Лань Цижэнь поднимает голову, точно только заметил вошедших.       — На самом деле, я хотел предложить вам поискать другую школу.       — Что? — Взрывается Цзян Чэн, недоверчиво вытягивая лицо.       — Дядя, — удивленный столь резким предложением, выступает вперед Сичень. — До конца выпуска осталось два месяца. К чему такое решение?       Цзян Чэн вскидывает руку, жестом требуя, чтобы Сичень заткнулся и не вмешивался.       — Неужели нельзя обойтись наказанием? Пусть… не знаю, приберется в спортивном зале? Расставит книги в библиотеке! Перемоет посуду в кафетерии, наконец.       Лань Цижэнь, старая акула, знающая толк в охоте, неторопливо перекладывает с места на места предметы на своем столе. Доведя посетителей до нужной кондиции, когда они уже согласны на любые условия, лишь бы получить желаемое, Лань Цижэнь спокойно произносит:       — Если бы вы меня не перебили, то услышали бы, что я хочу сказать: я хотел предложить вам поискать другую школу, потому что еще один проступок со стороны Вэй Усяня, а я не сомневаюсь, что он будет, и мой секретарь передаст вам документы вашего брата по почте. — Он погладил свою бородку, смерив племянника подозрительным взглядом. — Учитывая ваши обстоятельства, за ваши личные заслуги перед школой в прошлом, я на многое закрывал глаза. Но так больше продолжаться не может. Лимит жалости для Вэй Усяня исчерпан до дна.       Подождав, не добавит ли мужчина к своим условиям еще чего-нибудь, Цзян Чэн отрывисто поклонился и вышел из кабинета, что удивительно, не хлопнув дверью, хотя настроения этого требовало. Лань Сичень, отставая на несколько шагов, последовал за ним в коридор. Отрезанный от директорского взора дверью, Цзян Чэн болезненно тыкает Лань Сиченя в грудь.       — Не смей вмешиваться в дела моей семьи, — ровным голосом Цзян Чэн опускает глухой занавес между ним и Лань Сиченем. — А ты, — развернулся Цзян Чэн к брату. — Еще одно нарушение и тебя выкинут из школы. Опека рада будет услышать эту новость!       Вэй Усянь под его пылающим от гнева взглядом, сжался, сгорбив плечи, и неловко обнял племянника.       — Ты не хочешь узнать, почему они подрались? — Лань Сичень осторожно подается вперед, хотя только что получил красную карточку.       — Да плевать мне! У меня нет ни времени, ни желания это выяснять! — Отрезал Ваньинь, грубо выдергивая Цзинь Лина из рук брата. Племянник мгновенно накуксился, готовый взорваться очередной скандальной песней.       Цзян Чэн, испытывая лишь одно желание — сбежать, собственно, так и поступает. Он строго посмотрел на Вэй Усяня и позвал его таким тоном, который его, видимо, сильно впечатлил, поскольку брат подчинился в одну секунду, даже не пытаясь возразить или отвертеться под любым предлогом.       Лань Сичень и Ванцзи провожают их удаляющиеся спины взглядом. Как только семья из трех человек исчезает за поворотом, Сичень поворачивается к брату.       — А я вот все-таки хочу знать, что послужило причиной для вашей драки.       Ванцзи — упертый ребенок — поджал губы и выставил вперед подбородок, явно не считая себя виновным в происшествии.       — Я сказал, что его брату следует больше уделять внимание воспитанию Усяня. Или передать детей тому, кто в этом гораздо лучше разбирается.       — Знаешь, Вэй Усянь — высокомерный рафинированный юнец. Но в этот раз, я с ним согласен. Ты заслужил этот удар. — Неожиданно для самого себя, произносит Сичень.       Ванцзи сдвинув брови в удивлении, посмотрел на брата.       — Цзян Чэн потерял семью. На нем двое детей. Он вертится, как может. Он даже свое горе не может пережить, ему приходится всего себя отдавать брату и племяннику, забыть о себе. — Сичень вздохнул и опустился рядом с братом на кресло. — Поэтому я и попросил тебя приглядывать за Вэй Усянем.       — Все шло нормально, — буркнул под нос Ванцзи. — Он только из-за брата вспылил.       Сичень грустно усмехнулся и положил ладонь на голову Ванцзи.       — Дашь мне номер Вэй Усяня?       Лань Чжань выдал очередной «мгм» и полез за телефоном в рюкзак, но, вдруг, остановился и посмотрел на брата.       — Только не ругай его.       — Я не собирался этого делать. Лишь поговорить о Цзян Чэне.       Услышав, что хотел, Ванцзи без лишних вопросов протянул брату разблокированный телефон.

***

      Наступало самое лучшее время дня. В июльском небе ни единого облачка. Медленно поднимающееся солнце направляло лучи на запад, делая пейзаж золотистым и хмельным, как на полотнах фламандских живописцев. Однако, любоваться пейзажем похоронная процессия не собиралась. Цзян Чэн, бледный, как полотно, с залегшими тенями и враз заострившимися чертами лица, держал на плече брата руку, сжимая ее так крепко, что побелели костяшки. Вэй Усянь не жаловался и не скидывал ладонь брата с плеча, лишь стоял и тихо плакал. Маленький Цзинь Лин, был передан на руки кому-то из дальних родственников, до окончания церемонии.       Четыре ямы, для четырех самых дорогих людей. Будь у Цзян Чэна выбор, он бы лег в эти ямы сам. Нет, он бы четвертовал виновника аварии и закопал бы его вместо родителей и сестры с мужем.       Его пошатывало от слабости, нехватки сна и еды. Занимаясь устройством похорон, беря на себя ответственность за младшего брата и племянника, пытаясь разобраться, как им всем жить дальше, Цзян Чэн отодвинул свою боль за грань. Ему нужно держаться, пусть даже зубами за воздух (другой опоры, к сожалению, больше нет), ради тех, кто остался.       Он поднимает взгляд и ведет им по толпе собравшихся. Здесь, как будто, полгорода собралось. Родственники, коллеги с работы, друзья, хорошие знакомые родителей и сестры. Здесь одногруппники Цзян Чэна и одноклассники Вэй Усяня, пришедшие поддержать братьев.       Взгляд Цзян Чэна сталкивается в настороженным взглядом тепло-карих глаз, и Цзян Чэн, сцепив зубы, тут же отворачивается. Лань Сичень уже несколько раз порывался оказать помощь, пытался поговорить/написать/позвонить. Но Цзян Чэн, по какой-то необъяснимой для себя причине отталкивал его.       На самом деле, он подозревал, что просто не вынесет новой лавины боли. Да, можно до хрипоты доказывать, что с Сиченем у них все могло бы сложится. Он даже уверен, что все получилось бы как надо и как следует. И что с его поддержкой, он бы справился, выстоял. Но этот липкий страх потери, эта душащая жесткой рукой реальность, как подтверждение, непоколебимая аксиома — ни в чем нельзя быть уверенным до конца.       И поэтому он отводит взгляд. Поэтому так отчаянно вцепляется в плечо брата, чтобы физически ощущать его присутствие. Осязать под своей ладонью живое тело. Два последних осколка — Вэй Усянь и Цзинь Лин — оставшиеся от его некогда большой семьи.       И Лань Сичень, не успевший стать ее частью, был безжалостно отброшен рукой Цзян Чэна за борт.

***

      Звонок от Ванцзи удивляет Сиченя. Брат никогда не звонил ему во время уроков в школе, во-первых, воспитание дяди не позволило бы, а во-вторых, дядя рядом, и если у брата бы возникла проблема любого характера, то Ванцзи обратился бы в первую очередь к Лань Цижэну.       Лань Сичень даже сверяется с часами на мониторе, и понимает, что у Ванцзи вовсю идет урок. Поэтому звонок в столь странный час, напрягает. Он спешно свайпает кнопку вызова и подносит телефон к уху.       — Ванцзи? — Обеспокоенно произносит Сичень.       — Нет, это не Ванцзи! — Громыхает Цзян Чэн. — У меня просто телефон утонул, поэтому звоню с телефона твоего младшенького… Руки на стол, чтобы я их видел! — В телефоне раздается какой-то странный щелчок, похожий на удар. А затем резкий короткий свист. — Лань Чжань, взгляд на меня! Вэй Усянь, не смей двигаться!       Из пространственного объяснения и громких окриков, Сичень пытается понять, что произошло и почему их братья не в школе. Он смиренно ждет, когда Цзян Чэн останется довольным расстоянием между Ванцзи и Усянем, а после снова заговорит в трубку.       — Что произошло? Почему Лань Чжань у вас дома? — Все еще встревоженный спрашивает Сичень. Пока Цзян Чэн занимался воспитанием, он уже успел отключить ноутбук, нацарапать помощнику записку, схватить ключи от машины и выскочить в общий отдел.       — Прихожу я домой, и вижу, как твой братец исследует своим языком гланды моего брата! — Привычно взрывается Цзян Чэн.       — Это просто поцелуй! — Протестует Вэй Усянь. — Чего ты так вскипел?       — Единственное, что ты можешь в себя засовывать в этом возрасте — это знания! — Отрезает Цзян Чэн попытку Усяня оправдаться.       Лань Сичень, подслушивающий этот диалог, тихо хмыкнул. В глубине души он был согласен с Усянем, чего ради так переживать из-за поцелуя? Но, с другой стороны, он не видел того, что видел Цзян Чэн, и, возможно, их братья пересекли рамки приличия, заставив Цзян Чэна всерьез заволноваться.       — Цзян Чэн? — Мягким голосом зовет Сичень.       — Что? — Несколько грубо отзывается Цзян Чэн.       — Сделай выдох. Я уже еду к вам.       — Жду!       Чтобы там не натворили младшие братья, Лань Сичень из-за этого переживал несильно (только не был рад возможному прогулу, и то, какие грозили последствия из-за прогула Усяню). Потому что он радовался возможности вновь встретиться с Цзян Чэном. После происшествия в школе, уже прошла неделя, а он все ломал голову, не зная, как подобраться к другу. Под каким предлогом ему позвонить. Мелькали даже отчаянные мысли, приехать к супермаркету и встать на парковке перед выходом, чтобы разыграть случайное столкновение. А тут, надо же, любитель доставлять неприятности — Вэй Усянь — смог найти повод для встречи. Да какой!       Лань Сичень улыбнулся своим мыслям. Он не питал иллюзий относительно младшего брата Цзян Чэна. И тот короткий разговор, где он попытался наставить Усяня на путь истинный, перечеркнул всякую надежду. Вэй Усянь жил так как ему хочется и делал то, что нравилось ему. Авторитетов среди взрослых для него не существовало. Обыкновенное поведение подростка.       Лань Сичень плавно, сбрасывая скорость, въезжает на подъездную дорожку возле дома Цзянов и паркует машину. Встречать его никто не выходит, и Сичень пересекает расстояние от машины до входа, с удивлением обнаруживает, приоткрытую дверь. Он заходит в дом, и едва сдерживает смех от увиденного. На диване в гостиной, как самые прилежные ученики, сидят Лань Чжань и Вэй Усянь, держа свои руки на поверхности журнального столика. Над ними горой возвышается Цзян Чэн, в руках у него провод от зарядника (видимо, им он хлопал по столу, во время телефонного разговора). А за ними через сетку манежа с интересом наблюдает Цзинь Лин, обсасывая очередную игрушку.       Сичень равняется с Цзян Чэном и вопросительно глядит на братьев.       — Общую суть я уловил из телефонного разговора, — нерешительно оглядываясь на грозного Цзян Чэна, начинает Сичень.       — Это был просто поцелуй, — нудит, настаивая на своем, Вэй Усянь, перебивая старшего.       — И все же, — возвращает себе ведущую роль в разговоре Сичень. — Вы еще дети и многого не знаете. — На этих словах Вэй Усянь картинно закатил глаза и хмыкнул (уж если они чего-то не знают, то интернет знает все). — Вам нужно понимать, что есть болезни, которые передаются половым путем. Или, что вы можете… навредить друг другу в момент близости.       Цзян Чэн, красный, как перезрелый томат, согласно кивнул, в душе радуясь, что ловко скинул лекцию о зппп и подростковом сексе на плечи Лань Сиченя. В идеале, ему бы удалиться из комнаты, подхватив Цзинь Лина, но злоупотреблять чужой добротой Цзян Чэн никогда не любил.       Лань Чжань, до этого сидящий неподвижно, поднял голову и умоляюще взглянул на брата (видимо, ему лекций о половом созревании дядя не читал). Кончики его алеющих ушей, наверное, можно было бы разглядеть и в темноте. Справедливости ради, — отметил про себя Цзян Чэн. — В этой комнате некомфортно сразу двоим. Осталось только добить Вэй Усяня, чтобы больше не думал устраивать из дивана уютное гнездышко для поцелуев.       И Лань Сичень успешно с этим справляется.       — Вот, — пошарив в кармане пиджака, он вытаскивает небольшую прямоугольную коробочку ядовитых цветов и перебрасывает ее через стол в руки Вэй Усяня. Тот, поймав ее с округлившимися от удивления глазами, повертел коробочку в руках. Нижняя челюсть при этом тихо отъехала вниз.       Цзян Чэн почувствовал мстительное удовольствие. Ровно до того момента, как Вэй Усянь вновь заговорил.       — Презервативы? — Лицо его залила густая краска смущения.       — Вряд ли вас остановишь, — рассудил Сичень. — Так хоть обезопасить.       — Мы всего лишь поцеловались, — промямлил Усянь, пытаясь защитить их заочно поруганную честь, потому что молчаливый Ванцзи слабо тянул на роль адвоката. — Ничего такого и в мыслях не было.       — Мы в университете даже не целовались, — отмер донельзя смущенный Цзян Чэн, показывая на Сиченя. — Хотя уже достигли совершеннолетия во всех отношениях! — И тут же резко оборвал себя, хлопнув ладонью по лбу, не вовремя поняв, что сболтнул лишнего.       Вэй Усянь сдавленно крякнул, старательно сдерживая распираемый его смех. Он отложил коробочку и придвинул в сторону Цзян Чэна.       — В таком случае, вам нужнее. — Не дожидаясь, когда очередная волна гнева, вызванная пошлой шуткой, накатит на него, Вэй Усянь забирает Цзинь Лина из манежа, и бросает брату через плечо. — Я обещал Цзинь Лину, что познакомлю его с Сычжуем, поэтому вечер у вас свободен! — И сопровождаемый до сих пор хранящим молчание Ванцзи, сбегает из дома.       Цзян Чэн, впрочем, так и не отняв руки от лица, не спешит его ловить.       — Иногда я думаю: это так просто — положить подушку на его лицо, — хрипит Цзян Чэн сквозь прижатую ладонь.       Лань Сичень тихо усмехается: ему, определенно, не удержаться.       — И давно ты хочешь меня поцеловать, но все никак не соберешься? — Он прикусывает губу, чтобы не дать улыбке разъехаться слишком широко. Цзян Чэн недовольно стонет и отводит руку от лица.       — Ты-то хоть помолчи, — он отбрасывает провод на стол и устало опускается на диван. — Господи, вот молодость: еще вчера носы друг другу били, а сегодня уже язык в рот друг друга толкают. — Цзян Чэн наклонился на спинку дивана, прикрыв глаза. — Я не поспеваю за ними.       — Тебе нужно выдохнуть, — Лань Сичень тоже опускается на диван и поворачивается полубоком, чтобы видеть Цзян Чэна. — Почему они не в школе, кстати?       — Праздник весны, их отпустили раньше. Я забыл об этом.       — А с телефоном что?       Цзян Чэн нахмурился, смешно наморщив нос.       — Услышал какой-то странный шум, полез на чердак, проверить. Боялся, что крысы, а оказалось, у нас с угла дома шифер съехал и теперь туда просачивается вода. — Цзян Чэн взмахнул рукой, указывая направление. — Подсвечивал телефоном, а там лужа уже приличная натекла, споткнулся, выронил и нет телефона.       Выслушав объяснение, Сичень поднялся на ноги, развязал галстук и снял пиджак.       — Показывай, — под изумленным взглядом Цзян Чэна, он расстегнул пуговицы на рукавах рубашки и закатал их до локтя.       — Что показывать? — Не понимая, переспросил Цзян Чэн.       — Место, где течет.       — Ты умеешь чинить крыши? — Недоверчиво протянул друг.       — Помнишь лето между десятым и одиннадцатым классом? — Спрашивает Сичень. Цзян Чэн неопределённо пожал плечами. — У дяди есть правило: мы должны уделять часть своего свободного времени на помощь нуждающимся. Ванцзи пошел волонтером в детский приют. А я ездил в бедные районы Китая, чтобы помогать строить дома для тех, кто пострадал от стихийных бедствий.       — И почему я узнаю об этом только сейчас? — Цзян Чэн недовольно вздернул бровью.       — К слову не приходилось.       — И почему ты меня с собой не позвал?       — Я хотел, но тогда… — Сичень не закончил, виновато смолкнув. И Цзян Чэн додумался сам. Тогда Яньли вышла замуж и они всей семьей уехали отдыхать. А Сичень элементарно не хотел портить лето другу правилами, навязанных ему строгим дядей. — Я позвал Мэн Яо.       Цзян Чэн — рассерженный кот — досадливо шикнул и вскочил с дивана.       — Мэн Яо, — раздраженно прорычал он.       — Почему ты его так терпеть не можешь, — Сичень с небрежной улыбкой, последовал за Цзян Чэном.       — А сам-то как думаешь? — Не оборачиваясь, проговорил друг.       — Думаю, что ты уже тогда хотел меня поцеловать, — задорно посмеиваясь предположил Сичень.       — Не веди себя, как Вэй Усянь, мне брата хватает!

***

      К немалому удивлению Цзян Чэна, Сичень действительно знал, что делает. Он взял на себя основную часть работы, а друга только просил что-то подать или унести.       — На самом деле, я больше мешал, чем помогал, — посмеиваясь, рассказывал он о времени проведенной на стройке. — Им приходилось тормозить работу, чтобы объяснить мне как и что делать. Правда, они были очень милые и терпеливые, поэтому я изо всех сил старался обучаться, чтобы не тянуть их за собой. Подай вон тот гвоздь, — прервался Сичень, чтобы поправить съезжающее покрытие. — Но больше всего мне нравилось, даже не завершение строительства дома, а вечер после трудового дня. Тогда выносились столы и вся компания дружно садилась ужинать. Было совершенно не важно ни статус человека, ни его религия или политические взгляды. Абсолютно все были объединены едой, и темы для разговора находились мирные.       Цзян Чэн, слушая Сиченя, хмыкнул. С появлением Цзинь Цзысюаня в жизни его сестры, их семейные праздники очень походили на ужины из рассказа друга. И от этой мысли, вдруг, сделалось паршиво.       — Звучит здорово. Жаль я не смог в этом поучаствовать.       Сичень спрыгнул со стремянки и посмотрел на Цзян Чэна.       — Ты всегда можешь подать заявку на волонтера, — предложил он. — Скажи, если что-то найдешь подходящее для себя. Я с радостью с тобой поеду.       Сердце Цзян Чэна сжалось и сладко заныло. Лань Сичень, невероятно добрый, желающий всем помогать, не потому что так диктует воспитание, а потому что он так чувствует, предлагает ему вместе поехать черт знает куда. Но главное — вместе! Звучит, как мечта, на вкус, как пепел.       — С маленьким ребенком дальше супермаркета не уехать, — напоминает Цзян Чэн. — Да и глупо подстраивать свои планы под меня. — Он неловко смеется, собирая разбросанные в траве инструменты.       — Я помогу, — тихо говорит Сичень, поднимая молоток (за который тут же хватается Цзян Чэн), имея ввиду под произнесенной фразой совсем иной смысл.       — Не надо, я сам! — Протестует Цзян Чэн, дергая инструмент на себя, чем вынуждает Сиченя приблизится.       — Мне не несложно.       — Никому не нужны мои заботы. Я слишком проблемный, — невпопад отвечает Цзян Чэн. Сичень выше его всего на несколько сантиметров, склоняется над его пылающим от смущения лицом. Вся ситуация абсурдная и неподходящая для признаний. Не время и не место, — твердит себе Цзян Чэн. Он не имеет право столь эгоистично привязывать к себе такого, как Лань Сичень, у которого есть будущее, возможности, шанс на спокойную жизнь. Но Лань Сичень, похоже, был иного мнения.       — Ты — не проблема! — Мягко, но твердо, проговаривает он, чтобы донести до Цзян Чэна.       Ваньинь раздраженно фыркнул. Ну как Лань Сичень мог так себя вести? Он, что совсем не понимает, что делает? Не видит, как Цзян Чэну и без этого сложно? Обязательно нужно продлить эту пытку, подливая масло в огонь его несбывшихся мечт?       — Сичень, заткнись! — Молит Цзян Чэн.       — Мы нравимся друг другу уже давно. Даже год этого не смог изменить. Какой тебе смысл сейчас отталкивать меня?       — В том-то и дело! — Взрывается Цзян Чэн, переходя на крик. — Смысл есть! Пройдет какое-то время и ты поймешь, как со мной невыносимо трудно. Как трудно быть с моими братом и племянником. И ты уйдешь, потому что твоя жизнь не поставлена на стоп свалившимся на тебя опекунством. А что останется мне? Опять собирать себя по кусочкам?! — Цзян Чэн резко выпустил ручку молотка и с другой руки сбросил то, что собирал до этого. — Да, ты мне нравишься. Очень сильно нравишься. И так уже давно. Поэтому я не хочу ничего начинать. Мне будет больно!       И этот год — он тоже важен. Ты не знаешь каким я стал. И, значит, ты влюблен в того, в другого Цзян Чэна, у которого вся семья жива, а сам он беззаботный идиот!       Зло выплюнув последние слова, Цзян Чэн развернулся, и сделал то, что лучше всего умел — сбежал.       Он пинком открывает входную дверь, но не успевает её захлопнуть — Сичень, неотрывно следующий за ним по пятам, успевает проскользнуть внутрь дома. Он перехватывает за руку, вырывающегося Цзян Чэна, и неожиданно сильно, сдавливает его плечо, прижимая спиной к двери. Из карих глаз ушла вся теплота, оставив только темный, горящий голодом омут черноты зрачков. Цзян Чэн невольно моргнул под этим взглядом.       — Я не уйду! — Жестким голосом отвечает Сичень. От его звенящей сталью уверенности по коже Цзян Чэна пошли мурашки.       — Это только слова, Сичень, — Ваньинь опустил взгляд, желая спрятаться от пронизывающего до самого сердца взгляда.       Его последующие протесты глохнут в напоре поцелуя. Он мычит, пытаясь, отвернутся, но Сичень до боли стискивает его подбородок, и Цзян Чэн сдает, пропуская чужой язык в свой рот.       Этот поцелуй словно пожирает весь контроль Цзян Чэна, безжалостно, беспощадно. Руки Сиченя ласкают, гладят, мнут его тело, бедра, пробираются под одежду. И Цзян Чэн стонет, не сумев себя сдержать. Он кусает губы Сиченя, смешивая капли крови со своей слюной, и поцелуй начинает отдавать вкусом меди.       Руки Цзян Чэна смыкаются вокруг плеч Сиченя, прижимают к телу крепче, совсем близко, не оставляя пустоты. Пальцы, огибая крутой затылок, погружаются в волосы Сиченя, и Цзян Чэн, давая распираемой изнутри волне, выплеснуться, дергает за черные пряди, намотав их на кулак. Сичень в ответ, толкается бедрами, вжимая Цзян Чэна в дверь своим телом.       Цзян Чэн чувствует возбуждение Сиченя и мысль, что это может случится прямо здесь, на полу в коридоре родительского дома, отрезвляет его. Он прикладывает силу, чтобы оторвать от себя Сиченя (не только потому, что тот в него вцепился, а еще и потому, что следом за Сиченем, Цзян Чэну предстоит вытащить из сердца занозу) и прошептать совсем тихо.       — Уходи. Сейчас же.       Сичень внимательно оглядывает Цзян Чэна. По телу друга пробегает крупная дрожь, как от сильного возбуждения или нестерпимого холода. Или как от страха осознания, что вот-вот и произойдет что-то страшное. Непоправимое.       — Не отталкивай, — умоляет Сичень.       Но Цзян Чэн, выворачивается, сбрасывая его руки с себя. Отступает в сторону, чтобы Сичень мог выйти за дверь, и ждет.       — Чего ты так боишься? — Из последних сил спрашивает Сичень.       Цзян Чэн упорно молчит, недовольный тем, что его не желают понять.       — Хорошо, я уйду. — Сдавшись, наконец, выдыхает Сичень. Он набирает воздуха, собираясь что-то еще сказать, и Цзян Чэн не выдерживает, дергает ручку двери, чтобы ускорить уход Сиченя.       Закрыв за другом дверь, опускается на пол, обессилев.

***

      Вернувшись домой, Вэй Усянь робко заглядывает в дверь, бережно прикрывая уши Цзинь Лина, на тот случай, если взрослые еще в процессе. Но до ушей самого Усяня долетает только тишина и потому он уверенно шагает в коридор. Цзинь Линь на его руках сладко зевает, и Усянь отвечает ему улыбкой.       — Сейчас уложим тебя спать!       Он проходит в пустую гостиную, немного обеспокоенно оглядываясь. Ни брата, ни Сиченя нет. Злополучная коробка презервативов, так и осталась лежать на столе нетронутой. Усянь делает себе мысленную пометку, пошутить, что взрослые пренебрегают безопасностью, которой так его запугивают, и идет наверх.       На втором этаже тоже ни звука. Усянь уже не на шутку взволнованный устремляется в конец узкого коридора, где расположена комната Цзян Чэна, но тормозит, шокированный тем, что брат сидит в комнате родителей, которую, как ему думалось, он запечатал навечно.       — А-Чен? — Тихо зовет он брата, входя в комнату. Цзинь Лин, увидав дядю, радостно залепетал и потянулся вперед, желая, чтобы его взяли на руки.       — Ты вернулся, — Цзян Чэн, быстро обтерев лицо рукавом толстовки, повернулся к брату и сквозь гримасу боли, попытался улыбнуться племяннику.       — Что произошло? Ты плакал! — Поряжено застыл Усянь. — Эти Лани совсем охренели! Я сейчас же пойду и…       — Все нормально! Ничего не произошло. — Остановил Цзян Чэн брата. — Я просто погрузился в воспоминание и из-за этого… расчувствовался. Не надо никому больше бить носы, идет? Ты и так на волоске от исключения.       Цзян Чэн забрал племянника и прижал к себе, мягко целуя Цзинь Лина в лоб.       Вэй Усянь прикусывает губу, заталкивая вопросы обратно внутрь. Пусть Цзян Чэн молчал и не договаривал, но он то видел и понимал: что-то произошло. Иначе бы брат не пришел сюда. Не открыл бы эту рану, которая только-только покрылась корочкой. Как будто Цзян Чэну нужно было болезненное напоминание.       — Расскажи, не держи в себе, — предлагает Усянь.       Цзян Чэн лишь мотает головой.       — Все хорошо, даже слишком, — он кладет руку на плечо брата и сжимает ладонь. — Вы моя семья — это все что мне нужно. Хватит с нас потерь, как считаешь, м? — Цзян Чэн шмыгнул покрасневшим носом. — Давайте всегда будем вместе! Друг за друга!       Усянь почувствовал, как в горле стало тесно от комка непрошенных слез, шагнул вперед и обнял брата. Цзинь Лин оказавшийся по середине этого кольца тел, засмеялся, прикасаясь сразу к обоим дядям. Ему, маленькому ребенку было невдомек, что испытывают взрослые. Что они оба прозрели: потери у них несоизмеримые для людей их возраста. Усянь, который уже потерял свою семью, и Цзян Чэн, который пытался выжить во мраке после потери своих родителей. Им обоим было тяжело и страшно. И все, что им оставалось, это засучить рукава, поднять головы и продолжать идти вперед, поддерживая друг друга на этом трудном, извилистом пути.       Цзян Чэн сдавленно всхлипнул. Усянь, находящийся в не менее расстроенных чувствах, погладил его по плечу.       — Спасибо, — произнес Цзян Чэн.       Усянь хмыкнул.       — Вот мы и дожили: благодарим друг друга.       — Не говори, как-то ненормально это выглядит. — Коротко хохотнул Цзян Чэн.       Он перехватил Цзинь Лина поудобнее и снова заговорил.       — Сделаешь себе ужин сам, ладно? Я пока уложу Цзинь Лина.       Усянь согласно кивнул и отошел в сторону, пропуская Цзян Чэна. Когда брат вышел, Вэй Усянь оглянулся: при живых приемных родителях, он, сколько бы его ни мучило любопытство, не осмеливался заходить. Теперь любопытство исчезло и комната предстала перед глазами. Комната, как комната. Большая двухместная кровать с пологом, пара тумбочек по бокам, на них по торшеру. Комод, шкаф, небольшой книжный стеллаж. В центре комнаты брошенный на пол круглый ковер. Все в темно-пурпурных оттенках. Ничего особенного. Но только для него. Для Цзян Чэна это очередное напоминание о том, чего он лишился. Поэтому брат вышел на цыпочках, прикрыв за собой дверь, намереваясь и дальше держать Цзян Чэна подальше от этой грубой реальности.

***

      Странный диалог и немое понимание, произошедшее в комнате родителей, устанавливает между братьями шаткий мост перемирия — враз все равно никто не поменяется. Но Цзян Чэн делает над собой усилие, стараясь, как можно меньше цепляться к Вэй Усяню, и младший отвечает чем же, не устраивая особо трудно перевариваемых проблем.       Цзян Чэн даже находит в себе силы не исходить ядом, когда застает Ванцзи у них дома. Лишь брезгливо отводит взгляд, под тонкую улыбку Усяня. А потом и вовсе, начинает уходить из дома, забирая Цзинь Лина на прогулку, чтобы младшие могли провести время наедине.       Хоть он и не признается сам себе, но в душе он завидует смелости подростков. Им с Сиченем этого не доставало в свое время. Постоянно что-то останавливало. Находились отговорки и тысячи причин не действовать. Они каждый раз откладывали свой шанс обрести любовь в дальний ящик, прикрываясь дурацким ярлыком «просто друзья».       Сичень, вняв просьбе Цзян Чэна, исчез. Канул, словно и не появлялся. От него не было ни звонков (на новый телефон со старым номером), ни сообщений. Ни Усянь, ни Ванцзи (который повадился оставаться на ужин, если это были выходные) о нем при Цзян Чэне не говорили. И внешне Цзян Чэна такой расклад устраивал. Только вечером, укладываясь спать, прячась от мира под одеялом, он тоскливо прокручивал в голове их встречи, вспоминал о времени в университете и плакал внутри себя, оставляя глаза сухими и воспаленными.       Порой он вздрагивал, заметив где-нибудь на улице, машину, похожую на машину Сиченя и поворачивал голову, прослеживая ее путь. В супермаркете, иногда подолгу стоял в молочном отделе, перебирая продукты, делая вид, что читает обертку и высчитывает срок годности. Но, как он и сказал, жизнь Сиченя не встала на паузу. И Цзян Чэн старался изо всех сил, оставить мысли о нем.       В начале лета, Усянь нерешительно делится с Цзян Чэном, своими планами. Он все-таки хочет поступить в университет, но через год. А в этот он хотел бы пройти несколько стажировок, чтобы набраться опыта и немного подзаработать. Цзян Чэн выгибает бровь и спрашивает.       — А Ванцзи?       — Он тоже хочет отложить поступление на год, — окончательно стушевавшись признается Вэй Усянь.       Цзян Чэн на это лишь улыбается, отпивая из кружки уже остывший кофе. Какие же все-таки упертые эти братья Лань.       — Без проблем, если это твое решение.       Усянь, не ожидавший, что брат так легко согласится, радостно подпрыгнул, победно вскидывая руку к верху.       — Ты сильно не радуйся, я восстановился в университете, так что мне будет нужна твоя помощь с Цзинь Лином. Мне предстоит наверстать целый семестр, а потом итоговую работу писать.       Но Усянь, получивший желаемое, только замахал на него руками, убежденный, что справится со всем. Цзян Чэн его трезвить не спешил, давая возможность ощутить вкус легкой победы.       Он уже давно вынашивал мысль восстановиться в университете. Ему только надо было дождаться окончания школы у Вэй Усяня. И вот, теперь все звезды сошлись, давая Цзян Чэну исполнить задуманное.       И это его, наконец, отвлекает.

***

      — Ну же, подними диплом и улыбнись! — Настаивает Вэй Усянь, пытаясь сфотографировать Цзян Чэна.       — И не подумаю! — Отворачивается Цзян Чэн, закрывая ладонью камеру телефона.       Небольшая церемония вручения дипломов, устроенная в малом спортивном зале университета закончилась полчаса назад. Но Вэй Усянь все продолжал настаивать на фотографии, приговаривая — для семейного архива. Цзян Чэн уворачивался из вредности, прекрасно зная, что брат наделал фотографий непосредственно на вручении.       — Ты такой вредный! — Сдался, ворча, Усянь. — Выложу, значит, ту, где ты невероятно глупо выглядишь.       — Рискни, и я сломаю твой телефон! — Угрожающе низко прорычал Цзян Чэн.       На церемонию, помимо Вэй Усяня, пришел Лань Ванцзи. Цзян Чэн его не приглашал, но он появился, как нечто само собой разумеющееся, и противится его присутствию никто не стал. С ним пришел Сычжуй (Цзян Чэн, пристально всматриваясь в черты лица мальчика, всерьез подумал, что это тайный ребенок Лань Цижэня — у слишком праведных должны быть грязные секреты), который всю церемонию держал за ладошку, растущего не по дням, а по часам, Цзинь Лина. Смотря на эту разношерстную компанию со сцены, Цзян Чэн в первые за долгое время ощутил тепло родства. Пусть не полноценная, пусть маленькая, но семья.       — Ну, ладно, а теперь сюрприз! — Вэй Усянь спрятал телефон и хлопнул в ладоши.       — Какой сюрприз? — Мгновенно напрягся Цзян Чэн. От его младшего брата сюрпризы редко бывали хорошими, и часто могли закончится травмой — своей или чужой.       — Да расслабься ты, — вздохнул Вэй Усянь. — Я всего лишь отведу тебя в ресторан. Братский ужин. И все. — Предугадывая протест Цзян Чэна, Усянь взмахнул рукой в сторону Лань Чжаня. — С Цзинь Лином будет Лань Чжань. Ничего страшного не случится! У него в подчинении в приюте целый взвод детей. А тут будет только один. — Видя, что Цзян Чэн продолжает колебаться, недоверчиво оглядывая, по его мнению, сомнительного няня, Вэй Усянь закинул руку на плечо брата и потянул за собой. — Ты заслужил вечер без детей.       — Тогда ты почему идешь со мной? — Не изменяя себе подкол Цзян Чэн.       — Потому что я оплачиваю счет, — хихикнул Усянь. — Все, отвернись от Цзинь Лина, видишь, ему не до тебя. — И Усянь был прав. Цзинь Лин что-то лепетал, демонстрируя Сычжую свою новую игрушку — мягкого хаски, которого он выканючил с пару недель назад, а, обычно бережливый, Цзян Чэн не смог отказать племяннику.       Не найдя контраргументов против, Цзян Чэн сдался и позволил брату вести его. Он, пожалуй, заслужил спокойный вечер, когда ему не надо беспокоится о том, не затащит ли Цзинь Лин себе что-то в рот или где так поздно шатается Вэй Усянь, не надо крутиться возле плиты, стараясь приготовить что-то съедобное и больше не надо спать над учебниками. Он может себе позволить этот ужин в ресторане.       Место, куда его приводит Вэй Усянь, небольшое и уютное. Мягкий свет деревянных балюстрад, темные шторы на окнах, овальные столики, скрытые тяжелыми скатертями в тон заведению, в углу бар. В пятничный вечер, на удивление, не так много посетителей. На входе их встречает метрдотель и провожает к забронированному заранее столику у окна.       — Присаживайся. Я сейчас вернусь, мне руки помыть надо, а то они прилипают ко всему после конфетных ладоней Цзинь Лина, — усмехнулся Усянь.       Цзян Чэн кивнул и опустился на стул. Официант тут же подал ему меню и уточнил, не желает ли гость аперитив. Не особо разбираясь, Цзян Чэн ткнул наугад в строчку столбца, где перечислялись белые вина, и стал ждать возвращения брата, изучая меню.       Блюда в меню были повседневными, без изысков (простота, которую всегда ценил Цзян Чэн), в такие места можно было приходить с семьей и каждый бы нашел для себя, то, что ему нравится.       Когда Цзян Чэн уже успевший пролистать меню на несколько раз, осушить четверть бокала, в зал вошел Лань Сичень, и Цзян Чэн, увидев его, подавился вином. Звук привлек внимание растерянного Сиченя, он повернулся в направлении Ваньина, удивленно приоткрыв рот. Сичень кивнул, подошедшему к нему официанту и что-то спросил, но официант вежливо улыбнулся, указал рукой на столик Цзян Чэна, прося следовать за ним.       Откашлявшийся и пришедший в себя Цзян Чэн, расширившимися от ужаса глазами наблюдал, как Сичень приближается к нему и садится напротив.       — Привет, — напряженно произносит Сичень.       — Привет, — немного хрипло из-за кашля, здоровается Цзян Чэн в ответ. — Тебя под каким предлогом сюда затащили?       — Ванцзи позвонил и сказал, что у него проблемы. Скинул адрес смс-кой и попросил приехать.       Цзян Чэн прикрыл глаза, протяжно вздохнув.       — Я сверну шею Вэй Усяню, — прошептал он, нервно схватив бокал сделал еще один глоток.       Лань Сичень на слова Цзян Чэна усмехнулся и грустно отвел взгляд.       — Они лишь хотят видеть нас счастливыми.       — И как? Получается? — Просочился яд в голос Цзян Чэна.       Сичень оставил его вопрос без внимания и принял из рук официанта меню.       — Ладно, я пойду. Цзинь Лин с твоим братом, а после того, что они вытворили с Усянем, я ему не доверяю. Братец вертит им, как ему заблагорассудится, — нахмурился Цзян Чэн отправляя в себя остатки вина и со стуком опуская бокал на стол. Его руку тут же накрыла рука Сиченя.       — Не убегай. Поужинай со мной, — с мягкой просьбой взглянул Сичень на нахмурившегося друга.       Цзян Чэн, откровенно нервничая, облизал пересохшие губы и посмотрел на руку Сиченя. Он был рад тому, что никто не заводил разговоров о Лань Сичене и что тот послушно не показывался на глаза, потому что Цзян Чэн больше не был уверен в своей выдержке. Ведь, он знал наверняка, появись Сичень снова, Цзян Чэн бы уже не смог его отпустить.       — Я не могу, — с мукой признался Цзян Чэн.       — Почему? — Рука Сиченя сжалась вокруг руки Цзян Чэна.       — Мне не хватит сил тебя оттолкнуть.       — Это так необходимо?       Цзян Чэн мог поклясться, что Сичень слышит его биение сердце, ощущает его бешеный ритм — собственное тело его предавало.       — Скажи честно: почему ты исчез после смерти родителей? — Вдруг, спросил Сичень. И Цзян Чэн, поднявший на него взгляд, застыл, парализованный теплом светло-карих глаз.       — Потому что я хотел, чтобы кто-то, — он осекся, исправляя самого себя. — Чтобы ты помнил меня, как целеустремленного, амбициозного, сильного Цзян Чэна. А не того городского сумасшедшего с вопящим на руках ребенком. Не того, который сам хотел лечь на пол и рыдать, умоляя о помощи.       Я догадывался о твоей симпатии и меня грела эта мысль. Я боялся разрушить твою иллюзию. Эгоистично, но я хотел, чтобы ты продолжал быть влюбленным в того меня.       Сичень, выслушав ответ, ненадолго умолк. Его рука при этом скользнул под ладонь Цзян Чэна.       — Цзян Чэн, ничего не изменилось. Я влюблен в еще более целеустремленного, амбициозного и невероятно сильного человека. — Спокойно ответил Сичень. На лице его не дрогнул ни один мускул, и Цзян Чэн шумно втянул в себя воздух, понимая, что Лань Сичень не врет. — Дай мне шанс и его оправдаю с процентами.       — А что, если ты разочаруешься? — Неуверенно протянул Цзян Чэн.       — Позволь мне решать это самому.       Прикрыв глаза, словно пытаясь себя отрезать от Сиченя, сидящего слишком близко, Цзян Чэн растерянно и напугано погрузился в свои мысли. Доверится другому для него было сродни свободному прыжку в бездну. Конечно, Сичень его никогда не подводил и ничем не обижал. Это был самый безопасный, комфортный для него человек во всем мире. Но Цзян Чэн не был уверен за себя. За свое ущербное сердце. Ему выворачивало нутро при одной мысли, что кто-то позарится на Лань Сиченя, и он — Цзян Чэн — окажется совсем не конкурент.       — Я не самый подходящий для тебя человек, — едва разлепив губы, прошептал Цзян Чэн.       — Я докажу тебе обратное, — все еще спокойно проговорил Сичень.       И эта непоколебимое спокойствие — внутренняя сила Сиченя, решает, перевешивая чашу весов не в пользу страха.       Цзян Чэн открывает глаза и смотрит прямо на Сиченя.       — Даже если я захочу надавать по шее твоему брату за его проделки?       — Я подержу его для тебя, — обещает Сичень, ловя в ответ первую призрачную тень улыбки в самом уголке рта Цзян Чэна.       И смелости, которой им не доставало ранее, внезапно оказалось в избытке.

***

      — Я, конечно, догадывался, но… ого, Сичень, тебе есть, чем гордится, — прохрипел Цзян Чэн, ощущая задницей размер возбуждения Сиченя.       — Обычно я горжусь другими вещами, — беззлобно парировал Сичень.       Отказавшись от десерта, Цзян Чэн и Лань Сичень вернулись домой, но не спешили войти внутрь, продолжая разговаривать сидя в машине на подъездной дорожке, а (уже неважно кто первый потянулся) после исступленно целоваться (совсем, как подростки, — проворчал Цзян Чэн). В какой-то момент, Сичень, отодвинув сиденье, утянул Цзян Чэна на свои колени, чтобы быть ближе. И теперь Цзян Чэн, отчаянно краснея, чувствовал каменный стояк Сиченя.       — Я пока еще не решил: завидую ли я тебе или я обеспокоен твоими размерами, — произнес он, заикаясь и млея под напором рук Сиченя ласкающих его.       Сичень улыбнулся, и пока Цзян Чэн снова не начал выдавать свои мысли, заткнул ему рот очередным поцелуем.       Вежливый стук в окно автомобиля, вынуждает их прерваться. Цзян Чэн поворачивает голову в направлении звука и раздраженно фыркает, отпуская кнопкой стекло.       — Я собираюсь поставить чайник. — С самой невинной улыбкой произносит Вэй Усянь. — На вас рассчитывать или вы только к утреннему кофе?       — Исчез отсюда. Живо. — Процедил Цзян Чэн, возвращая преграду из стекла на место.       — Я не услышал ответ! — Повысил голос брат. Цзян Чэн стукнул костяшками пальцев по стеклу, отгоняя Усяня, как надоедливую муху.       — Он проявил заботу, — мягко пожурил Сичень Цзян Чэна.       — Скажи спасибо, что он презервативы не принес!       — Они рано или поздно понадобятся.       Цзян Чэн, чтобы скрыть охватившее его смущение, закатил глаза и покачал головой.       — Договоришься, и я выкину тебя из машины! — Угрожающе рыча обещает он.       — Выкинешь из собственной машины? — Наигранно удивленно восклицает Сичень.       — А я предупреждал, что со мной трудно.       — Ничего подобного, — Сичень мягко улыбнулся и, надавив на затылок уже своего парня, потянулся за новым поцелуем.

эпилог

      Внезапное появление Цзян Чэна на кухне, заставляет подростков подпрыгнуть и неловко отступиться друг от друга. Старший брат накрыл глаза ладонью и недовольно замычал.       — Так, новое правило этого дома: весь слюнобмен, до первой чашки кофе, за закрытыми дверями! — Цзян Чэн постучал пальцем по боку пустой кружки, намекая, чтобы Вэй Усянь и Лань Ванцзи скрылись с кухни.       Но Вэй Усянь, привычный к своей бунтарской природе, показал язык и съязвил.       — Я тогда хочу звукоизоляцию в комнате, потому что мне надоело слушать, как Лань Сичень тебя нагибает каждую ночь!       Ванцзи испуганно дернулся и быстро опустил взгляд в пол, смущенный таким откровенным заявлением. Его бы в пору пожалеть, потому что братец иногда не видел берегов, — думает Цзян Чэн. Но, к черту всех, он еще не выпил кофе. И признание Усяня о том, что он подробно слышит их интимную жизнь с Сиченем, не добавляет этому утру очков.       Цзян Чэн, покраснев от того, что его так бессовестно разоблачили перед посторонним — пусть это даже младший брат его парня, набирает воздуха в грудь, готовясь взорваться и похоронить Вэй Усяня под лавиной из ругательств, неловко осекается, почувствовав вокруг себя крепкое объятие и ласковый поцелуй в щеку.       — Я уже налил тебе кофе в термокружку и оставил в машине. Идем!       — У нас новое правило! — Крякнув от смеха, кричит Вэй Усянь в спину Сиченя, уводящему Цзян Чэна с кухни. — Поцелуи только за закрытыми дверями!       — Клянусь, я тебе язык узлом завяжу! — Пыхтит Цзян Чэн угрозу в ответ, все же позволяя парню оттащить себя в машину, подальше от невозможно раздражающего младшего брата. — Я уже жду не дождусь, когда они свалят в свои университеты! — Полыхая гневом, сообщает Цзян Чэн. — Это уже невозможно терпеть! Совсем обнаглели!       Продолжая ворчать, Цзян Чэн пристегивает ремень безопасности и принимает из рук Сиченя кружку.       — Ты будешь скучать, — с улыбкой замечает Сичень.       — По твоему молчаливому брату — возможно, по мерзкому Вэй Усяню — никогда! — Отрезает Цзян Чэн.       Первые несколько глотков кофе успокаивает его разрозненные нервы и дает время, чтобы прийти в себя, но не стереть из памяти слова брата. Цзян Чэн смущенный этим признанием, всю дорогу ерзает, пыхтя и бросая неосмысленные взгляды на Сиченя. В итоге парень не выдерживает и спрашивает.       — Поделишься, что тебя так беспокоит? — Сичень ловко маневрирует между машин и паркует свой рендж ровер, чтобы повернутся всем корпусом к Цзян Чэну.       Цзян Чэн смешно надувает щеки и выпускает воздух сквозь неплотно прижатые губы.       — Вэй Усянь нас слышал.       — И тебя это беспокоит?       — Да, то есть нет. Не совсем. Но мне бы хотелось, чтобы наша сексуальная жизнь оставалась только между нами. А тот факт, что Вэй Усянь знает, что мы, — Цзян Чэн неловко махнул рукой, указывая на пространство между их телами. — Короче, меня это напрягает. Я не стесняюсь тебя или наших отношений, но я…       — Он ничего не слышит, — милостиво прерывает путанное объяснение Сичень. — Хотя бы потому что мы не каждый день занимаемся сексом. Он тебя всего лишь подловил, а ты попался.       Цзян Чэн прикрыл глаза и витиевато-грязно выругался.       — Я точно не буду по нему скучать.       Лань Сичень смеется и наклоняется вперед, ласково касаясь щеки Цзян Чэна. Мягкое поглаживания чувствительного местечка за ухом, как всегда, подействовало на парня умиротворяюще. Он прикрыл глаза и склонил голову, утыкаясь губами в изгиб кисти Сиченя.       — Как ты меня терпишь?       — Наслаждаюсь, — поправил Сичень и коротко мазнул губами по кончику носу Цзян Чэна. — Документы?       — Взял!       — Презентация?       — На флешке!       — Порви их там! — С улыбкой скомандовал Сичень, на что Цзян Чэн ухмыльнулся и чмокнул его в губы. — И не забывай: столик назначен на семь!       — Забудешь, как же, — проворчал Цзян Чэн, выбираясь из машины.       Проводив взглядом своего парня, Лань Сичень улыбнулся и откинулся на спинку кресла. Этот год был наполнен тревогами и страхами. Но также надеждой и любовью. Сичень был счастлив, что Цзян Чэн все же, хоть и с боем, но допустил его до своего сердца. Чуть позднее и в свою семью. В дом Сичень пробрался незаметно. Когда в подстаканнике была обнаружена лишняя щетка, а на полке в шкафу его одежда — менять никто ничего не стал. Наоборот, его уверенно толкнули в постель и заставили любить еще больше.       Под его заботой, Цзян Чэну вернулась живость. Глаза снова стали яркими, а красивая и любимая улыбка почти не сходила с губ. Он стал чаще смеяться. Больше разжимать руки, выпуская племянника в мир. Сумел найти в себе силы (с помощью Усяня), разобрать вещи родителей и сестры. Начал вновь мечтать и строить планы, но не просто наугад заглядывая в будущее, а шагая в него уверенно, реализуя задуманное. У Цзян Чэна началась новая глава в жизни, неизведанная, непредсказуемая, но вызывающая интерес и любопытство. В этой новой жизни, он отвел Сиченю главную роль, как для своего спутника. И Сичень с готовностью принял, не боясь и не страшась этой ответственности. Более того, доказательство его твердости в намерениях лежало в правом внутреннем кармане пиджака и ждало своего часа.       А час настанет сегодня. В семь.