Я твой сталкер

      Я твой сталкер и я хочу тебя каждой клеточкой своего тела.       Когда ты проходишь рядом — я внимательно слежу за тобой, усердно пряча взгляд в носках своих ботинок, а всё-таки слежу, не отрываясь, смотрю в спину, ловлю каждое твоё слово, вдыхаю аромат твоих духов, лобызаю тебя взглядом и надеюсь, что ты точно не читаешь мои мысли — ты бы ужаснулся, узнав, что творится в моей голове. Правда, хаос мироздания по сравнению с теми эмоциями, что обуревают меня, покажется тебе лишь пшиком, слабым всполохом, лишь назойливым кровопийцей, которого ты умело пришлёпнешь своей ладошкой.       А я — не он. Я больше, чем комар, любое насекомое, домашнее животное и запертый в клетке зверь. Я как хаос внутри — необъятен и бурен, но снаружи ты этого ни за что не скажешь — я тих как мыш, прост как дважды два, я всего лишь человек, что сидит за соседней от тебя партой и украдкой пытается поймать твой взгляд. Твой вздох. Твой всхлип.       Я хочу видеть тебя на вершине. На самой высокой точке этого мира, в безвоздушном пространстве, на пике эйфории, с флагом в руках, дышать, выдыхаемым тобой воздухом, подталкивать тебя сзади и тянуть спереди. Видеть верх твоего триумфа, слышать восторженные отзывы всех тех, кто лишь мнимо был с тобой всё это время — тех самых слабых и никчёмных, что не достойны ни грамма твоей улыбки, ни секунды твоего усталого вздоха; они не знают, кто ты, они не были там, они лишь лики, они лишь тени, жалкие проекции реального труда. А я рядом. Был и буду…       Я хочу видеть тебя на дне. В Марианской впадине, горящим в ядре планеты, сжираемым магмой, обугленным с ног до головы, без возможности дышать, без возможности плыть — лишь пеплом меж пальцев, в наркотическом угаре, на дне стакана, без единой копейки, абсолютно голым среди толпы, наночастицей, умирающим от голода и жажды. Никто не видит тебя. Ты для них — лишь пшик. Слабый всполох. Как назойливый кровопийца. А я рядом. Я тебя вижу. Я знаю твою боль. Я помню твоё прошлое. Я рядом. Был и буду…       Когда я впервые тебя увидел, я ещё не знал, что стану твоим сталкером, что буду следить за тобой, втихаря, исподтишка, из-за ширмы, сквозь прикрытые от солнца глаза, через линзы очков, стоя спиной и в темноте. Хотя, кажется, я безбожно вру тебе — я знал. Я чувствовал с первой минуты, первой секунды, я предвидел нашу встречу, я её нагадал на картах Таро, узрел во сне и учуял твой приближающийся запах в воздухе.       Как гром посреди ясного неба. Я услышал твоё имя. Мин Юнги. Ты представился кратко. Рассказал о себе. Сел за парту. Поправил волосы. Открыл тетрадь. Я видел твою спину — широкую, в бежевом пуловере, в джинсовых шортах, с чёрной сумкой. Я слышал твой смех — ты не пытался быть тихим, смеялся с соседкой, нарочно привлекал к себе внимание, улыбался, бросал вдумчивый взгляд, о чём-то думал.       Я хотел знать, что у тебя внутри — в твоей голове, в твоём сердце, на полочках души. Я хотел вывернуть тебя наизнанку, чтобы получше всё рассмотреть: распилить твой череп, напополам, разодрать пальцами мозг, уловить твою суть, съесть тебя, стать тобой. Я был одержим. Я хотел всего тебя без остатка, единицу из единиц, все сто процентов, каждую часть, чтобы ты не распалялся на остальных, чтобы даже не смотрел по сторонам, чтобы — только на меня, каждую минуту, каждую секунду, неотрывно, не дыша.       Я сразу понял, когда она начала тебе нравиться. Ты не скрывался — был прозрачен как плексиглас, тонок, как нить паутины, и такой беззащитный — словно маленький новорождённый котёнок.       Она была красавицей. Сложно отрицать очевидные вещи. Такая светлая и чистая — вся из стекла и счастья, как глоток горячего чая, как ясный летний день, как солнце, как детский радостный визг, словно сама Любовь сошла на землю и стала человеком, стала чем-то большим, чем-то тёплым, чем-то родным, чем-то, что невозможно не заметить или проигнорировать.       Она нравилась всем. Но ты, кажется, был от неё без ума… Первая парта. Лучезарная улыбка. Хорошие оценки. Вы были похожи, я знал это. Она подходила тебе как никто другой. Такая добрая… Ким СуДжин       Всё началось в Четверг; ты проводил её до остановки, посадил на автобус, а сам поехал на метро. Она улыбнулась тебе на прощание. Ты не смог сдержать улыбки в ответ. Такая правильная. Такая чистая — без грамма греха. И злобы. Не таясь. Открытая. Без злого умысла.       Девочка — сказка.       Я хотел быть ей. Такой же стройной. Такой же красивой. С оленьими глазами, пробором по центру, с заколкой-бантиком, в короткой юбке и приталенном пиджачке, нести тяжёлую сумку, чтобы ты точно предложил помочь, чтобы я тебе улыбнулась, а ты точно не смог сдержать улыбки в ответ. Чтобы ты провожал меня до автобуса, мёрз на остановке — погода не сахар, — но продолжал ждать, потому что обещал, потому что я тоже замёрзла, а ты отдал мне свои перчатки, потому что я красивая, у меня длинные волосы, я всем нравлюсь, но тебе я нравлюсь особенно…       Я хотел ей обладать. Хотел раскусить её, распилить по частям, разбить молотком череп, растереть между пальцев мозг, чтобы понять, что такое эта Ким СуДжин, откуда берётся её счастливая красота, детская непосредственность, нежная сказочность — желание всех и каждого любить её, обожать её, боготворить; плести венки, писать стихи, рисовать углём, растирать масло по холсту в жалкой попытке воссоздать неуловимую неповторимость.       Я хотел её. Не в физическом плане. А просто так. Без дела. Для души. Запертой в подвале, расфасованной по мешкам, заспиртованной в банке, за стеклом в музее. Ведь только так ты бы начал её искать. Только так мы бы смогли пересечь наши линии. Я знал, что я тебе не ровня, я просто пшик, слабый всполох, но, может быть, ты бы заметил меня, уловил на секунду мой взгляд, почуял меня стоящим за твоей спиной, прикоснулся к моим ледяным пальцам и согрел бы их своим теплом.       Поэтому я её украл. Запер в подвале и расфасовал по мешкам, заспиртовал в банке и поместил за стекло. Поздней ночью, проследил за её маршрутом, воспользовался хлороформом, затащил в багажник, отвёз к себе домой, потрогал её, понюхал, попробовал на вкус в жалкой попытке уловить ту неповторимую неуловимость, которая делала её ей.       Я закопал её в саду. Под старым дубом. Ни следов, ни воспоминаний. Лишь призрачное чувство, что она когда-то существовала, была, жила, ходила по улицам, появлялась на занятиях, разговаривала с преподавателями — делала первые шаги и последние…       Ты, конечно, ужасно огорчился. Спустя неделю начал волноваться, но спустя месяц забыл. Я надеялся, что меня поймают, что меня посадят за решётку — тогда ты увидел бы меня по телевизору в новостях, услышал бы обо мне на радио — я бы смотрел прямо в камеру, говорил бы прямо в микрофон, и между нами образовалась бы та самая невидимая связь, о которой я так мечтал…       Но дни шли, а меня не ловили. Спустя месяц объявления о пропавшей без вести девчонке отклеились от стен и заборов, замялись под ногами прохожих — в буроватой кашице опавшей листвы; из класса убрали памятную табличку и цветы, а из воспоминаний она ушла так же — бесшумно, без панихид, лишь в тихом трауре.       Я рвал и метал. Я так надеялся, что моя тайна станет нашей. Я так лелеял её, оберегал, кормил грудным молоком. Осень покидала нас. А ты всё молчал — и лишь сидел, уперев подбородок кулаком, что-то внимательно слушал, делал записи, улыбался друзьям, выходил на перекуры на переменах, продолжал жить, хоть она и умерла; ты не помнил её — забыл, её запах, её улыбку, звонкий смех — всё стало таким нереальным, пластиковым, придуманным кем-то, кого ты не знал, а лишь слышал. Серость сжирала. А ты всё продолжал. Жить, ходить, посещать занятия, делать вид, что всё в порядке.       Я пытался не замечать, но было глупо, так ничтожно — просто до смешного тошнотворно. Я же твой сталкер. Я хотел тебя. Хотел быть твоей Ким СуДжин. Убил её для тебя. Всё — для тебя. А ты молчал. Ты её забыл. Ты снова улыбался, делал вид, что всё в порядке; кажется — всё в порядке.       Но я разрывался на куски. Пожирал сам себя, я унывал, пребывал в непонимании, запивал грусть, заедал стресс, я ломал стены, сжигал мосты, топил котят, сгибал вилки — всё — для тебя, для одного тебя, без остатка, без побочных действий, на грани насилия, кусая щёки, ломая кости, а ты молчал, ты был нем как рыба, не слышал мои мольбы, затыкал уши, засовывал кляп в рот, давился слезами…       Когда я убил тебя, мне стало легче…       Вот так. Просто.       Стало.       Легче.       Как в стаккато.       Я хотел обладать тобой, и я тобой обладал. Твоё сердце было на вкус как смоль — совсем не то, что я ожидал, ты не был тёплым внутри, не был светлым — вы были так не похожи, а почему я считал иначе тогда?! На самом деле, ты был тёмным и тихим, холодным и влажным, как болото, как топи, чёрные дыры, бескрайний космос, адронный коллайдер, лента Мебиуса, закон Мёрфи…       На самом деле, ты был больше похож на меня. Такой же пшик. Слабый всполох. Всего лишь комар.       Твой писк ещё долго азбукой морзе звенел в моих ушах. Ты кричал: «Спасите!»       И я тебя спас…