После дождя.

      «Нёвилетт очень одинок... По сей день никто не знает даже его имени... Все фонтейнцы до единого виновны, и однажды на них обрушится возмездие и погибель — это не метафора и не фигура речи. Но об этом Нёвилетт никому не может рассказать. Он и в самом деле очень одинок...»

***

      — Киара, здравствуй. Не подскажешь, где сейчас находится верховный судья? — мужчина в тяжелых, потёртых кожаных берцах, медленно переступая порог дворца Мермония, обращается к скучающей мелюзине. Пока та клюёт носом, он немного осматривается.       — Герцог? Сейчас господин Нёвилетт находится в своём кабинете и уже готовится ко сну. Вы хотите ему что-то сказать? Я передам, если это срочно! — милое созданьице с розовыми волосами с интересом рассматривает гостя.       — Благодарю. Не могла бы ты отвести меня к нему? Только это сюрприз, так что нам следует быть тише. — глядя на малышку со слегка хитрой улыбкой, ему приходится нагнуться, чтобы взять из её рук тапочки, а после переобуться. Оставив свои тяжелые берцы у входа, мужчина понял, как сильно отвык от подобной обуви, ведь большую часть времени он проводит в ней и ему редко приходится носить что-то другое, но пару минут адаптации для него не вопрос, когда дело касается юдекса.       Крохотная мелюзина берет его за руку, вновь заставляя немного согнуться, но под ногами сейчас нет высоких платформ, так что сделать это легче. Почти полночь, в помещении горит очень приглушенный свет, мягко рассеивающийся по книгам в читальных столиках. Людей здесь нет: лишь такая же мелюзина засыпает, сидя за неким прилавком около самого кабинета, окружённая обширными стеллажами с разнообразной литературой. Другая же проверяет, чтобы все произведения стояли на полках в целости и сохранности. Схватив маленькими лапками поднос, Киара, даже не стучась, медленно входит в просторное помещение с длинным облагороженным коридором.       — Тёплая вода для вас, господин Нёвилетт! — черноволосый мужчина не издаёт ни звука, пробираясь, словно мышка вслед за низкой фигурой, несмотря на свой немаленький силуэт. Здесь света было побольше, поскольку луна отражала лучи в большое окно с витражными орнаментами, выполненными из частиц самых разных форм и оттенков. Тот всегда удивлялся этому явлению, ведь в крепости нельзя было такого встретить. Лишь пожелтевшие от времени стёкла, ассоциирующиеся только с морской пучиной и кобальтовым цветом.       — Спасибо тебе. Поставь на стол, я сейчас её выпью... — высокая, светловолосая, с синими оттенками фигура расположилась на стуле. Юдекс держит спину ровно, пока другая мелюзина, взобравшись на табуретку, проводит расческой по его роскошным белесым локонам. Легонько трогая её за плечо, герцог улыбается и прикладывает палец к губам, а после берет гребень, усаживаясь на небольшой стульчик. Все звуки малышки прячут путем разговоров. Тот слишком сосредоточен на этой информации, чтобы концентрироваться на мелочах. Таких, как, например, шорохи. Сейчас гостю впервые удается прикоснуться к волосам верховного судьи. Они шелковые, словно струйки воды. И в руках рассыпаются точно так же: растекаются. Будто длинные, мягкие колосья. — Прошу прощения, с моими волосами что-то не так? — Нёвилетт обернулся и тут же вздрогнул. Вместо малышки в одежде жандарма, он увидел широкоплечую фигуру с угольными волосами, сидящую на весьма скромных размеров табуретке. — Ризли?       — И тебе привет, Нёвилетт. — проводя гребешком по жемчужным прядям, тот едва может дотянуться до их конца, не согнувшись: настолько они длинные.       — Ты выглядишь неважно. И что же сподвигло герцога Фонтейна посетить меня в нерабочее время? — изо всех сил оттягивая сам разговор, мужчина раскидывался напыщенными любезностями.       — Не удивляйся тому, что я промок. Мне рассказали о ситуации на сегодняшнем суде. У меня повсюду есть уши. Ты действительно думал, что я не узнаю о твоём состоянии? — в лоб, без лишних прелюдий. — А сейчас удивительным образом усилился дождь, идущий с самого момента заседания. Я давно заметил, что твоё настроение влияет на непосредственную погоду в Кур-де-Фонтейне.       — А ты часто здесь бываешь? Не думал, что ты стал заглядывать в город. Обычно ты, словно сыч, гнездишься в крепости Меропид, покидая её крайне редко, если только не найдется весомая причина. Ай! — пока Ризли все это слушал, он продолжал расчёсывать роскошную шевелюру собеседника, и в один момент слишком резко дернул рукой, вырывая несколько волосинок.       — Прости меня. Сейчас весомой причиной стал ты. Твоё состояние, понимаешь? Я часто узнаю от знакомых о новом заседании, а потом, глядя на водную гладь с нижних этажей крепости, удивительным образом замечаю на них рябь от крупных капель. — в памяти настолько четко отпечатался образ судьи, что мужчина начал заплетать ему такую же «косу», какую наблюдал ежедневно, однако его прервали.       — Перед сном мне делают хвост, чтобы волосы отдохнули от прически и затянутости. Так сказала Киара. — протягивая в руки, одетые в митенки, длинную атласную ленту, Нёвилетт ненароком показал ему свои уставшие глаза.       — Без макияжа ты очень красивый. Похож на жемчужину. Но я вижу, что ты снова допоздна работал с бумагами. Я не удивлён твоей усердностью, но оскорблён тем, что ты не соблюдаешь рекомендаций Сиджвин. — слегка занудную лекцию перебил повышающийся в конце голос.       — Какие рекомендации? — он правда пытался сделать вид, что ни о чем таком не помнит.       — Ах, иначе и быть не могло. Мне напомнить, как от переработок ты чуть не упал в обморок? Это было совсем недавно, когда ты посещал крепость и запечатывал воду первозданного моря. Думаешь, я о тебе совсем не беспокоюсь? Хоть я и управляющий тюрьмы, это не значит, что моё сердце так же хладно, как моя стихия. — хвостик, старательно собранный герцогом за пару минут, выглядел очень даже мило. Мужчина отложил расчёску и размял пальцы, а затем приложил их к шее юдекса.       Большими пальцами надавливая на объемные трапециевидные мышцы, он начал делать ему массаж. Чуть касаясь указательными, постоянно перемещаясь и изменяя силу нажатия, ему удалось достичь полного расслабления собеседника. Нёвилетт расправил спину сильнее, сводя лопатки вместе и чуть запрокидывая голову назад, ведь иногда становилось больно. Такими темпами у него получилось совсем откинуться назад и прилечь на руки Ризли, опираясь затылком на его левое плечо.       — Зачем ты пришёл сейчас? — столь глупый вопрос прорезает тишину, где слышно лишь гулкое, слабое биение волн о стены, где-то за пределами города. Капельки дождя иногда врезаются в стекло особенно громко, создавая своеобразный ритм.       — Мне захотелось проведать тебя. Я давно подозревал, что ты – гидро-дракон из фонтейнской легенды. — фраза, произнесенная без всякой интриги или упрёка, заставила верховного судью содрогнуться и тут же принять положение, перпендикулярное сиденью креслица.       — Как ты узнал об этом? — все переживания скатываются в молниевый клубок, расширяющийся где-то в груди у Нёвилетта. Ком постепенно доходит и до горла, где тот всеми силами пытается его подавить.       — Забавно. Ты выдал себя сам, это было всего лишь предположение, основанное на моей любознательности и наблюдательности. «Гидро-дракон, гидро-дракон, не плачь!» – всё, что я слышал на улице в последнее время. Особенно сильна была гроза в тот день, когда тебе пришлось вынести приговор женщине, когда где-то на площади, около жандармов, её ждал семилетний сын. Мне казалось, что уровень океана поднимется от бушующих ливней. Почему ты не захотел рассказать мне о том, что бури на самом деле идут вот здесь? — мужчина, хрустальными глазами глядя прямо судье в душу, указательным пальцем прикасается к его груди, втыкаясь в то место, где находится сердце. Он даже слышит его ритмичные, быстрые удары. — Ты напуган? Но чего ты боишься, Нёви? — этого прозвища он всеми силами пытался избегать. Пусть это и не имя его вовсе, все равно оно казалось каким-то несуразным, пока его не произнёс Ризли. Герцог придал этому набору букв иной смысл. Не что-то плохое, нет, совсем нет. Наоборот. Частичка его теплоты и заботы вложилась в это слово. Глаза собеседника напоминали не привычную ледяную глыбу с прерывистым градиентом к центру, а радужную розу. Округлую, мягкую, ни капли не страшную.       — Я много раз просил так меня не называть. — услышав в ответ «А ты против?», ему пришлось помотать головой, тем самым говоря правду.       — Ты считаешь себя чужаком, верно? Насколько я знаю, ты прибыл в Фонтейн пятьсот лет назад. Неужели за всё это время ты ни с кем не сближался настолько сильно? Почему ты подпустил к себе именно меня? — активная жестикуляция Ризли позволила ему случайно коснуться рожек Нёвилетта. Они были похожи на фруктовое желе, чуть двигались при ходьбе, однако на деле оказались твёрдыми, почти что стеклянными. — Ответь мне на один вопрос. Если ты верховный судья, — мужчина, сидящий напротив герцога, встал и подошел к окну, поднимая голову вверх, точно пытаясь собрать макушкой звезды за стеклом, — Значит, ты справедлив к каждому жителю Фонтейна... Почему ты так несправедлив к самому себе? Ты сделал огромный вклад в историю этой страны, этого города... Ты привёл сюда мелюзин и защищал их все эти столетия! Так ответь мне, Нёвилетт, почему ты не понимаешь, не хочешь понять и принять то, что давно стал частью города? Ты фундамент юрисдикции, опора для многих граждан. Неужели, зная всё это, ты упрямо продолжаешь говорить о своей «непринадлежности» к гидро-региону?!       Слова его звучат несколько грубо. Местами он чуть поднимается, подаётся вперед, однако после возвращается на место: на хлипкую табуретку. В его словах есть правда. Более того, все реплики сотканы из высказываний истины, однако сейчас мысли юдекса забиты не этим. «Нельзя показать ему мои слезы, нельзя. — только об этом ему удается подумать сейчас. — Судья должен быть равнодушен к обеим сторонам, чтобы выносить честный приговор, народ нельзя разочаровать, справедливость должна быть доказана!» — вот только размышляя над этим, он и сам не успел заметить, как его голова опускается вниз, тулово оборачивается к управляющему крепости Меропид, а веки плавно смыкаются, позволяя крупным каплям слёз отправиться в свободное падение к рельефам его фарфоровых щёк.       — Ты – точно такой же житель Фонтейна. Если каждого в мире можно судить, значит этот каждый заслуживает законное право на справедливый приговор. Не игнорируй это правило по отношению к себе, Нёви. — тучи на небе сгущались. Те единицы, что гуляли в столь позднее время, спешили поскорее добежать до навеса, не промочив сапоги или туфли. Давно над городом не случалось такой непогоды. Дрожащей рукой, еле-еле касаясь основанием большого пальца собственного лица, мужчина чувствует влажность и холод. От грозы начался и ветер, имеющий возможность перерасти в ураган. Ему ни в коем случае не хотелось этого. Решение подавить все в себя было прервано.       «Ты не один. Ты свой. Ты можешь мне доверять». — три предложения обрушились на мужчину. На втором подкосились обе его ноги, а на третьем встрепенулось сердце. Тулово само поддалось, подаваясь вперед, прямо в объятия герцога. Ризли гладил его по спине, убаюкивая и утешая. Его нужда в принятии почти удовлетворена, что удивительно. Душа юдекса всё ещё вырывается смерчем, однако теперь она имеет выход. Его глаза намокают сильнее с каждой секундой. Каждая ресничка из длинного ряда стала влажной, успев придержать собой одинокую слезинку.

***

      Постепенно ветра утихли. Умиротворение заполнило кабинет, расположенный в правом крыле дворца Мермония. Штиль. Тучи рассосались, открывая их взору бескрайнее звёздное небо, которое во время вечерних «ритуалов» перед сном так любил рассматривать верховный судья. Погружение в свои мысли прервало медленное, мягкое прикосновение.       — Ночь выдастся безветренной. В скором времени у тебя будет выходной, да и при стрессе дышать свежим воздухом полезно. Я предупредил Киару, что ты отлучишься на четверть часа, ты же не против? — угольные волосы, заворачивающиеся в ушки, всегда заставляли Нёвилетта улыбаться неосознанно. Уголки его рта просто стремились ввысь.       «Я не против» — молвит Нёви взглядом, смотря в глаза герцога. В эти ледяные, хрустальные радужки, обрамляющие гуталинового цвета зрачок. Такой оттенок не имеет даже вода в Сидровом озере, что уж говорить о Фонтейнском океане. Однако эти глаза сейчас для него роднее всего и вся. В Ризли он видит опору. Плечо, за которое можно схватиться, когда ты ранен, если внутри тебя бушует война. Касаясь его мягких рук, мужчина чувствует умиротворение. Тишь да гладь после долгой бури. Штиль.