Зараза

Хлопаешь громко дверью, и по отдаляющимся шагам вниз слышу, как выходишь на улицу. Стоит мне только перевести взгляд на тёмное окно, как вижу твою фигурку, удаляющуюся всё дальше от тусклого света фонаря. Плечи подрагивают, прислоняешь обе ладони к лицу, а дальше уже отворачиваюсь я. Невыносимо. Не могу терпеть всё то, что ты вызываешь во мне. Как только ластишься под рёбра, складываешь на меня свои лапки и протяжно молчишь, во мне поднимается волнами раздражение. Не могу даже объяснить почему. Но ты не виноват, Зонтик. Ни разу. Желание оттолкнуть тебя всё растет, но вопреки лишь прижимаю крепче. Не хочу отпускать, только не сейчас, когда у нас всё хорошо. Сидим так на кухне часами. Я знаю, что тебе неудобно висеть на мне вот так с краю, но не шевелюсь. И ты сидишь. Коротко рвано выдыхаешь. Начинаю вновь считать, как ты дышишь. Это всегда каким-то образом меня успокаивало. Раз… Два… Три. Терпения не хватает. Наконец отстраняясь, грубее, чем стоит, отталкиваю тебя к уголку и отворачиваюсь к плите. Вновь невыносимо. Не хочу смотреть тебе в глаза. И поворачиваться тоже. Пытаюсь занять руки чайником, пока слышу за спиной, как ты шуршишь. А ты уходишь. Тоже в очередной раз. Не сосчитать в который раз. За этот месяц? Неделю? Вина давит на горло. От стресса дёргаю патлы, только боль может вернуть мне здравый рассудок. И вновь не понимаю, что пошло в этот раз не так. И почему причиной твоих слез вновь стал Я. Я часто представляю как мы расстанемся. Как я говорю, (или ты. потому что вижу, что ты тоже уже на грани) что между нами всё кончено. И ухожу, хлопнув дверью. Что мы друг другу ничего не обязаны. Что то время, которым мы связали себя вместе, ничего не решает. И разницы тоже особой не имеет. Вина вновь давит больно, перекрывая на миг кислород. Склоняюсь над столешницей так, будто хочу там что-то разглядеть. Вспоминаю все действительно приятные моменты вместе с тобой. Как мы с тобой в полумраке метро впервые стояли, неловко держа друг друга за руки. Будто сейчас кого-то из нас нагло отберут. Сколько самодельного бумажного хлама и твоих записок с идеальным почерком, с комплиментами и признаниями в любви мне, валяются у меня в отдельном ящике в столе. Но чёрт. Как только я снова начинаю от тебя отдаляться, я вижу твои чёртовы слезы. Я знаю, что это неправильно. И не могу. Не могу бросить тебя. Представляя этот блаженный момент, я чувствую себя хорошо. Свободным. Но как только наступает момент, где мне хочется сбежать, уходишь ты. И возвращаю тебя Я. Чувствую всегда себя паршиво. Я знаю, насколько причиняю тебе боль. Хочется смахнуть на недосказанность и недоверие, но вины твоей тут нет. Я просто не могу подпустить тебя к себе. Когда впервые сбегаю на месяц я, ты ищешь ко мне все пути. Не можешь смириться, что я пропал. Но ты меня ловишь. Смело и нагло вытаскиваешь меня ночью на холод из теплого тусклого магазина вновь на окраине, за локоть, заставляешь чувствовать себя откровенно стыдно и неловко, когда в единственном свете от банкомата больно впиваешься своими голубыми глазами в мою грубую морду. Вижу слёзы. Опять. Я не знаю, что тебе говорить, оправдываться ли и говорить, что мне жаль. Я просто не знаю. И ты молчишь. И смотришь на меня. Считаю твои вздохи, всегда почему-то отвлекаю себя ими. Почему-то думаю, что рад, что ты жив. Что стоишь сейчас расстроенный и раздавленный передо мною, даже если так, ты шевелишься и существуешь. И даже после «побега», тянешься ко мне со всей своей искренностью и радостью. Сдаюсь. Вздыхаю, отворачиваю голову от тебя. Периферию глаза больно колет яркий свет, пробегаюсь взглядом по зелёным строкам на маленьком ярком экране и чувствую твои, всегда на вид белёсые и хрупкие, руки у себя на туловище. Поначалу неуверенно, с присущей тебе робостью прижимаешься ближе. Запускаешь руки в привычном движении мне, как бы это смешно ни звучало, на талию. К теплоте ветровки. Не пойму зачем, хочу обернуться, но ты сжимаешься и шипишь. — Стой, зараза. Что ж. Аргумент. Складываю руки на груди, накрываю своей ладонью твои, трясущиеся от холода и нервов, и под твоими лапками чувствую, как сжимаешь грубо ткань. И снова плачешь. Перед глазами летают мушки, в голове звон. Опять давление. Только бы не упасть, надо к тебе. Желание обнять тебя, как ты тогда меня, переливается через края чаши. Только бы успеть. Хватаю первое попавшееся верхнее одеяние, хлопаю дверью и, не закрывая её, спускаюсь вниз. К такой же прохладе, на улицу, как и тогда. Вдали совсем, возле начала посадки темнеет лес. Стоишь своей фигурой в зареве фонаря. Пробегают мысли, что ты схож сейчас с ангелом. И откуда-то глупое сравнение с тобой, в этом зареве оранжевого фонаря и тёмным лесом на фоне, что это мы с тобой. Что каждый раз приходишь обратно. Постепенно сбавляю шаг, с каждым шагом ближе к тебе хочется слиться с тенью. Стать ничем. И стоять пустотой с тобой рядом. Шептать извинения. Но не говорить вслух. Корю себя за то, что вот так прогнал тебя сегодня. И подбираю слова извинений. Останавливаюсь совсем, когда в морду бьёт оранжевый, яркий свет. Привыкаю, пытаюсь разглядеть тебя. Пытаюсь собраться с силами подойти. Боюсь почему-то, что ты сейчас сбежишь, как я всегда, туда, в черноту, в этот лес. И больше я тебя в свете фонаря никогда не найду. Резко подхожу к тебе сзади. Почему-то не думаю, что могу тебя напугать. Что это странно, когда ты стоишь долгое время один, и тебя хватают со спины в объятия. Но я об этом не думаю. Колеблясь миг, всё же прижимаю тебя за плечи к себе. Стою. И вновь считаю твоё дыхание. Раз-два. Шумно всхлипываешь, бросаешь руки вдоль тела и плавишься у меня в руках. Хотя бы не отталкиваешь. Спасибо. Язвительно, с болью сжимаешь костяшки на моей руке, специально тихо шепчешь: — Зараза. А я в ответ лишь прижимаю тебя крепче. Наконец устало выдыхаю. Тебе в плечо. И понимаю, что не хочу отпускать. Теперь, кажется, уже насовсем.