Амаури

      В мире, где царили бесконечные войны и хаос. В мире, где одно поселение разоряло другое. В мире, где люди настолько озлобились, что не чурались убивать даже самых маленьких и слабых. Их поселение было словно отдельной частью, самостоятельным миром, защищенным от внешних опасностей. Любой, кто ступал на их территорию со злым умыслом, исчезал без следа. Их земли, окруженные словно невидимой стеной, были скрыты от алчных глаз и процветали с каждым прожитым годом. Их не преследовали болезни. Они никогда не знали голода. Они находились под защитой здешних богов. Одни из немногих, кто все еще верил. Одни из тех, кто все еще помнил и чтил традиции.       Раз в двадцать семь лет, семь юношей-омег, достигших совершеннолетия, допускались к ритуалу жертвоприношения, но только один из них мог быть избран. Кровь только одного из них могла открыть врата к божеству, что даровало им все насущные блага. Честь для семьи отдать своего ребенка Амаури. Честь для ребенка быть избранным, ведь тогда, на следующие годы, вся его семья будет наделена особым благословением.       В течение месяца перед грядущим ритуалом старейшины выявляли одного избранника за другим. Их размещали в лучших домах, кормили лучшей едой, ухаживали, как за самой большой в мире ценностью. Их готовили. Каждый из них лелеял в себе мысль о том, что именно он станет избранным. Словно безмолвное подтверждение собственной красоты и ценности. Нотки тщеславия проникали в сердце каждого юноши, опутывая сознание и заставляя желать все большего. Их семьи, словно теряли рассудок, желая заполучить себе божественное благословение, и никто из них в полной мере не осознавал, что божеству нужен лишь чистый душой человек. Только ему одному он свою благосклонность дарует.

***

      Ночь выдалась на удивление темной. Небо затянуто тяжелыми тучами, что полностью перекрывали собой лунный свет. Туман стелился по земле, окутывая собой все вокруг настолько сильно, что разглядеть что-либо казалось абсолютно невозможным. Омега морщится во сне, лежа в собственной постели. Он тихо скулит, сдавливая в руках простынь и поджимая колени к груди, стараясь сжаться как можно сильнее. Защитить себя. Он слышит шепот. Слышит бесконечно. Этот шепот, как яд, проникающий в сознание, что с каждым днем все глубже оседает в теле. Он слышит голос, но не может разобрать слов, как бы сильно не старался. Его тело пронизывает боль. Абсолютно каждая клеточка тела горит огнем и от этого нет спасения. Этот сон, что явился ранее лишь единожды, теперь преследовал его из раза в раз. Каждую ночь он слышал одно и то же. Каждую ночь он ощущал ледяные прикосновения к собственной коже. Ощущал взгляд, что проникал внутрь, в самое нутро, оставляя после себя лишь изуродованную пустошь. Спасения нет. Видения не исчезали, как бы сильно он не пытался их отогнать.       Его крик нарушает ночную тишину, и юноша резко садится на постели. Он жадно хватает губами воздух, словно находился все это время под водой, на самой глубине, куда солнечные лучи никогда не достанут. Его тело покрыто испариной, а сердце колотится так сильно, что больно становится. Неприятные спазмы расходятся по всему телу, доставляя все больший и больший дискомфорт. —Чимин. — дверь открывается с тихим скрипом и в проеме показывается обеспокоенный папа. —Что случилось? — он видит болезненное лицо сына и следует прямиком к постели. —Ты кричал. — мужчина присаживается рядом, касаясь ладонью чужого лба, проверяя нет ли жара. —Просто… — омега сглатывает неприятный ком, вставший поперек горла. —Просто кошмар приснился. Не о чем беспокоиться. — добавляет тише, пряча взгляд от пристального родительского. —Ты горишь… — омега касается губами чужого лба и хмурится. —Точно заболел. Я позову лекаря. — мужчина поднимается, но его останавливает чужая рука, сжавшаяся на запястье. —Не нужно, пап, я в порядке. Правда. — он вымученно улыбается. —Я просто устал сегодня, вот и все. Не стоит никого беспокоить среди ночи. К утру все пройдет. —Но если нет, то ты пойдешь к лекарю. Сразу же, с утра. Обещай мне. —Обещаю.       Оставшись наедине с собой, он больше не может сомкнуть глаз. В ушах то и дело слышится требовательный шепот, а ощущение чужого взгляда на собственном теле теперь не исчезает и наяву. Он не понимает, что от него требуют, не понимает, почему изводят из ночи в ночь. Не понимает за что боль причиняют. Омега закрывает лицо ладонями, стараясь не дать волю слезам, что стремительно застилали глаза. —Кто ты…— шепчет в пустоту. —Что тебе нужно..? — ответа, ожидаемо, не следует и омеге хочется скулить от обиды. Чем он заслужил подобное? Что сделал не так?       Он старается вести себя так, словно ничего не происходит. Занимается повседневными делами. Старается отвлечься. Пытается игнорировать шепот, что в голове теперь звучал постоянно. И если днем он еще мог с этим справиться, хоть и шарахался от малейшего постороннего шороха, то ночью был почти что на грани истерики. Он начал бояться засыпать. Боялся оставаться наедине с собой, но рассказать кому-либо из близких, даже папе, не решался. С каждым днем становилось все хуже. Вся ежедневная рутина превратилась в настоящее испытание. Даже встать с постели утром было тяжело, что уж говорить о помощи в активной подготовке грядущего ритуала. Постепенно терялась и связь с реальностью. Омега, порой, словно выпадал из жизни. Зависал на несколько минут, а потом длительное время не мог осознать, где находится и чем занимался до этого. Боль отныне стала постоянным спутником и чем больше Чимин пытался игнорировать происходящее, тем сильнее усугублялось его состояние. Голос в голове становился все громче. В нем стали отчетливее проявляться рычаще-шипящие, требовательные нотки.

***

      Все жители, от мала до велика, собираются у изножья скал, что проходили по южной границе поселения. На темных камнях высечены символы, что люди оставляли здесь годами. Священное место для проведения ритуала. Вокруг стоит шум, люди стараются пробиться сквозь толпу, оказаться поближе к шаманам, что готовились к началу. Юные омеги, один прекрасней другого, все как один стоят у скал, одетые лишь в белоснежные сорочки. Их волосы распущены. На лицах изображены замысловатые узоры. Чимин скользит взглядом по каждому, не задерживаясь на ком-то конкретном. Шестеро. В этом году их шестеро. В ночь перед проведением ритуала у каждого из юношей наступила течка, а потому по округе разносились благоухающие запахи, что смешивались между собой и забивались в легкие каждого здесь присутствующего. Старейшина, что являлся главным среди прочих, казался людям поистине святым, потому что ему довелось проводить уже вторую по счету церемонию. Его громкий голос эхом разлетается по окрестности и люди стихают, внимая каждому сказанному слову. —Сегодня настала священная пора, в которую мы должны сделать подношение нашему хранителю, Амаури, что многие годы защищает и оберегает нас от всех земных тягот. Сегодня мы должны вознести молитвы и отдать ему частичку нашей жизни и это меньшее из того, что все мы можем сделать. — из толпы, то тут, то там, слышны одобряющие возгласы. —В этот день нам удалось собрать лишь шестерых предназначенных, но наше божество благосклонно. Я уверен, что он примет наш дар и вновь дарует нам свое покровительство.       Чимина ведет, он старается вслушиваться в сказанное, но все сказанные слова звучат будто бы на совершенно незнакомом ему языке. Ноги словно наливаются свинцом и стоять на месте становится все тяжелее. Он невольно осматривается, ища сторонней опоры, а не найдя, вцепляется в руку папы, утыкаясь лбом в чужое плечо. —Милый, ты в порядке? — папа шепчет обеспокоенно, но сил на ответ Чимин не находит. —Гарам, дитя, подойти. — старейшина обращается к юноше, что стоял ближе всех к нему. —Я дарую тебе честь быть первым.       Омега мягко улыбается, делая шаг вперед и отделяясь от прочих юношей, что ждали своей очереди. Он протягивает руки вперед без страха и даже не морщится, когда старейшина проводит кинжалом поочередно по обоим запястьям омеги, оставляя неглубокие порезы, из которых моментально начинает сочиться кровь. Юноша опускает руки, позволяя алым каплям скатываться вниз, к ладоням, пока старейшина шептал молитвы. Он произносит мантру один раз. На второй раз его слова подхватывают другие старейшины. На третий все присутствующие в округе люди. —Даруй свою кровь. — шепчет старик и омега протягивает ладони к скале, в сопровождении гулкого стука барабанов и повторяющегося шепота толпы, твердящего неизменное «Амаури. Амаури. Амаури». Он касается ладонями высеченных символов, оставляя кровь на холодном камне. На несколько секунд воцаряется тишина. Люди ждут реакции, но ничего не происходит. —Ступай к родным. — мягко произносит старейшина и омега отступает. В его глазах стоят слезы. Его не выбрали.       Старейшина подзывает следующего юношу и все повторяется. А после снова и снова. Каждый из избранных омег пробует пробудить врата, но ничего не выходит. По толпе собравшихся проходится взволнованный ропот, который старейшина старательно пытается заглушить. Чимин не слышит гула толпы, не слышит голос шамана, не слышит голос собственного родителя. Лишь шепот, что с каждой минутой становится все громче. Он жмурит глаза, с силой сжимая руку папы, ищет поддержки, спасения. Он чувствует, как низ живота скручивают болезненные спазмы, стоять больше невыносимо. В тот момент, когда старейшины и люди синхронно произносят мантру, что эхом разносится по округе, Чимин кричит и падает на колени. Он не сразу узнает собственный голос, скручивается в неестественной позе и хватается руками за голову, прижимая ладони к ушам. —Помоги мне, папа, помоги… — его трясет, как от лихорадки. Сотни чужих глаз направлены на него одного, и ему страшно. —Расступитесь. — рявкает старейшина, пробираясь сквозь толпу. Он замирает рядом с омегой. Выжидает несколько секунд, а после шепчет. —Избранный. —Что? — растерянно произносит папа Чимина. —Нет. — он берет себя в руки, преграждая собой собственного сына. —Ему всего семнадцать. Он не может. Нет. —Ты ставишь свое слово выше моего, Урам? —Нет, господин. — омега качает головой в отрицании. —Но мой мальчик не может. Нет… — плевать он хотел на все земные блага, если взамен придется отдать единственного сына. —Он избран и скрыл это. — старейшина смотрит вниз, на скрутившегося от боли Чимина, что стискивал зубы, стараясь заглушить крики, что рвались из груди. —За это его наказывают. За это он испытывает боль. Он должен принять участие в ритуале, и пусть боги решают его судьбу. —Папа…— омега шепчет жалобно, по щекам невольно катятся непрошенные слезы. —Я не хочу… — он чувствует тепло чужого тела, когда папа бережно обнимает его, прижимая к себе. Вдыхает родной запах, пытается взять себя в руки, успокоиться. По итогу лишь жмется ближе, хватаясь за родителя, как за последнюю ниточку, что связывала сейчас с реальностью. —Если ты откажешься, то все поселение ждет кара. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы твой папа сгинул? Твои собратья? —Нет…— на грани слышимости.       Толпа гудит от непонимания, все перешептываются, смотря на омегу, что сейчас хотел бы провалиться сквозь землю, лишь бы спрятаться от чужого осуждения. Папу уводят силой, он что-то кричит, пытается сопротивляться, но тщетно. Чимин остается в одиночестве, несмотря на десятки глаз, что сейчас были к нему прикованы. Все происходящее, как в тумане, он совершенно не видит людей, что его окружали. Ощущает лишь множество рук на собственном теле, что сменяют его одежду на ритуальное одеяние. Его подводят к скале, удерживая под руки, потому что ступать самому было совершенно невыносимо. Его руки силой вытягивают вперед, и он чувствует боль от лезвия кинжала, что проходится по запястьям, разрезая нежную кожу. Слышит слова старейшины и вторящие ему голоса, что сейчас сливались с непрекращающимся шепотом. Взгляд от слез затуманен настолько сильно, что он едва видит то, что происходит перед ним. Теплые струйки крови стекают по рукам и обжигают ладони. —Даруй свою кровь. — холодно произносит старейшина и Чимин протягивает ладони, как и все прочие касаясь выточенных на скалах символов.       Толпа затихла и кажется вовсе перестала дышать. Мир вокруг словно замер на мгновение. Чимин слышал только стук собственного сердца, прежде, чем по округе разнесся грохот, высеченные символы засветились мягким светом, а после, со скрежетом, скалы словно «расступились», являя узкий проход всем здесь присутствующим. —Получилось. — с облегчением зашептал старейшина. —Он принял нашу жертву. — продолжил уже громче, и толпа взорвалась ликованием. —Ступай. — старик слегка подталкивает блондина вперед, тот делает шаг по инерции. Скалы смыкаются, скрывая юношу от посторонних взглядов.       Боль отступает в ту же секунду, как только Чимин остается один, словно бы и не было ее вовсе. Словно очередной кошмар, а не явь. Он стоит на месте, смотря на узкую тропинку в окружении скалистых стен, что уходили вверх, но конца их не было видно. Юноша ощущает острую необходимость двигаться вперед. Ноги действуют вопреки желаниям разума. Он ступает по каменной тропинке, роняя капли собственной крови на поверхность. Идет до тех пор, пока впереди не показывается свечение. Еще несколько шагов и перед омегой предстает поистине огромных размеров озеро, что казалось светится изнутри и освещает собой скалистые стены. Он поднимает голову вверх, надеясь увидеть небо, но увы, там все такой же каменный небосвод.       Омега подвисает, смотря на водную гладь, как завороженный. По коже проходится легкая волна дрожи. Внизу живота теперь не болезненные спазмы, а невыносимый жар собирается. Смазка, интенсивно выделяемая организмом, теперь скапливалась на бедрах и медленно стекала вниз, по ногам, заполняя пещеру ярким омежьим запахом. Юноша теряет контроль над собственным сознанием и действует вопреки себе. Ощущает невыносимое, просто жизненно необходимое желание соприкоснуться с водой. Он невольно шагает вперед, заходя все глубже в озеро. Одежда промокает и обволакивает тело. Становится прозрачной настолько, что видно каждый изгиб. Белоснежные волосы струятся по плечам вниз, к пояснице. Кровь, что сочилась из порезов, медленно распространялась по воде, слегка окрашивая ту в алый. Омега ощутил легкий холодок на собственной коже, а стоило взглянуть на собственные руки, как от порезов и следа не осталось.       Он видит, как по водной глади проходится мелкая рябь, а следом за этим ощущает на коже уже знакомый взгляд, что обжигал похлеще пламени. Омега всматривается в окружающие пространство. Боковым зрением замечает движение и оборачивается в ту сторону, успевая лишь на секунду ухватить взглядом часть огромного черного хвоста, покрытого чешуей. Он боится потерять его из вида, поворачивается вокруг своей оси, с ужасом понимая, что существо поистине огромно. Делает еще один поворот и вскрикивает, потому что натыкается на чужое тело, что сейчас находилось в непосредственной близости. Омега дергается назад, желая оказаться как можно дальше. Вопреки этому, он ощущает касания скользкой чешуи к собственной коже. Не успевает опомниться, как змеиный хвост окольцовывает его тело, сжимая в стальной хватке. Омега жмурит глаза от страха, ожидая боли, а после и неминуемой смерти. Взамен этого, его подбородка касаются прохладные пальцы. Человеческие. Его лицо поднимают вверх. —Посмотри на меня. — низкий требовательный голос. Знакомый голос. Голос, что несколько недель раз за разом звучал в голове. Чимин медленно открывает глаза, повинуясь приказу. Встречается своим взглядом с чужим, напоминавшим драконий. Зрачки сужены и имели вертикальную форму. Требуется несколько секунд на то, чтобы рассмотреть мужчину, что находился сейчас перед ним. Он скользит от глаз вниз, к губам. Затем к подбородку, вниз по шее, а дальше и по широким плечам, сменяющимся рельефным телом. Вот тут взгляд омеги застывает, глаза невольно расширяются при виде угольно черной чешуи, что начиналась по бокам тела, примерно на уровне пупка, а после учащалась и переходила в тот самый массивный змеиный хвост, что сейчас сжимал собой омежье тело. —Я ведь велел тебе смотреть на меня. — голос пробирает до мурашек, забирается под кожу и оседает там. —Смотри в глаза. — и омега смотрит, сглатывая вязкую слюну, неумолимо скапливающуюся во рту. Взгляд мужчины отливал серебром, угольно черные волосы ниспадали на лицо влажными прядями. —Почему не явился, когда я звал тебя? Почему прятался? —Вы ошиблись…я не… — он замолкает, когда кольца хвоста стискивают его сильнее. —Я никогда не ошибаюсь. —Но я не должен был принимать участие в ритуале. — голос омеги невольно дрожит. —Ты даровал мне свою кровь. —Меня ведь заставили. — он смотрит в чужие глаза. —Старейшина… — замолкает на секунду. —И Вы… Вы заставили. Вы мучали меня, делали больно. Являлись каждый раз и требовали то, чего я даже понять не мог. Если Вы божество, то не покровительствующий, а жестокий. —Ты даровал свою кровь еще две луны назад. Сделал это вопреки положенному ритуалу. —Что? Нет. Я не… — омега замолкает, проигрывая в голове события прошедших месяцев. Осознание приходит неожиданно. Он смотрит неверяще. Тогда он помогал папе, собирал травы и случайно поранился. Ни тебе ритуала, ни старейшин, ни мантр. Просто стечение обстоятельств. Нелепость. —Это ведь… случайно… —В мире ничего не происходит случайно. Одно крохотное действие в одной части света может стать катастрофой на другой. У всего есть последствия. — прохладные ладони скользят по чужой спине вверх, опоясывая талию и притягивая ближе к себе. —Ты даровал себя мне и ни одна сила в мире, человеческая или божественная, не сможет этого изменить. —Мой папа…— он в самом деле не знает, что здесь будет происходить и для чего божеству человеческое дитя необходимо. —Он ведь действительно будет благословлен? Будет в безопасности? Будет счастлив? — раз уж собственная жизнь ему больше не принадлежит, то пусть хоть самый близкий человек проживет ее без тягот. —О нем не беспокойся. Он никогда и ни в чем не будет знать нужды. — тихий голос вызывает новую волну мурашек. —Никакие болезни его не тронут… — шепот в самое ухо. —Он проживет долгую жизнь. — наг прижимает юношу вплотную к собственному телу и от чужого горячего дыхания по коже, вопреки всему, проходится холод. —Он будет жить с осознанием того, что его сын счастлив. — омега заслушивается речами и вовсе не замечает, как клыки мужчины удлиняются. «Змеиный бог средь веков и земель. Он властвует над смертью жертвой тел» — строки невольно всплывают в сознании. Одно лишь мгновение, и острые клыки смыкаются на хрупкой шее, пронзая нежную кожу.       Зрачки омеги расширяются от яда, стремительно распространяющегося по собственному организму, сердце гонит его по телу вместе с кровью. Чистый афродизиак, от которого под кожей жар разливается, а разум моментально плывет, отпуская от себя все тревожные мысли. Он непроизвольно сжимает чужие плечи, доверчиво льнет ближе, подставляя шею под ласки нечеловечески длинного языка, что теперь старательно зализывал укус. Ход времени для него останавливается. Забывается все мирское. Все то, что секунды назад сковывало сердце тоской уходит, уступая место одному лишь желанию. Кожа плавится от чужих прикосновений. Его не пугает треск собственной разорванной одежды. Она теперь казалась совершенно ненужной, мешающей. Он сам прижимается к чужому торсу, сам просит ласки, а взгляд абсолютно неосмысленный, поддернутый поволокой. Чужой язык на собственном теле ощущается до одури правильно. Чужие руки, что с силой прижимают к себе до жути необходимыми. Омега тихо скулит от движения чужого хвоста, что стискивает все сильнее.       Он не понимает в какой момент они перемещаются из воды на сушу, но находит себя лежащим среди массивных колец хвоста. Влажная чешуя обволакивает со всех сторон. Он чувствует себя защищенным. Сам тянет мужчину к себе, позволяя опуститься меж широко разведенных бедер. Позволяет касаться себя там, где сам стыдился прикасаться до этого. Мышцы хвоста сокращаются, двигаясь ежесекундно, тем самым постоянно касаясь обнаженной кожи омеги везде и всюду одновременно. Смазка омеги выделяется настолько обильно, что от влаги блестит не только собственная кожа, но и чужая чешуя, расположенная под ягодицами.       Мужчина ведет языком по чужой коже, оставляет влажные следы на шее, плечах и ключицах. Мягкие касания чередуются с легкими укусами, после которых на коже, неизменно, остаются небольшие кровоточащие отверстия. Божество скользит губами ниже, поочередно обводит ареолы сосков кончиком раздвоенного языка, срывая с чужих губ сдавленные стоны. Спускается еще ниже, несколько секунд любуясь затвердевшим омежьим членом, что упирался в живот и истекал смазкой. Головка раскраснелась и набухла, он не удерживается от желания провести языком и по ней. Омега невольно дергается, но ему не позволяют сдвинуться. С силой сжимают бедра, фиксируя в одном положении. Мужчина скользит языком по головке, обводит ее кончиком, а после усмехается собственным мыслям. Смотрит на юношу исподлобья, и давит кончиком языка на дырочку в центре распухшей головки. Та, сначала, не поддается, но после небольшого усилия, узкий змееподобный язык проскальзывает внутрь. Он давит сильнее и проникает глубже, по уретре. Омега изгибается и жалобно скулит, сжимая пальцы на чужих волосах. —Не нужно… пожалуйста… — лицо горит от смущения, он теряется от накрывающих, неизвестных доселе ощущений, но его не слушают. Наг доходит языком до определенной глубины, а затем медленно вытаскивает язык практически полностью, чтобы после вновь скользнуть в уретру поглубже. —Я не могу… — чужой скулеж не останавливает, а только распаляет, он стимулирует уретру изнутри, поочередно двигая раздвоенным кончиком языка. Чимин извивается под ним, ерзает ягодицами по влажной чешуе и нестерпимо хочет кончить. Если бы не язык, что перекрыл собой канал, он бы давно это сделал, а сейчас, только и может, что молить о возможности разрядки. Мужчина скользит пальцами меж влажных ягодиц, касается подушечками набухшей дырочки, из которой сгустками выделялись все новые порции пахучей смазки, давит на пробу, проникая одним. Омега сильно возбужден от накрывающей течки и яда. Его организм требует близости, а потому принимает его без труда. Змей добавляет второй палец практически сразу же, слегка разводит внутри, давит на мягкие стенки, срывая с чужих губ все новые и новые стоны. —Остановись… — шепчет, а вопреки словам, сам на чужие пальцы насаживается, желая ощутить их поглубже. —Я не могу больше… не могу… — член, по ощущениям, вот-вот лопнет, от заполняющего чувства внутри, без возможности кончить. — мужчина двигает языком, непрерывно стимулируя уретру и лаская омегу изнутри собственными пальцами. —Молю тебя… боже… — к его мольбам прислушиваются. Наг отстраняется, медленно вытягивая язык и облизываясь с легким шипением. Омега вскрикивает, а через секунду, из головки толчками выходит семя, что пачкает собой плоский живот, оставляя белесые капли на коже. Ненадолго. Чужой язык скользит по телу, собирая их. Все до последней. Член, несмотря на оргазм, ни капли не обмякает, все так же стоит, демонстрируя набухшие венки во всей своей красе. —Я хочу… — шепчет, как в бреду. —Хочу… хочу… хочу… — твердит раз за разом, подаваясь вперед и насаживаясь на чужие пальцы. —Хочешь чего? — низкий голос ласкает слух, от одного только голоса по телу разливает жар, который терпеть невыносимо. —Хочу…пожалуйста… —Скажи это. —Хочу… — Чимин хнычет, невидящим взглядом скользя по чужому лицу. —Этого мало…— пальцы внутри неспособны унять жар, что отдается в каждой клеточке тела. —Скажи, чего ты хочешь. —Тебя. — шепчет задушено. —Хочу тебя…пожалуйста… —Моли меня. — он убирает пальцы, оставляя после себя невыносимую для омежьего тела пустоту. Юноша скулит и хнычет, тянется руками, стараясь притянуть мужчину к себе, но тот остается неподвижным. —Моли, Чимин. —Пожалуйста… — шепчет, встречаясь своим взглядом с чужим. —Пожалуйста… — на грани слышимости. —Я хочу почувствовать тебя в себе… — мужчина медленно нависает, неотрывно смотря в глаза, словно гипнотизируя, путая мысли, вытягивая наружу чужие желания. —Пожалуйста…это невыносимо… — омега скользит ладонями по чужим рукам, ощущая, как от напряжения под пальцами перекатываются чужие мышцы. —Мне так больно…сделай что-нибудь…       Чимин чувствует чужое возбуждение. Чувствует чужую головку, что упирается в раскрасневшуюся дырочку и сам подается бедрами навстречу. —Пожалуйста…—шепчет в последний раз перед тем, как ему дают желаемое. Мужчина двигается вперед, надавливая, заставляя отверстие раскрываться и медленно погружается внутрь, растягивая и без того раздраженные мышцы. Несмотря на возбуждение и обилие выделяемой смазки, дается это с трудом. Член, что превосходит в разы человеческий, растягивает омегу слишком сильно. Вопреки возникшей боли, возбуждение никуда не уходит, а лишь множится. Желание принять его в себя целиком кажется чем-то жизненно необходимым. До жути желанным. Чимин жмурится, чуть прогибается в спине и с силой сжимает чужие плечи. Глухо стонет, когда мужчина входит внутрь до основания, растягивая его собой до предела. Наг чуть отстраняется, наблюдая за тем, как дырочка сокращается, сжимая член внутри. Ведет ладонью по плоскому животу и ухмыляется, ощущая собственный орган под пальцами. Прекрасное зрелище. Он опускается ниже, сокращая расстояние между телами до минимального. Смотрит в чужие глаза, наблюдая, как подрагивают ресницы. —Амаури… — имя, что годами возносят вместе с молитвами. Омега скользит ладонями по рельефам чужого торса. —Амаури… — твердит, как заведенный, взывая к божеству. Переходит ладошками на спину, обнимая под руки и притягивая еще ближе, вынуждая прижаться вплотную к собственному телу. Он почти что мурлычет, ощущая на себе чужую тяжесть. —Намджун. — шепчет в самые губы. —Произнеси это. Назови по имени. —Намджун… — повторяет почти что любовно, а в следующее мгновение его губы накрывают чужие. Целуют требовательно, жадно, властвуя над процессом, забирая дыхание. Все и без остатка. Раздвоенный язык ласкает небо, проходится по ровному ряду зубов и лижет чужой язык. Не дает отстраниться. Не дает вдохнуть. Он медленно выходит до половины, а после делает первый толчок, вновь погружаясь в горячую глубину до самого основания. Омега стонет в чужие губы, царапает кожу ноготками, но ни на секунду не отпускает от себя. В это мгновение ему кажется, что стоит мужчине отстраниться, как весь мир рухнет. Вселенная исчезнет. И один маленький омега умрет. Намджун переходит с губ на тело, собирает выступившие капельки крови из собственноручно оставленных укусов, вперемешку с выступившей испариной. Прикусывает вновь, но не позволяет себе прокусывать кожу насквозь. Яда в организме и без того много, человеческое тело может не выдержать новой порции. Он двигается плавно, давая время привыкнуть к размерам собственного члена, к особенностям строения, где под темной кожей не только венки, но и округлые бугорки выступают, стимулируя омегу изнутри. С удовольствием подмечает, как юноша двигается навстречу, стараясь насадиться на него сильнее, впустить поглубже. По стенам пещеры эхом разносятся тихие стоны, вперемешку со шлепками тел друг о друга и влажными хлюпаньями, что раздавались при каждом его толчке. Запах омеги заполняет легкие и оседает там, отдаваясь приятной истомой в теле и это действует похлеще любого, пусть даже самого сильного в мире, яда. —Намджун…Намджун…Намджун… — словно мантру шепчет, выстанывая чужое имя. Омега беспорядочно скользит ладонями по чужому телу, изучая каждый, даже самый маленький, участок. Прохлада чужой кожи не спасает от собственного жара. Ему мало. Хочется еще ближе. Еще глубже. Хочется, чтобы тело, наконец, успокоилось. Насытилось близостью. —Сильнее…пожалуйста… — чужие губы на собственном теле ощущаются особенно ярко, рельефные чешуйки скользят по коже при каждом, даже малейшем движении, стимулируя все эрогенные зоны разом.       Толчки все сильнее, движения все резче, стоны омеги все громче. Он проходится ногтями по спине, оставляет алые борозды, прогибается в спине, вжимаясь грудью в чужое тело. Обнимает хвост бедрами, ощущая трение влажных чешуек о внутреннюю поверхность. Невыносимо хорошо. —Прекрасный~ — шепчет у ушка, чуть прикусывая мочку, а после невесомо касается губами челюсти. —Пожалуйста…Намджун…пожалуйста… — омега жмурится, прижимая его к себе все плотнее. Толчки становятся более грубыми, мужчина выходит практически полностью, а затем вновь входит внутрь, до самого конца, выбивая глухие стоны. Ему нравится этот вид. Он им упивается. Наслаждается каждым задушенным стоном. Каждой мольбой. Тянет. Изводит. Не дает кончить. Мучает обоих. Мужчина выходит полностью, оставляя после себя пустоту, которая омеге вовсе не нравится. —Нет…нет… — лепечет тут же. —Пожалуйста…— словно безумный. —Тише, маленький… — он ждет несколько секунд, чтобы дырочка сжалась к привычному состоянию, а после медленно входит вновь, получая в ответ тихий стон. Повторяет это действие снова. Затем еще и еще, с упоением наблюдая за реакцией, слушая жалобный скулеж и задушенные просьбы. Наслаждается тем, как сжатая дырочка раз за разом поддается, впуская его в себя, растягиваясь чрезмерно сильно под чужим давлением. —Не издевайся. — шепчет. —Не мучай…       Он вновь находит желанные губы. Вновь отбирает кислород и больше не мучает. Вбивается в омежье тело резкими толчками, заставляя чужие ноги дрожать и обнимать себя крепче. Он прикусывает чужие губы, сплетая тела воедино, максимально близко. Ни миллиметра между. Кожа блестит от выступившего пота. Влажные хлюпанья звучат без остановки, заглушаясь лишь обоюдными стонами до тех самых, пока мужчина не входит до самого упора, опускаясь сверху и придавливая весом собственного тела. Он кончает внутрь, обильно заполняя омегу собственным семенем. Он чувствует, как Чимин кончает тоже, пачкая собственный торс и ухмыляется довольно. —Чудесный…— произносит, проводя языком по доверчиво подставленной шее. —Такой сладкий…— омега жмурит глаза, наслаждаясь ощущением заполненности внутри. —Не выходи…— просит, крепче к себе прижимая. —Не буду. — он смотрит в чужие затуманенные глаза. —Ты не должен и капли потерять. —Ты должен дать мне больше. И он, непременно, сделает это.

***

      Происходящее кажется чем-то абсолютно далеким от реальности. Сон. Иллюзия. Чимин не понимает сколько времени прошло. Не понимает какое в данный момент время суток. Омега совершенно выпадает из жизни, теряет те малые нити, что связывают его с реальностью. Важен один лишь шепот, повторяющийся сотни, а то и тысячи раз. Безостановочные касания. Нескончаемые укусы. Ему хорошо. Настолько хорошо, что он на какое-то время забывает о том, кто он вообще такой и кем является на самом деле. Теряется в холоде чужого тела, в постоянном движении чешуйчатых колец по собственной коже и бесконечной близости.       Он в действительности приходит в сознание лишь единожды. Находит себя в одиночестве, лежащим на земле совершенно обнаженным. Первые несколько минут он тщетно старается пошевелиться, но собственное тело будто и вовсе ему не принадлежало. Отказывалось подчиняться. Боль пронизывает собой абсолютно каждую клеточку тела. Ему даже дышать тяжело. С колоссальным усилием он заставляет себя пошевелить сначала кончиками пальцев, а уже после, медленно, и другими частями тела. Сесть получается далеко не сразу. Ему кажется, что на это незамысловатое действие у него уходят часы. Он скользит взглядом по собственному телу, исследуя многочисленные укусы, засосы и синяки, коими, как казалось, был покрыт абсолютно каждый участок бледной кожи. Осознает, что очень сильно истощен. И в без того стройном теле теперь выпирала, кажется, абсолютно каждая косточка. Он не может подняться. Не может встать на ноги, несмотря на все приложенные усилия, а потому медленно двигается к воде ползком, стесывая кожу об острые участки скал. Омега склоняется над водной гладью и смотрит в отражение, в котором уже мало узнает самого себя. Впалые щеки, выпирающие скулы, темные круги, пролегающие под глазами, что на фоне мертвенно-бледной кожи выделялись особенно ярко.       Он старается понять, сколько времени он здесь находится, но все события, что всплывают в голове, превращаются в неразборчивую массу, не дающую абсолютно никаких ответов. Чимин всматривается в отражение и на мгновение теряет способность дышать полноценно. Там, под толщей прозрачной воды, на самом дне озера, он видит кости. Сотни останков, что раньше, как и он, были людьми. Сотни оборванных жизней, что никогда больше не увидят солнечного света. Глаза непроизвольно заполняются слезами и омега вздрагивает от шевеления, что чувствует внутри собственного тела. Рука невольно опускается на собственный живот и омега давится криком, осознавая, что тот порядком округлился. —Нет…нет… — шепчет на грани слышимости. Слезы катятся по щекам беспрерывным потоком, собираются на подбородке и капают вниз, соприкасаясь с водной гладью, по которой раз за разом прокатывалась легкая рябь. Омега слышит движение поблизости и сжимается невольно, желая спрятаться. Исчезнуть. Чужое прикосновение кажется до жути неправильным. Пугающим. Чимин дергается, стараясь избежать близости, но сил на полноценное сопротивление попросту не хватает. —Тебе не идут слезы, мой милый мальчик. — леденящий низкий голос эхом разносится по окружающему пространству, а затем словно забирается под кожу так глубоко, что и ножом не вырезать.       Намджун берет его лицо за подбородок, поворачивает к себе, заставляя смотреть в глаза. —Я хочу домой… —голос дрожит от слез. —Пожалуйста… «В мир тьмы отведет, где в дань душа». —Ты останешься здесь. Со мной. «Где алтари горят, а небеса темнеют. Где змеиный бог, вода и смерть господствуют». —Я умру? — он смотрит в чужие глаза, ища ответа на вопрос, который и сам знает. «Жизнь исчезает, в узах змеиных скована. В глазах забвения, в краю неведомом. Лик бессмертия, зовущий нас древний». —Да. — отрицать бессмысленно. —Но ты даруешь этому миру новую жизнь. Разве это не чудо? — он склоняется, оставляя на лбу омеги нежный, практически невесомый поцелуй, оглаживая округлившийся живот подушечками пальцев. —Не бойся. Тебе больше не будет страшно. — свободная ладонь скользит по чужой спине, пересчитывая выступающие позвонки. —Я дарую тебе поистине прекрасные сны. — Чимин больше не пытается сопротивляться. Дает чужим клыкам сомкнуться на собственной шее, а через несколько секунд теряет себя окончательно.       Он больше не придет в себя. Он больше не человек. Не омега. Не сын. Не личность. Он сосуд для потомства божества. Пройдет время и то, что зародилось внутри него осушит его без остатка. Заберет все жизненные силы. Пройдет время, и он дарует миру новую жизнь, ценой оборванной собственной. Мир забудет о существовании омеги, но возможно, что однажды, такой же как он, будет лицезреть его кости на дне кристально чистого озера.