Безгранично и искренне

Минхо привык к тому, что Феликс играет допоздна. Он привык к тому, что его расписание заканчивается в два или три часа ночи — и все же Минхо его ждёт. Ждёт, когда Феликс напишет... пусть даже под утро. И больше не ложится спать, пока не получит от него “спокойной ночи, Минхо-хен“. И возможно, это неправильно... Возможно, преступно или опасно — но Минхо по-глупому улыбается каждому его сообщению. До дрожи в руках сжимает телефон и спрашивает: “Как прошел сегодняшний день?“ И Феликс говорит ему. Обо всем. Порой записывает голосовые сообщения, когда он занят массажем или сидит в ванной, и Минхо вслушивается в каждое слово, в каждую букву... В тембр его голоса, в темп речи — и это рождает такой трепет внутри: он и не подозревал, что способен на такие чувства. Но Минхо не уверен, что Феликс серьезно его воспринимает. И потому продолжает играть роль хена. А Феликс — ножом по сердцу... А он — раз за разом, раз за разом — говорит о любви, признается в ней каждый день в переписке и в лицо. Минхо не знает, насколько эти слова искренни. Он не знает, взаправду ли это. И Минхо привык, что Феликс возвращается поздно... Привык к тому, как он тонет в игре и ложится спать под утро. А ещё он привык к его “я люблю тебя“. И сегодня — тоже. Феликс остаётся после записи песни в студии, цепляет Минхо за свободный рукав худи и произносит: — Я люблю тебя. Не забыл? Он улыбается, а у Минхо жжет в груди... Дрожью пробирает по лопаткам и плечам — он выдергивает руку и хватает Феликса за запястье, поворачиваясь к нему. Сейчас или никогда. Сделать шаг значит рискнуть и потерять его доверие — лишиться этих разговоров допоздна, откровений среди ночи... Лишиться его признаний и искренних чувств. И Минхо боится. Но он касается его губ мягко, почти щекотно — и Феликс резко хватает воздух ртом, подаётся вперёд и целует. До знобящего клокотания меж лёгких, до мурашек по спине — и он не отрывается, пока Минхо склоняет голову и углубляет, пока он гладит его по шее и зацелованным вселенной щекам. Феликс отстраняется только когда ноет в челюсти. А Минхо смотрит в его глаза — они так блестят, так блестят, словно вот-вот – и он заплачет, — сводит брови и утыкается носом в округлость его плеча. Феликс обнимает свободной рукой, прижимается щекой и на улыбке говорит: — Я думал, ты не ответишь взаимностью. Минхо касается раскрытой ладонью его спины и прижимает к себе крепче, не отпуская его запястье. — А я думал, что ты меня возненавидишь. — Получается, мы дураки оба, — смеётся Феликс. А Минхо лишь едва улыбается. — Да. Оба. И он привык к его играм допоздна, ночному расписанию... Но больше никогда не привыкнет к его “я люблю тебя“. Потому что на самом деле это значит больше, чем Минхо казалось.