Безгранично и искренне

Феликс заваливается на него сверху и смеётся прямо в губы, прикрывая глаза. Джисон от переизбытка чувств дрожащими пальцами убирает его волосы со щеки, открывая рисунок веснушек на коже. Прижимается грудью к его. Феликс слегка привстает, ловит его взгляд, целует у виска, где только-только Джисона коснулось утреннее солнце — и тот готов поспорить, что в сравнении Феликс гораздо теплее. — Мы всю ночь играли, — говорит низко, бархатисто и с лёгкой хрипотцой. У Джисона перехватывает дыхание. Он улыбается, высматривая свет в темных глазах напротив. — Хочешь спать? Феликс неуверенно кивает, но сразу широко улыбается и признается: — Не хочется спать, чтобы больше провести с тобой времени. В этом весь он. И его чувства такие же — похожие на солнечный луч, неотрывно целующий Джисона в щеку, — согревающие и яркие, но тонкие, невесомые... Феликс редко говорит о любви открыто, но использует каждую возможность, чтобы зацепить его пальцы, сбежать с ним с репетиции пораньше и показать свой прогресс в игре. Джисон едва поспевает за ним, но он готов бежать без остановки. Феликс мельком смотрит в сторону окна, словно пытается определить время по небу, затем переносит вес на одну руку, согнутую в локте, чтобы второй зацепить кофту Джисона и немного отодвинуть край, обнажая острую линию ключицы. Он сразу губами — по сухой коже, отпускает ткань, прикасается к его торсу в самом низу, над ремнем джинсов... Джисон вздрагивает, щурится, тихо смеётся. — Щекотно! Феликс мокро целует снизу вверх, от основания шеи до мочки уха, касается носом виска и прижимается щекой к щеке. В его груди бьётся сердце, до безумия влюбленное — в его груди, там, где никому никогда не было места, таится безграничная любовь и нежность, каких Джисон не ощущал ни разу в жизни. Он любит его. И Джисон рывком обнимает, а Феликс неосознанно слегка привстает: он сразу чувствует касание губ к своему плечу, а после оказывается снизу под ним, на постели. А затем Джисон задирает его белую футболку, чтобы кончиками пальцев — тап-тап-тап — пощекотать его у ребер, чтобы Феликс засмеялся до дрожи в голосе, чтобы прошла его утренняя хрипотца — чтобы он согрел комнату светом, ослепляющим уже несколько лет. Джисон ловит его губы на улыбке, целует до одури мягко и вместе с тем глубоко, легонько кусает за кончик языка и отпускает только чтобы заглянуть в глаза. И после продолжает. Ласка за лаской, ответ за ответом... Феликс не остаётся в стороне, и в один момент берет инициативу в свои руки. Они разливают чувства на утренней постели, как рассвет — краски по горизонту. Джисон путается пальцами в его волосах, ненамеренно задевает пряди кольцами... Феликс ледяными длинными серёжками холодит его внутреннюю поверхность бедра — до трепета и волнения, до сбитого дыхания и остановившегося сердца. Джисон забывается, теряет счёт времени, обретает смысл жизни... а Феликс прячет намокающие глаза в его изгибе шеи и шепчет о любви, о которой не говорил раньше. И Джисон в сотый раз убеждается, что тот гораздо — гораздо — теплее утреннего солнца.