ИСТОРИЯ УЧИТЕЛЯ

ИСТОРИЯ УЧИТЕЛЯ Н. Р. ... или житие новомученика светского? Человек, воспитанный на заветах Гюго и Достоевского, – кого любить, как не отверженных, не униженных и оскорбленных? – пришел в постсоветскую школу. Ошарашенный Гренгуар оказался во Дворе Чудес. Данте спустился в Ад. Кто ваш Вергилий? Смуглые пальцы обесцвечены мелом, нитью Парки тянется по молодо-зелено доски усталый седой почерк. Без виз за границу, без таможни – обратно, без машины времени – вниз-вверх, вверх-вниз, по спиральной, склизкой, неприбранной лестнице времени. Клио стоит у Вас за спиной, но вижу ее только я. Ясновидица, сновидица. Даты на доске белые, как кости, даты в склепе черепа, пляска смерти. Дюрер и Верещагин. Tombe la neige... Зимним днем одинокий, как Адамо, учитель рассказывает, пытаясь перекрыть шум зарвавшихся школяров. Tout est blanc de desespoir. Помнится: ещё в начальной школе возили нас на автобусную экскурсию по Петербургу. Вел её – так мы и познакомились – мужчина купеческой внешности, волосы седеющие, весь – питерское серое небо над лавками и питейными домами в глазах Раскольникова. Мальчишки, как полагается, шумели, и когда мы проезжали мимо тюрьмы, учитель вставил в лекцию: – Будешь плохо себя вести – попадешь в «Кресты»! Подозреваемые хихикнули, но сникли. По логике скорее Искусства, чем "жизни", в пятом-шестом классах Вы вели историю города. То, как называло Вас, игнорируя отчество, неразумное большинство, пошло есть от наскальной живописи на партах, и было высечено там: «Евгеша – лох» (но кто как обзывается, тот так и называется). И ходили новые неандертальцы во время урока чуть ли не на руках, переиначивая Ваши слова, отталкивая мудрость баловством. Как? Да вот, на доске костьми легло: Франческо Бартоломео Растрелли. – О! ФБР! Как давно, но... Здесь задача учителя – Великое Делание алхимика: омолодить историю, вернуть ей юное лицо памяти. Ваши слова – белила и румяна, кровь с молоком, древняя магия и петербургский туман. Ваши слова – Нева в нашем сознании, дворцы Растрелли и Кваренги. Стареют они, обрастают мхом времён, высыхают и заостряются, и в средневековые соборы преображаются. Седьмой класс, пятый век от Рождества Христова. В обшарпанном угловом кабинете, где мы потом на ОБЖ делали домашку, учили тогда Вы нас. Средневековье, одна из эпох - духовных родин! Не через гламурно-розовые или трагически чёрные – сквозь разнообразные витражные смотрю на мир. Языком трубадуров вещаю, отроковица, в тот год заново рождённая под царскосельской звездой гимназии Анны Ахматовой. Моя же Полынь крестильная есть в гороскопе каждого настоящего учителя: Ваши незлобивость, кротость, лелеющая душу гуманность. Ибо история – звезда Варфоломеевской ночи, а учителя – её волхвы. История – звезда путеводная, память – нить Ариадны в лабиринте забвения. Летописи и руины запечатлели чернилами или камнем свободное дыхание Рима, и варвары у походных костров перепели и переплели его в легенды. Варвары за партами, варвары по их желтушной плоти – ножичком... – Откуда мы узнаем историю древнего Рима? Откуда доносятся до нас песни Овидия, жалобы Катулла, смочившего губы сапфической горечью? Ученик глухо молчит. Учитель повторяет вопрос. – От варваров. Бахтиным воспетая карнавальная культура вселилась в школяров, но лишь как летописец ей одержима я – химерой Notre Dame, язык высунувшей над Парижем гаменов, наследников Жеана Фролло. Его реинкарнация - фанат «Зенита» - первым бросал в Вас камень смеха, заседая за задней партой, как Клопен на бочке во Дворе Чудес. Класс – парижское дно, класс – бедлам. На доске костями школьного скелета – Homo sapiens. – Пожалуйста, прочтите вслух данное латинское выражение. – Гомосексуалист. И раскаленные звёзды снега падают на непокрытую голову учителя. Tombe la neige... Молодые лица скалятся, как черепа. Африка. Кунсткамера. Парижская толпа, глумящаяся над Квазимодо. Закономерно, что опрос по истории Средневековой Англии превращался в съёмки «Сам себе режиссёр»: – Кто такой шериф? – Дурак! Не мог поймать разбойника... ну как его там... Роб... Робби Уильямса. –О Господи, какая дичь... Но, может, Вы что-нибудь помните об Иоанне Безземельном. – Это принц Джон из «Айвенго», у которого не было земли, отсюда кликуха. Он написал... подписал... Большую... эээ... Великую Хартию Вольностей... Ну, она против него... Он был бабник и алкаш... Значит... Там про то, что нельзя пить водку, раз... – Два. Вам не стыдно? Ни воззвания к стыду, ни трояки в четверти не помогали. Класс толпится в коридоре, я на корточках решаю алгебру – дома не до неё: гимназия, книги, тетрадь для стихов... Звонок разрывается, задыхается и никнет - пять, десять минут... – Евгеша ползёт!!! Вопль классного Клопена – второй звонок, на партах – второй каменный век. «Евгеша – лох», «Евнух – лох». Не тем ли, что не орал на зарвавшийся молодняк, меньше рисовал двоек, чем следовало бы, не зачитывал учебник, как пономарь? Тем, что был учитель-сказитель, бард без рифмы и арфы? – Кто помнит, кто такие гёзы? – Ну... нищие... бомжи, то есть... Сердцем нищие от непомерной родительской любви, медной монеты минутного внимания не подадут MTV-отроки. Но скор по школьной программе путь от западной Страны Чудес – на Русское поле. Донское ли, Куликово ли? Свистит ветер в ковылях, скачут всадники на конях каурых, под небом седым. А Вам хулиганье кидало охапками в окна класса траву – Моськи, лающие на слона в сером пиджаке. – ...И Александр возложил мечом печать на лицо ярла Биргера... Повторите, пожалуйста, мои последние слова. – Э... тогда Александр положил мечом печать ярлу Биргеру... эээ ...на задницу. Генетическая память, память плоти предков. Розог ему, розог! Но вместо них – жалкая закорючка в журнале. Прощать презирающих нас – высшая добродетель. Против хама нет приёма. Благородная седина Ваших слов – против вульгарного настоящего подростков, рожек у портрета Ивана Грозного. Девятый класс, девятый круг Вашего ада. Девятый, замкнутый круг Запада и России, Новое Время и ХIХ век. Назло Вам Наполеон казнит короля Карла, а Кутузов отстаивает независимость США. Глухота от плееров... Как среди вероотступников – пророка, мало кто слушает Вас. Как годы, уходит голос, выцветает седина пиджака, память сдаётся в архив. В десятом у нас новая учительница истории, и кто вздохнул облегчённее – Вы или моё сочувствие? Лицей, месяца восьмого день восьмой по счету воинов и стихотворцев. Конкурс поэзии, где заявлена от Гимназии Искусств имени Анны Ахматовой, а не от общеобразовалки. После – Бал, и Вы, некогда склонявшийся перед проказами, гордо держите на плече – тот же пиджак цвета достоевского неба! – видеокамеру, выполняя миссию учителя: не позволить истории уйти из памяти. И поэтому падает, как даты, лицейская листва: золотой век, серебряный, медный, ожидая ещё большего расцвета - алмазно-перламутровой зимы, эры Водолея. Поэтому снова встречаю я Вас, но не среди школоты, а на своём месте: в музее, где опровергнуты, отвергнуты бранные слова. Пусть даже по закону Ницше и Терминатора ещё вернётесь Вы в школу, где опять зачитают тинейджеры поверхностный рэп: «Евгеша лох, Евгеша ползёт!». Что ж, собака лает – ветер носит. Ибо караван истории все равно идёт по пути памяти, ведомый Вами и соратниками Вашими!∞∞