Where it all begins

— Ну и что ты… — Хосок прячет улыбку, глядя под ноги, — снова совершенно и абсолютно случайно оказался рядом с моим домом так поздно? — Именно так все и было, — Юнги прячет руки в карманы, сплевывая. — А те придурки тоже совершенно случайно решили не доставать меня сегодня? — Наверное, они сегодня были не в настроении, — пожимает плечами. — Я заметил, что они всегда не в настроении, когда ты так совершенно случайно оказываешься рядом, — Хосок делает робкий шаг навстречу парню. — Не знаю, с чем это связано. — А я догадываюсь… — замирает, — хочу сказать тебе «спасибо»… — Да не… …Юнги не может закончить фразу: теплые губы Хосока на его губах вдруг парализуют его и выбивают дыхание из легких — выходит похлеще самых жестких ударов, которые он обычно получает в драках или на тренировках. Длинные пальцы скользят по куртке Юнги, потом останавливаясь у его шеи. — Юнги… — тихо проговаривает Хосок, замирая у губ, — спасибо. Правда. За все. — Да… не за что… — опускает глаза вниз, заливаясь краской. Хосок впервые видит Юнги настолько смущенным; хочется чуть слышно рассмеяться, но вместо этого он снова припадает к губам. Теперь Юнги отвечает более уверенно — наверное, он долго ждал благодарности, но никогда не решался хотя бы показать это: они ведь с Хосоком… такие разные? Да, история не новая — быть вот настолько разными: он — гоповатый парень с района, Хосок — блестящая звездочка с разноцветными ногтями. История абсолютно нормальная, уместная. Просто Юнги даже и не догадывался, что хоть кто-нибудь хоть когда-нибудь сможет увидеть его самого, а не того, кем Юнги пытается притворяться. Не думал, что таким человеком окажется не кто-нибудь, а именно Чон Хосок. И как хорошо, что это именно он.

***

Хосок быстро осматривает аудиторию, чертыхаясь про себя: только самые большие лузеры на свете могут заболеть в первые дни учебы первого курса — пока его не было однокурсники уже успели скучковаться и образовать свои неформальные группы, в которые пробиться теперь трудно — можно попытаться, но такого ресурса после болезни пока нет. Выбора не было: либо героически умереть от высокой температуры и океана соплей, но все-таки войти в какую-то социальную группу, которая, очевидно, потом его бы и похоронила, либо выздоравливать с осознанием того, что с каждой выпитой таблеткой поезд под названием «Чон Хосок, самый классный в группе парень» упрямо отходит от станции без него самого.       С Тэхёном он сидел на парах первые два дня, пока не заболел — теперь его белокурая макушка окружена со всех сторон, а сам он будто виновато пожимает плечами и безмолвно разводит руками, давая понять, что все вокруг него занято; Хосок легко кивает ему, благородно отступая: не видел он что ли, что в чате уже появились первые локальные мемы, которыми Тэхен перебрасывался с парнем по имени Чимин, который теперь сидит рядышком? Сражаться (по крайней мере, в буквальном смысле) за право быть прикольным в планы Хосока не входит, и он быстро разыскивает последнее свободное место.       Как того парня зовут, он не помнит — точнее, еще не узнал. Группа огромная, новых людей и лиц тоже много, а за два дня он выучил имя только Тэхена: и то на второй день боялся произнести его имя вслух, ненароком думая, что выдумал его и на самом деле его зовут Тибальдом каким-нибудь.       Этот пока еще безымянный парень сидит с капюшоном на голове, тщательно вычитывая свои лекции, и на секунду Хосок хватается за сердце: если сейчас будет какая-то проверка знаний, можно сразу вызывать скорую — не только не стал классным и прикольным, так еще оказался тупым, а если два этих пункта «прикольный» и «тупой» сложить, то выйдет совсем не тот эффект, на который ему бы хотелось расчитывать: ему бы как-нибудь попасть в категорию «прикольный» и «очень прикольный».       — Не занято? — парень поджимает губы, держа сумку у груди, и одногруппник быстро спускает свой рюкзак со стула.       Хосок на секундочку даже перестает дышать, понимая вдруг, что этот парень подозрительно похож на тех гопников рядом с домом, которые уже успели достать его. Вот прямо почти такой же хмурый взгляд и сухие губы без улыбки. Вдруг в рюкзаке у него кастет и бита, а после пар он позовет его на стрелку? Костяшки ободраны: может, этот тип мутозит таких, как он, Чон Хосок? Тут, если честно, долго думать не надо, кто он такой и кем является — если маникюра с разноцветными ногтями недостаточно, то можно добавить еще яркий свитер и рюкзак, на котором висит брелок с мягкой игрушкой.       Видимо, у его утренней версии было ярое маниакальное желание вернуться на учебу со вкусом и цветом — на случай, если его вдруг забыли. Это в принципе то самое комбо, которое побуждает всех гопников района притянуться к нему и вступить с ним в магнетический контакт первой степени. Они, кстати говоря, позицию свою аргументируют четко и звучит она по типу: «А че ты как пидор, бля?!», будто бы это весомое основание для того, чтобы бить людям лица.       Но ничего: когда-то еще в детстве он решил, что добро всегда будет побеждать, поэтому внутри себя он до сих пор аккуратно ухаживает за цветочком веры и надежды во что-то хорошее.       — Не занято, — быстро кивает тот, и Хосок облегченно садится рядом — по крайней мере, его не пригласили на элегантный мордобой после пар с лаконичным: «Я че, на педика похож, чтоб тебе разрешать рядом садиться?»       — Спасибо!       — Хосок же… да?       Чон быстро кивает, оборачиваясь к нему: тот отложил тетрадь с лекциями и теперь тоже заинтересованно глядит на своего нового соседа — интересно, для того, чтобы решить, какую сторону лица лучше избить?.. Не то, чтобы Хосок хоть когда-нибудь участвовал в драках на фоне своей ориентации, его, в общем-то, никогда даже и не били — гопники просто задирают и улюлюкают; просто если уж твои заводские настройки, с которыми ты родился, не совсем стандартные, ты еще почему-то автоматически привыкаешь к тому, что кто-то может тыкнуть в эту особенность и попытается перевести стрелки этих часиков в обратную сторону.       — Угу… а…       — Юнги, — быстро кивает он, — Мин Юнги.       Парень как будто бы даже смущенно устраивает свои руки у колен, пригибаясь, пока по Хосоку разбегаются небольшие трещинки диссонанса. Ну вот он правда выглядит, как самый настоящий гопник с района: и костюм этот почти спортивный с вытянутыми штанами и потрепанными кроссами, и побитые костяшки, и натянутый на голову капюшон, и низкий голос…       — Говорят, ты болел? — Юнги слегка пожимает плечом, — как сейчас здоровье?       — Я… — пытается опомниться, — хорошо!.. Я хорошо, — начинает улыбаться, выдыхая, — ну, в первые дни, когда болел, уже почти увидел врата Рая — думал, откинусь, точно! Но пришлось сражаться за свою жизнь — мне, как минимум, нужно до декабря дожить. Группа приезжает любимая!.. Поэтому пришлось отменить смерть!..       Это очень хитрый и полезный маневр — сейчас-то Хосок и проверит, остались ли еще у него коммуникативные навыки, с помощью которых можно обрести человека с общими интересами и проверить заодно, кем этот человек является. Вряд ли, конечно, такой, как Юнги, слушает Silver Flower — группа-то полностью состоит из квиров и не скрывает этого. И тут Хосок правда не прикладывал усилий к тому, чтобы полюбить эту группу: он сначала действительно полюбил музыку, а потом уже узнал, что мемберы группы занимаются ЛГБТ-активизмом.       — А что за группа? — Юнги смотрит на него так, что аж даже почти неловко.       Ну вот он. Момент истины.       — Silver Flower… они… ну, это рок, а еще…       — Я их знаю, — парень поджимает губы, опуская голову.       — П… правда?       — Угу, — перехватывает ручку, когда аудитория вдруг замолкает — это препод заходит и отрезает блестящую возможность для Хосока забросать Юнги вопросами: он эту группу знает, потому что ему тоже музыка нравится…       …ИЛИ.       — Доброе утро, студенты, — препод ставит свою сумку на стол, — убираем учебники, тетради… небольшая проверочная материала, который мы уже успели пройти.       Хосок чертыхается второй раз за утро — теперь почти даже отчетливо: все-таки не попасть ему в категорию «прикольный и классный» — буквально все утягивает его в «прикольный и тупой». Юнги рядом чуть слышно хихикает, а потом говорит, чтобы сильно не переживал — поможет, если что.              Даже если достанется другой вариант, все равно поможет.

***

      Обстоятельства, действительно, загадочные и почти даже необъяснимые: во-первых, Мин Юнги правда помог ему и уберег от почти неизбежного попадания в список тупых и сделал это блестяще — у них вдвоем в итоге были самые высокие баллы в группе. Во-вторых, почему-то необъяснимо сильно хочется написать ему в мессенджере, но Хосок все еще не придумал внятную причину для того, чтобы потревожить его: все причины кажутся надуманными и глупыми, а необдуманно и глупо поступать он научился уже в своем юношестве. Уговоры с собой переходят в компромисс, а компромисс сразу же сколачивает в голове полку, на которую можно составить причины для того, чтобы инициировать сближение.       Пока на полке доводов «за» одна большая книга, в которой красуется выведенная жирным фраза: «Юнги прикольный очень!!!».       И, в-третьих, что самое необыкновенное: Юнги такой прикольный не со всеми.       Можно было бы сказать, что Хосоку просто показалось и он хочет так думать, но нет: он наблюдал. Очень внимательно, не упуская ни одной детали. Если бы можно было преобразовать эти наблюдения в список, было бы что-то вроде этого:       — Понедельник, 10:28: грубо (ГРУБО, подчеркнуть двумя линиями) отказал Сонхва на его просьбу списать домашку; однако та же просьба от Чон Хосока почему-то отклонена не была;       — Понедельник, 15:40: староста попросил всех задержаться после пар, чтобы обсудить предстоящий осенний студенческий концерт, на что Мин Юнги молча взял свой рюкзак и ушел домой, сказав, что выступать он не будет ни под каким предлогом и что они могут не тратить на него свое время. Однако, с Чон Хосоком он попрощался (Странно ли это??? Очень!);       — Вторник, 8:12: Хосок успел забежать в аудиторию до прихода такого же опаздывающего препода. Попал под самый конец перепалки Юнги и старосты. Староста почему-то нелестно отзывался о Юнги, а тот заметно притих, когда Хосок приблизился к нему и сел за одну с ним парту. Детали конфликта более не поднимались.       — Вторник, 12:10: Юнги сидел в столовке один, когда пришел Чон Хосок, но Хосок уже опрометчиво согласился присоединиться к компании Тэхена. Остаток дня Мин Юнги выглядел подавленно и тихо.       — Среда, 12:10: Юнги снова сидел в столовке один, когда пришел Чон Хосок. Хосок свою ошибку повторять не стал и присоединился к нему, вежливо попрощавшись с Тэхеном и Ко. Остаток дня настроению Мин Юнги мог бы позавидовать даже опьяненный медом Винни-Пух.       — Четверг, 14:40: почему-то Юнги слишком расстроился и притих, когда Хосок сдуру брякнул о гопниках рядом с его домом, которые настигли его накануне и высмеяли брелок на рюкзаке. Брелок-то милый! Хосок хотел перевести все в шутку, но Юнги начал потирать свои зажившие костяшки.       — Пятница, 8:10: на костяшках снова свежие раны.       

***

      — А что у тебя с руками?       Хосок на этот вопрос решался достаточно долго: все-таки вопрос личных границ щепетилен для многих людей, а они с Юнги знают друг друга не так давно. И пусть последнюю неделю выходило так, что они вместе возвращались домой и безостановочно трещали на перерывах и даже решили делать один проект вместе… все же, вот этот разговор, когда они идут по аллее к дому Хосока, не относится к учебе.       А, значит, этот разговор совсем другой. Вдруг этим вопросом он смутит Юнги? Вдруг напомнит ему о страшной драке, в ходе которой он защищал свою жизнь? Вдруг Юнги все же избивает по вечерам парней, вроде Хосока? Хотя, конечно, это не так — в это Хосок уже не поверит, даже если Юнги сам ему об этом скажет: Юнги совсем не такой человек, хоть и выглядит так, будто ему не нужно слишком много оснований, чтобы одним ударом сломать челюсть.       На самом деле, Хосок подозревает, что Юнги ходил на переговоры с его личными и почти уже одомашненными гопниками и в ходе их беседы все перешло в небольшую ласковую заварушку с кровью и хрустом хрящей в носу.       — Я хожу на борьбу, — сухо проговаривает он рядом, — я не говорил?       — Нет, не говорил, — смеется, пряча руки в карманы — потому что руки хочется обмотать вокруг торса Юнги и там их и оставить: пока опасно это делать; нет, не потому что Юнги все еще похож на гопника, а потому что в любых человеческих отношениях нужно сначала убедиться, что вы оба этого хотите, — ты случайно не упражняешься с грушами в виде человеческих тел? Они еще рядом с моим подъездом всегда ошиваются.       — Не понимаю, о чем ты говоришь, — пожимает плечами Юнги, — обычные груши в зале.       — Ладно, Мин Юнги, — подпинывает кучу прелых листьев, — я все равно тебя разгадаю. Как все примеры на матане. Веришь?       — Не хочу тебя расстраивать, Хосок. Но человека, который понимает матан хуже, чем ты, у нас в группе нет.       — Твоя правда, — смеется.       Гопников, кстати, больше не было видно. То ли потому что начали замерзать от падающей температуры на улице, то ли Юнги все-таки их огрел.

***

      И все-таки Чон Хосок разгадал его. Так, как никто и никогда не разгадывал. Увидел его таким, какой он есть на самом деле — никто и никогда так не смотрел на него, как Хосок. Никто, наверное, не относился к нему с такой добротой: это поначалу даже удивляло Юнги.       Хосок вдруг делал такие вещи, которые ему самому казались такими естественными и обыденными, что он и не замечал их, а Юнги начал неосознанно складывать в сердце, каждый раз удивляясь тому, с какой легкостью у него получается быть таким волшебным: как будто он и правда родился таким. В первые дни Юнги случайно обмолвился, что любит эти тягучие конфетки Меллер — с той недели он ел их теперь каждый день. Просто Хосок шел в магазин, конфетки «случайно» попадались ему на глаза и он сразу же их покупал, потому что вспоминал, что Юнги их любит. Юнги не удивится даже, если вдруг обнаружится, что Хосок заказал на каком-нибудь маркетплейсе несколько коробок с Меллером и теперь таскает по одной упаковке.       А тот раз, когда он первым сел к нему в столовке? Тогда, наверное, Юнги и решил, что вот и все. Вот оно.       Только Юнги никогда не бывал дальше этого осознания, что он кому-то нравится по-настоящему; обычно, никто не хотел разгадывать его — да и чего его разгадывать? Он же гопник из бедной семьи алкашей, который по вечерам занимается борьбой, а на выходных помогает своим друзьям в гараже? Самая большая загадка для многих — как он вообще своими силами поступил в такой классный универ и почему он не тупой, каким, казалось бы, должен быть.              И чего его разгадывать? Он же, наверное, и не такой интересный для окружающих. Да Юнги был бы и рад рассказать: только не умеет — это как завязывать шнурки склеенной вместе пятерней.       Но, наверное, Хосоку не потребовалось много времени, чтобы все понять: может, в свое время решил один только взгляд, может, повлияла какая-то случайная фраза, но… Хосок почему-то поверил в него и от этой веры Юнги и правда осознал, что может быть лучше.

***

      Когда Хосок снова притягивается к нему, Юнги все еще как будто бы витает в сладких сахарных облаках, куда его запустило из пушки под названием «первый поцелуй с парнем, от которого я, бля, тащусь!». Первый поцелуй с парнем в принципе. Странное чувство — очень странное. Но приятное.       Пальцы Хосока нежно проходятся по шее, снова и снова лаская волосы, потом притягиваясь к щекам. Юнги хватается за губы — не хочет его выпускать, не хочет, чтобы этот момент заканчивался, поэтому делает еще один робкий шаг навстречу Чону, обхватывая его за талию. Хосок, улыбаясь, мягко выдыхает, а Юнги снова перехватывает его нежные губы, наконец, вспоминая, что они все еще на улице, где полно народу и где могут скрываться потенциальные гопники, которым он уже успел тактично вставить пизды.       — Юнги, — поджимает губы Хосок, застывая рядом с его лицом, — прости. Я должен был спросить, хочешь ли ты этого.       — Но я… хотел? — хмурится, — спросить?.. — не понимает: это кажется какими-то странными глупостями — оба, вроде как, друг другу подавали знаки и флиртовали в своей манере — к этому… и шло.       …И Юнги ждал этого момента. Очень ждал. Боялся, остерегался, что это никогда не произойдет или что ему придется инициировать этот момент — а это всегда более ответственно. Но ждал. Как тогда, когда ждал возвращения того милого студента с больничного в самом начале семестра.       — Да, но мог и не хотеть. Это принципы активного согласия, которых я придерживаюсь, — Хосок робко усмехается, прикрывая глаза пальчиками — только сейчас на него нападает легкий румянец смущения, от которого кружится голова, а бабочки подкашивают ноги, — просто я так сильно не удержался…       — Принципы активного согласия, — он тихо шикает, закатывая глаза и перехватывая пальцы Хосока, — если бы ты меня спросил, я бы испугался, убежал бы и жалел бы об этом всю свою жизнь. Ладно. Спрашивай.       — М? — глаза округляются.       — Спрашивай, хотел ли я того, чтобы ты меня поцеловал.       — Юнги… такой ты замечательный, — Хосок смеется, приближаясь, — ты хотел, чтобы я тебя поцеловал?       — Да. Очень, — отрывает сухо, — спрашивай дальше.       — М? Что еще спрашивать? — теряется.       — Хочу ли я, чтобы ты меня сейчас поцеловал еще раз, — отводит глаза, прикусывая улыбку.       — Мин Юнги, — почти застенчиво смеется, глядя на смущенного парня перед собой, — ты хочешь, чтобы я сейчас тебя поцеловал?       — Очень. А ты?       — Больше всего на свете.       Улыбка прикасается к улыбке, и Хосок накрывает губы Юнги, обнимая его за шею.

***

      — Как ты это принял? Когда это случилось?       Обнаружено некое открытие: оказывается, Хосоку по каким-то причинам слишком трудно не касаться Мин Юнги. Он читал в какой-то книжке, что любить — значит, хотеть касаться; к любви, как ему кажется, он никогда вплотную не приближался, но желание ощущать физически присутствие Мин Юнги вдруг открыло новые горизонты в собственной чувственности.       Он и раньше со своими бывшими любил обниматься, целоваться и всякое такое, но как оказалось, есть большая разница между касанием к кому угодно и касанием к тому самому. Даже все самые классные поцелуи с бывшими и рядом не стоят с моментами, когда его пальцы просто касаются пальцев Мин Юнги.       Дождь суетливо стучится в окно квартиры Хосока, будто бы умоляя запустить его внутрь и переждать такую отвратительную погоду, сопровождающуюся осенней слякотью и бунтом грязи и мусора, но Хосок прислушивается не к нему, а к ускоренному сердцебиению Мин Юнги под несколькими слоями одежды, кожей и ребрами. Он склоняется над решающим примеры парнем, прижимаясь к его спине ухом, обвивает его торс руками. В физике он лузер, но одну задачку решить он может: Дано: Сердце Мин Юнги; Количество ударов в минуту. Найти: Причина учащенного сердцебиения.             Решение Формула скорости биения сердца (S) = расстояние между телами (H) умножить на продолжительность прикосновения Чон Хосока (Y) S = H*Y Или, говоря человеческим языком:       Сердце Мин Юнги бьется быстрее, когда Чон Хосок рядышком: доказано научно, теоретически и на практике.       — Это так важно? — Юнги продолжает решать матрицы для матана.       — Все, что касается тебя, важно, — хихикает Хосок, — я тоже тебя касаюсь прямо сейчас, кстати, — продолжает смеяться, — Но сейчас не обо мне. Мне просто интересно. Как это у тебя прошло. У всех же по-разному. Но если не хочешь говорить — не говори. Я просто спросил. Но мне если что важно это. Потому что это твоя история. Я могу подождать того момента, когда тебе покажется, что ты готов поделиться этой историей со мной.       Юнги, откладывая ручку, поворачивается на стуле с колесиками лицом к Хосоку, перехватывая его пальцы, вглядывается в его медовое лицо с блестящими глазами и замершей на мгновение улыбкой бархатных губ, на которые парень только что нанес бальзам. Юнги слегка сутулится, будто бы раздумывая над тем, какие слова лучше сказать; возможно, у Хосока уже есть некоторые теории того, как это произошло — он далеко не из прогрессивной семьи, из неблагополучного района, а одного несчастного парня из его школы за его предпочтения в прямом смысле отправили со школьной скамьи в больницу, а оттуда на домашнее обучение.       — Это правда у всех по-разному происходит, да? — замечает Юнги сухо, — я… я принял это нормально.       — М? — пересаживается на пол, но рук не расцепляет, — не сражался со своими внутренними демонами? Не пытался отрицать? Не компенсировал это токсичностью и чрезмерной агрессивностью? Не бил всем морды налево и направо? Не прятался? Не ненавидел себя?       — Хо… — улыбается, — нет. Я, наверное, по жизни такой человек. Мы же недавно на философии проходили стоицизм. Как скала принимать все испытания — вот и я такой. Жизнь мне всякое подкидывает, а я думаю: «Ну ничего. И с этим я справлюсь. Так уж и быть». Я не думаю о том, как и почему это произошло — я думаю, как мне сделать так, чтобы мне со всеми этими вводными данными все равно было комфортно жить. Точно, — подмечает Юнги, — как задачка по физике. Заданные условия — Мин Юнги, район, где все живут по понятиям и нетрадиционная сексуальная ориентация. Моей задачей никогда не было исправить вводные данные. Моей задачей всегда было сложить все обстоятельства так, чтобы я сильно не загонялся. Вот… так и вышло.       — Чем больше я тебя узнаю, тем больше начинаю восхищаться тобой, — смущенно усмехается, опуская взгляд, — а может быть, ты фаталист, а? — подается вперед, привставая, укладывая руки на колени парня, — если веришь в судьбу, значит, принимаешь ее любой — значит, так небеса решили. И уже не сражаешься с демонами?..       — Все-таки… мне хочется верить, что я сам управляю своей жизнью, — наклоняется ниже.       Юнги застывает рядом с Хосоком, выдыхая и ощущая, как щекотящие лепестки снова закручиваются внутри него в маленьком танце. Вот так вот гопник с района в душе своей вдруг захотел верить в маленькое волшебство. Он, в общем-то, никогда и не хотел выдавать себя за другого — просто жизнь так складывалась, что иначе и никак: вот он и натягивал спортивки и старые кросы, а потом шагал на борьбу, и иногда мутузил во дворах слишком борзых ослов. Одежда и его внешний вид ничего не значат: это внешняя оболочка, чтобы защитить то, что внутри. Всего лишь камуфляж.       И лишь немногим удалось заглянуть чуть глубже — увидеть его и узнать детали его души, а не навешать ярлыки, которые сразу возникают в голове, стоит Юнги показаться. Юнги всегда казалось, что посторонним будет трудно понять его, раскрыть, но Хосок прошел дальше внешней оболочки будто без лишних усилий.       — Что если сама судьба сделала так, что в тот день все места в аудитории были заняты, но только не твое? — Хосок подается чуть выше, к губам, вмешиваясь в размышления Юнги, — ты заметил, что в следующие дни посещаемость резко упала?       — Просто препод на той паре обещал за прогул завалить на сессии, — смеется, покачивает головой.       — Нет, подожди, не порти мою потрясающую романтическую концепцию о том, что мы предназначены друг другу судьбой! — быстро целует губы, усмехаясь, а потом повисая на его шее, — то есть ты в один момент понял, что ты по парням и… тебе было нормально?       — Что-то вроде того, — соглашается, — ударом для меня это точно не было. Мне кажется, жизнь мне к этому давно начала подготавливать.       — А когда ты понял?       — В мужской раздевалке после физры, — прикусывая губу, опускает голову, — Ким Ванхо. Старше меня на год. Девчонки за ним так и бегали — я почти уже тоже пристроился с ними к забегу, хотя почти точно был уверен в том, что он мне втащит. А потом оказалось, что он полный придурок. Его исключили из школы, откуда он сразу переехал в тюрьму. Хранение и распространение.       — Не успел поцеловаться с ним, а? — смеется Хосок, — жаль, мог бы хвастаться, что крутил с криминальными личностями! — застывает рядышком, — про меня так, к сожалению, не скажешь. Мой криминал в том, что я однажды слишком много удобрения засыпал Клаусу, и он сдох. Клаус — не человек, если что. Фикус.       — Хо, — Юнги притягивает его к себе, — я не так много парней целовал.       — Да ладно! — садится к нему на колени, легонечко шлепая по груди, — сколько? Давай колись!       — Один. Включая тебя.       Хосок почти раскрывает рот от удивления, и Юнги уже почти готовится к расспросам по типу: «А почему! А как же так? Почему так вышло?».       Ну… вышло так, что почему-то никогда ни с кем не получалось; на районе и в школе это почти невозможно — все друг друга знают, а подавать какие-то сигналы другим он тогда еще не научился и не знал, что так можно; может, и можно было бы как-то найти варианты, но… наверное, Юнги просто никогда не считал себя достаточно привлекательным для настоящих романтических отношений, да и неловко до жути все это было. Неловко не потому что гей, который может огрести за неправильный взгляд, а потом получить разрушенную жизнь в случае, если бы он доверился не тому — неловко, потому что в принципе, когда что-то делаешь впервые, не будешь себя классно чувствовать.        Но Хосок не обрушает на него помпезную речь — только мягко-мягко обнимает, потом снова быстро целуя в губы.       — Это тоже хорошо, — улыбается, кивая, — количество партнеров для меня ничего не значит. То есть… Я тебе сейчас объясню, чтобы ты понял, что я пытаюсь тебе сказать, хорошо? Если тебе важно количество партнеров, я готов обсудить — у меня их было… ну… несколько. Просто я думаю… Юн-ни, — гладит по волосам, — да у меня тоже в школе такое было… мол — тебе уже целых 16 лет, а ты еще ни с кем не целовался и не встречался! Как же так! Лошара! Лузер! И так ужасно на душе становится: ну что со мной не так? Почему все это мимо меня? Но… всему свое время, ведь да? Важен только твой личный опыт и твой комфорт — на остальных наплевать. Тебя это беспокоит?       — Раньше немного. Теперь нет, — осторожно гладит по торсу, — Хосок! — выдыхая, он приподнимается на стуле, обхватывая парня и прислоняясь к его груди лицом, чувствуя, как мягкие руки парня обнимают его за шею, — я вообще в принципе ни с кем вот так не разговаривал — что я чувствую, что я переживаю, какой опыт у меня был… говорю — я же стоик: ну было и прошло. Абсолютно нормально!.. А тут, оказывается…       — М?..       — Это невероятно, когда тебя слушают, — замирает у груди, — это я сейчас себя красиво стоиком начал называть. Раньше думал, что я похуист просто.       Хосок не удерживается, начинает хохотать, и Юнги быстро подхватывает его смех, потом поднимаясь со стула, удерживая парня на себе. Хосок обхватывает его шею руками, приподнимая ноги, чтобы зацепиться ими за торс, но почти сразу потом чувствует, как Юнги аккуратно опускает его на кровать, замирает над лицом.       Интересно, придумали какое-то понятие, когда кажется, что время буквально останавливается? Хосок такого термина не знает, поэтому просто про себя называет это «Мин Юнги показывает мне, что такое чувствовать по-настоящему» моментами.       Юнги с нежностью проводит пальцем по его щеке, застывает у губы; рукам и правда становится теплее — в руках у него по каким-то невероятным и мистическим причинам притаилось настоящее солнышко с мягкой улыбкой губ, к которым всегда хочется притянуться, и с блеском в глазах, которые хочется разгадывать; Хосок тоже сначала казался не таким, каким оказался на самом деле. Такой яркий, громкий… может, показушник и выпендрежник просто? Или любитель внимания?       Сначала Юнги казалось, что он определенно точно знает, что из себя представляет Хосок — открытая книга, в которой шум, железобетонные убеждения, зацикленность на себе, поэтому где-то в душе Юнги оставлял возможность того, что он только на поверхности такой невероятный и добрый со всеми: а если заглянуть дальше, то что там? Это же чужой человек, пришедший из мира, в котором Юнги никогда не бывал. Открытие других людей всегда как исследование новых вселенных, для которых еще не прописаны правила: слишком легко ошибиться или представить человека таким, каким он на самом деле не является; вообразить его в лучшем свете, а потом верить, что этот незнакомец и есть тот идеальный человек, которого ты когда-то придумал. Так вдруг у него внутри там нарциссизм, мания контролировать, неумение слушать других?       …Но все это длилось только пару первых часов. Потом все резко изменилось.       Ведь если ожидаешь, что кто-то разглядит тебя за внешней оболочкой, то справедливо будет и самому зайти чуточку дальше и начать видеть людей, а не свое впечатление о них.       …И потом он увидел, что Чон Хосок выбирает яркие ногти не потому что хочет выделяться из серой массы и выразить таким образом свою позицию, а потому что ему это действительно приносит удовольствие и радость, которая мелькает у него в теплых глазах; увидел, как он подкармливает бездомных животных — не для соцсетей и не для общественного одобрения, а потому что сердце его разбивается на тысячи мелких кусочков и лучше он не поест и отдаст последнюю булку дворняге; заметил, как он тихонечко помогает однокурсникам и не кичится этим — просто берет и делает. Тогда, в первые дни учебы, он почти случайно подслушал его разговор с Тэхёном и в нем действительно услышал, что Чон Хосок соткан из солнечных лучей, а не из искусственного света энергосберегающих ламп.       Дьявол в деталях. Человек тоже скрывается в маленьких кусочках того, что не коррелирует с представлением других о нем.       И все кусочки, из которых состоит Чон Хосок, по каким-то причинам солнечные и невероятные.       — Хоби, — ведет пальцами по губам Юнги, — можно я тебя поцелую?       Он усмехается, и в темной комнате, падающей в осеннюю вечернюю дымку, становится светлее:       — Опираясь на принципы активного согласия, с радостью готов ответить тебе «да», — опускает Хосок поцелуй на щеку, — «да», — на линию челюсти, — и «да», — в уголок губы, — целуй, пожалуйста.

***

      Они даже не успевают зайти в аудиторию — телефон Хосока уже отвибрировал ему всю задницу в заднем кармане джинс от сообщений, которые посыпались в чатах и переписках.

      «Этот тип, который пиздит других гопников за гаражами?

И ХОСОК? Кто кого заставил, ОТВЕЧАЙТЕ»

«Даже если вы и не хотели никогда вмазать этому геюге, то теперь все равно не получится — этот цербер сожрет, если кто-то не так посмотрит на него АХХАХААХ»

«Мина свои пацаны

теперь на район не пустят

аахаххахах»

      «ЭТОТ ГОПНИК? И Чон Хосок? Тот самый, Что Голубее Неба?»       …С небом он действительно может посоревноваться в умении быть великолепным, но такое внимание к их личностям все равно… странное? Разве этим можно кого-то удивить в такое время? Но все не так плохо: именно хейтерских гомофобных комментов не так много, они почти теряются в сообщениях с удивлениями, поздравлениями и еще почему-то просьбами скинуть домашку и объявлениями о продаже плойки.       Все-таки у человечества есть шанс!       Пока Хосок, корчась, смахивает все уведомления из чатов, Юнги уверенно держит его за руку, но выглядит не совсем по-стоически — скорее, с налетом тихой паники и флера ахуя, который появился от буквально вытаращенных на них взглядов. Наверняка, многие, как и Хосок сначала, думали, что Юнги разукрасит ему морду кулаками, а не поцелуями, оттого всеобщее удивление превратилось в общественный резонанс масштаба универа, который сразу же полился во всякие Сплетни Национального или Подслушано в Универе.       — Юн-ни? — тихо-тихо шепчет, — если хочешь… мы можем… и… не афишировать…отношения… ну… мне будет нормально!       — А мне нет, — уверенно продолжает шагать, — я же похуист, помнишь? Мне на них все равно. Но я не хочу… прятаться.       — Нет, не похуист, — приближается, быстро целуя в щеку — и пусть все видят, — ты просто стоик. Мой самый сильный стоик, Юн-ни!       Стоик покрывается румянцем смущения, но гордо поднимает подбородок: люди становятся героями, когда преодолевают тяжелые трудности на жизненном пути; он становится самим собой, позволяя себе не прятаться.

***      

      Друзьям Юнги тоже скоро расскажет — они, конечно, придурки, но понять должны будут. Они, наверное, и не догадываются даже — интересно будет посмотреть на лицо Намджуна… Да, с друзьями он разберется. Рано или поздно. Если не примут его — ничего страшного. То есть, конечно, будет больно, что дружбу придется закончить, но если они не смогут принять такого его, если не смогут принять то, что теперь он с Хосоком, то зачем продолжать общение?..       …Но родители…       Юнги почти трясет, когда он стоит на пороге квартиры взволнованного таким поздним звонком Хосока. Волосы его неряшливо торчат во все стороны, и он с трудом щурится, держась о стену. Часы на стене бьют второй час ночи, и Чон сжимает губы, всматриваясь в бледное лицо напротив — он пока не приближается, дает время; видит, что Юнги совсем нехорошо и лишние вопросы ему сейчас ни к чему.       — Чем я могу тебе помочь сейчас? — Хосок задает вопрос тихо, потом снова прижимает губы…       …Видит, как трясутся кулаки Юнги, как показываются вены на его лбу, с какой силой он сжимает губы, чтобы не сказать лишнего грубого слова, которое он с охотой бы сейчас выплюнул.       — Мне… нужно… сделать… домашку, — он с трудом сглатывает, стыдливо поднимая глаза, — можно я… посижу… у тебя в комнате? И… допишу примеры?       Хосок быстро кивает, открывая двери в темную гостиную — он знает, что это не истинная причина такого поведения Юнги, как знает и то, что лучше сейчас ему побыть в одиночестве: Юнги выпустил слово «одному», но Хосок четко его услышал. Иногда одного человека становится слишком много: однажды Хосоку уже приходилось бывать в таком положении — больше не хочется; с Юнги не хочется совершать прежних ошибок.       Когда двери за Юнги закрываются, он тяжело выдыхает и валится на стул, медленно доставая из своего рюкзака тетради и учебники, но даже не включает свет: тело становится неподъемным, ребра мешают дышать; удары сердца все равно что удары молотком — гвозди презрения, разочарования и пустоты приколачивают надежду к позвонку.       Глупо было надеяться, что годами страдающие от алкоголизма родители вдруг в мгновение излечатся; почему говорят, что не стоит бояться мечтать? Он ведь мечтал, что родители станут нормальными — мечтал с детства. Разве эта мечта исполнима? Они умерли уже давно — спирт их убил, но все еще поддерживает их существование.       Ему больно не потому что его подвели родители; больно потому что он поверил в то, чему не суждено сбыться. Теперь нужно прийти к мысли, что все эти годы он верил зря.       Зря верил, что у него будут праздники и подарки, как у всех; зря верил, что однажды мама приготовит ему завтрак перед школой или подготовит одежду; зря верил, что отец будет учить его ездить на машине — как все отцы. Зря верил о совместных выходных, зря мечтал, что его поздравят с поступлением в престижный ВУЗ, зря верил, что с ними можно будет хотя бы поговорить…       У него была любовь внутри, но отдать ее было некому.       Да. История обычная и вполне нормальная: у гоповатого парня с района пьющие родители — этим никого не удивить. История обыденная, подходящая ему и его жизни и не стоит удивляться этим заданным обстоятельствам. Стоит в его манере подумать, как теперь ему продолжать с этим жить — стоит взять себя в руки и расставить на места мысли, но больно — даже ему больно и оттого руки становятся неподъемными. Болит не так, как на тренировках по борьбе — тут хуже. Физическая боль после занятий обычно проходит. Эта боль — нет.       Он привык, что за спиной его называют не самыми приятными словами; он привык не получать тепла; привык к тому, что все сам молча это переживает, но иногда всем чувствам требуется выход.       За спиной появляется вдруг мягкое прикосновение, скользящее от одного плеча к другому; легкая рука Хосока ставит перед ним чашку с горячим чаем — даже чашки у этого парня лучшие на свете — в виде жирафа на ножках. Юнги сухо усмехается, глядя на кружку, потом вдруг замечает, что открытая тетрадь покрылась мокрыми бугорками от его слез.       — Чай с ромашкой, — тихо-тихо шепчет Хосок над самым ухом, вторая рука задерживается у плеча, — успокаивает.       Хосок вдруг отдаляется, но Юнги вовремя перехватывает его руку.       Да, многие вещи он переносит стоически, но иногда ему хочется побыть и обычным смертным.       Он утягивает руку Хосока к себе, укладывает ее на свою щеку и льнет к парню, прикрывая глаза — горячие слезинки продолжают бежать по щекам, и он громко втягивает ртом воздух и шмыгает носом.       — Не уходи, пожалуйста, — сглатывает, не открывая глаза.       — Не уйду, — притягивается ближе, обнимая одной рукой.       — Я…не могу. Устал, — каждое слово из себя он вырывает с трудом.       — Ты человек и ты чувствуешь чувства — наше клеймо Homo sapiens, от которого никуда не деться, — улыбается мягко, склоняя голову, — так что не сопротивляйся сейчас и чувствуй. Пусть все выйдет сейчас, хорошо?       — Но я не хочу, — открывает глаза Юнги, выдыхая, — я не хочу всего этого чувствовать.       — Я знаю, — кивает быстро Хосок, — я тоже многие чувства не хотел бы через себя пропускать, но вариантов… не особо много. Юн-ни, — перехватывает обе руки, — тебе сейчас не обязательно думать о том, как сложить свою дальнейшую жизнь, чтобы тебе было лучше. Прямо сейчас ты можешь позволить себе перестать быть стоиком. На секундочку. Я даже не скажу никому — будет наш секрет, — улыбается мягко, — ты… смог бы довериться мне? Просто тебе нужно все это сейчас… прожить?       Сжимая губы, он быстро кивает и крепче перехватывает пальцы Хосока.       — Секундочки мне не хватит, — сглатывает, — ты ведь не уйдешь сейчас?       — Нет, конечно, — покачивает головой слабо, — буду рядом.       — Да… — кивает, — будь, пожалуйста, рядом.       Мамы рядом не было, когда он разбил коленку во дворе и горько плакал и звал ее. Мама не приходила за ним в детский сад — это делали соседи; другие дети с радостью бежали к своим родителям, он уныло шагал к отходящей от запоя соседке, пока мать лежала в отключке. Папы не было рядом, когда парень из соседнего двора украл у него единственную игрушку. Папа не катал его на плечах и не играл с ним. Родителей не было в школе, когда он впервые выступал на сцене на концерте в честь дня семьи — больше он никогда и ни с чем не выступал: для чего? Бабушек и дедушек тоже не было рядом, когда родители за стенкой устраивали очередную пьянку с такими же соседями-алкашами, а он от страха забивался под стол и сидел там часами.       Никого из них не было рядом.       Юнги, лежа на кровати, утыкается в плечо Хосока и продолжает тихо плакать — не подозревал даже, что внутри у него столько слез; Чон мягко гладит его по волосам, по плечу, по торсу, изредка что-то шепчет и подает новую бумажную салфетку, чтобы вытереть с щек слезы и высморкаться. Хосок не требует от него рассказа о том, почему он плачет, не задает вопросов, не дает советы — не догадывается даже, что в эту самую секунду Юнги хоронит своих еще живых родителей и навсегда с ними расстается.       Хосок просто рядом.       И Юнги, осознавая это, вдруг тянется с объятиями к нему и крепко прижимается, укладывая мокрое лицо ему на шею.       Любовь внутри него никуда не делась. Только, кажется, нашлось место, куда ее можно выпустить.

***

      Рука в руке Хосока — уже достаточно привычное дело, только новые вводные данные почти начинают разрушать уже рабочую систему координат, где своих чувств можно не бояться, а самого себя не держать на привязи устоявшихся стандартов.       В гараже, где Юнги так часто помогал своим друзьям, вдруг начинает чувствоваться напряжение, в которой щелкают молнии. Не совсем понятно: сейчас либо столик между ними будет перевернут и начнется кровавое побоище за очищение священного пацанского места, либо случится криминальная поножовщина за преданное доверие и разрушение многолетней дружбы. Юнги не то, чтоб успел подготовить своих друзей, только мягко намекнул, что он, наконец, готов рассказать кое-что важное о себе.       Сидящий напротив Намджун с округленными глазами, внутри которых затаилось лаконичное «пиздец!», Сокджин рядышком с вздернутыми бровями и витающим над его головой «нахуй!» и опустивший плечи Чонгук, раскрывший губы в немом «блять?».       Пиздец, нахуй, блять!       «Кое-что важное» — это же что-то из разряда: «пацаны, я наконец-то новые аирмаксы купил!», а тут оказывается их дружбан с детства, их кореш, с которым никогда не страшно пойти махаться руками, их кент, который на борьбе укладывает всех налево и направо, по парням. Не только по парням — теперь и с парнем, который на их районе, наверное, не продержался бы и часа: разноцветный свитер, ногти крашенные… неужели Юнги реально повелся на такого разноцветного?..       — И как давно ты… — Намджун, важно скрещивая руки, чуть подается на диване назад, — типа… такой?       — Ну… с ориентацией рождаются. Давно ты гетеро, Нам? — спокойно проговаривает Юнги, выпрямляя осанку — Хосок рядом наоборот горбится, глотая комки смущения и страха: не думал он, что когда-нибудь в жизни ему и впрямь придется развивать дипломатические отношения с гоповатого вида парнями, а не убегать от них, сверкая пятками.       И Хосок знает, что и Юнги, наверняка, сейчас не по себе, наверняка, ему многим хуже: это же его самые близкие друзья!       …Только он этого не показывает. Хосок чувствует это по его вспотевшей ладошке в своей руке.       — Че-та я не понял, — Чонгук, почесывая затылок, приподнимается на диване, — ты и… этот… — кивает на Хосока, — вы типа…       — А я догадывался, — Сокджин пересаживается на край дивана.       — Че это, догадывался? — Чонгук садится на подлокотник дивана.       — Он буквально никогда в жизни не мутил с девчонками и даже не рассказывал нам ничего. Помнишь я рассказывал про ту… ну с большими… так Юнги даже и ухом не повел! — Сокджин разводит руками, — а когда Намджун порнуху на телефон скачал…       — Слушай, это, бля, только между нами было! — Намджун несильно ударяет Сокджина по предплечью, быстро бросая взгляд на Хосока и обратно, — че ты треплешь, а?       — Качал! И мы смотрели! А он — нет! Пошел карбюратор проверять! Да кто карбюратор идет проверять, когда там такие…       — Подождите! — громко перебивает Чонгук, выставляя руки перед собой, — так ты, Юнги, типа этот…       — Да. Гей, — кивает он, — если вы не сможете принять это, то тогда я пришел попрощаться.       — Че, друзей меняешь на какого-то… — начинает Чонгук, вздергивая бровь.       — Променять друзей на парня? Нет, — проговаривает Юнги серьезно, перебивая, — но если друзья не смогут принять меня таким, какой я есть, значит, это не дружба. Значит, вы дружите не со мной, а… с вашим представлением обо мне. А я не хочу больше соответствовать чьим-то представлениям. Я решил быть собой. И нам всем легче будет, если… в том случае, если окажется, что я больше не вписываюсь в ваш мир. Будет легче, если мы просто разойдемся. С миром. Вот и все.       «Чем больше я тебя узнаю, Юнги, тем больше восхищаюсь» — эта фраза вновь и вновь появляется в головах и Хосока и Юнги. У Хосока — потому что это правда. У Юнги — потому что эта фраза теперь для него своеобразный ориентир, который помогает ему делать следующие шаги.       Юнги слегка поворачивает голову к Хосоку — тот быстро перехватывает его взгляд и в глазах снова сияют эти вышитые звездами слова. «Я тобой восхищаюсь» — это не вопрос похвалы, которую, как оказалось, Юнги всегда хотелось получить; это открывшееся знание того, что он действительно может стать хорошим и сильным человеком, который в других людях может вызывать удивительные чувства, а не желание убежать, боясь за сохранность своих костей и телефона в кармане.       — Возможно… вам понадобится время… — вдруг подает голос Хосок, и голос его неожиданно слабый и встревоженный, — то есть… это ведь не вопрос о том, любите ли вы пиццу с ананасами или нет, тут сложнее во всех смыслах. И ему, и вам. Это вопрос… весомой части его жизни, — Хосок выдыхает, сглатывает, — и, может, он вам этого никогда и не покажет, но я знаю, что вы важны для него. Дружба это всегда очень важно… и в такие моменты без поддержки никак. И я думаю, это нормально, если вам потребуется какое-то время, чтобы все переварить и понять, как вы действительно к этому относитесь, но… можно и немножко ускорить этот процесс.       Руки его неожиданно потрясываются, когда Хосок раскрывает свой рюкзак и достает оттуда бутылки соджу; он будто и сам проживает свой каминг-аут во второй раз, но сейчас почему-то даже труднее, пусть вопрос лишь косвенно касается его. Он-то был уверен в том, что и родители, и друзья его поддержат, а у Юнги под ногами нет твердой почвы — только вязкая субстанция, которая может отреагировать самым разным способом плюс рука Хосока, которая в случае чего всегда готова потянуть наверх — да только вот не всегда сил одного человека может оказаться достаточно. Поддержка партнера — это хорошо, но не в одном только партнере сила человека — в его друзьях тоже.       Хосок действует наугад — он не предупреждал Юнги о таком хитром алкогольном маневре; может быть сейчас самый крупный из них, тот, что слева, из бутылок соджу сделает розочку и вручит им вдвоем по букету в печень? Может быть, тот, что посередине сейчас перевернет стол и набросится на них с кулаками и заявит, что с педиками никогда в жизни не разделит выпивку? А тот, что справа? Вдруг он сейчас перелетит через стол и начнет превращать его лицо в месиво, потому что помог Юнги ступить на кривую дорожку?       Но если ожидаешь, что кто-то разглядит тебя за внешней оболочкой, то справедливо будет и самому зайти чуточку дальше и начать видеть людей, а не свое впечатление о них.       — Я принесу стопки, — сухо проговаривает Намджун, вставая, — думаю… многое нужно… обговорить?       — У нас в офисе есть чипсы и… еще немного еды. И еще пиво! — Чонгук поднимается с дивана, — без пива я тут реально никак, бля…       — А я просто подожду, когда они все принесут, — Сокджин, смеясь, остается сидеть на диване, а потом скрещивает руки, — Юнги, не ссы, — добавляет парень, — я ж говорю: я догадывался. Все окей. Мне вообще все равно. И всем на свете должно быть все равно, кто с кем и как. Да? Но этим двоим потребуется больше времени. Еще один кент в нашу компанию, да? — смеется Сокджин, глядя на Хосока, — научим тебя ломать носы. Тоже не ссы.       — Можно обойтись без физических увечий? — хохочет Хосок, поудобнее располагаясь на стуле.       — Нет. Если замутил с гопником — придется вступить в его мир, — шутит.       — Хорошо. Тогда согласен, если такова цена, — кивает, — я и вас подомну под себя, поняли? Научусь махаться и все! Всем кранты! — сжимает кулаки, имитируя удары, — только… — делает паузу, — я правда надеюсь, что этот мир примет… меня. Я тут… чужой?       — Конечно, чужой. Для нас, — пожимает плечом Сокджин, — но уже не для Юнги — наконец-то этот педик не будет вечно одинокой унылой какашкой, — смеется, — так что все будет хорошо. Крыша у тебя будет, — подмигивает Сокджин.       Почти вдохновленно Хосок переглядывается с Юнги.       «Я тобой восхищаюсь» — безмолвно проговаривает он.

***

      — Юн-ни… — шепчет на ухо, — меня сейчас очень страшно вырвет… — прикрывает рот.       Операция по сближению шла достаточно хорошо до тех пор, пока нетерпимость к алкоголю не начала о себе заявлять; чтобы стать «своим» Хосоку пришлось пить наравне, однако, это был опрометчивый поступок, который теперь сулит подмоченную репутацию и потерю уважения среди членов его будущей «крыши» — если его вырвет прямо при парнях, которые только-только начали оттаивать и приходить к выводу, что он не «петушара», можно будет ознаменовать этот вечер, как момент, когда Он Совершил Большую Ошибку.       — Понял, — кивает Юнги, быстро вставая.       — Че, вы куда? — Намджун хмурится, наливая себе новую стопку.       — Мне уже хватит, пацаны, — проговаривает Юнги быстро, хватая притихшего Хосока за руку, — перепил. Сейчас отрублюсь. Хосок… ты иди пока, — мягко проговаривает, — я… хочу с ними… поговорить один. Подождешь у входа?       Хосок быстро кивает, на прощание кивая головой парням и мысленно благодаря Юнги за возможность поскорее вырваться наружу — иначе наружу вырвалось бы кое-что другое и прямо здесь, в гараже; внутри него происходят страшные вещи, которым не терпится заявить о себе: так и происходит, как только ворота гаража за ним закрываются, и он резко скручивается у кустов, упираясь руками в колени.       Слезы подбегают к глазам, когда его выворачивает еще раз, и он взвывает к Богам, чтобы те это прекратили — он в обмен, конечно, обещает, что он Больше Никогда Не Будет Пить.       Мир крутится каруселью, когда теплая рука оказывается у него на плече, ободряюще похлопывая.       — Все ведь хорошо прошло, да? — выдыхает Хосок, икая.       — Кажется, да, — Юнги притягивается ниже, — кажется, начали разглядывать в тебе что-то. Только Чонгук все еще с подозрением смотрит. Думаю, если бы не было Сокджина и Намджуна, он бы послал нас нахуй. Но ему правда нужно время. Хоба. Ты что ли правда так напился уже?       Тяжело кивает головой, все еще стоя у кустов — следующая схватка с содержимым может вот-вот начаться:       — Я пьяный, — качает головой, — очень.       — Зачем же ты столько пил? — склоняется ниже Юнги, — мы обычно столько пьем, чтобы разогнаться…       — Чтобы разогнаться! Какой… кошмар!.. — его снова тошнит, и потом он выпрямляется, глубоко дыша.       Юнги, смеясь, подхватывает его за талию, начиная медленно шагать к дому, и Хосок слабо опускает руку ему на плечо, прикрывая глаза; ноги его совсем не слушаются, тело вяло опускается ниже и как будто бы совсем не собирается двигаться.       — Нет, правда, — Юнги тихо улыбается, — ты зачем тогда столько пил?       — Чтобы… — пытается уложить голову на плечо парня, но из-за движения это не особо получается, — чтобы твои пацаны не подумали, что я пусси.       Юнги беззвучно смеется, прикрывая глаза:       — Они и так подумали, что ты пусси. Ни к чему эти жертвы.       — Ну нет… — надувает губы, возмущается недовольно, почти по-детски, — скажи, что они так не подумали. Или скажи, что они подумали, что я хотя бы классный и крутой пусси.       — Ладно, — приостанавливается, — они подумали, что ты классный и крутой.       — …Но пусси. Я понял. Ты мне врешь! — выдыхает, прикрывая пьяные глаза, — вот так бессовестно! Прямо в лицо.       Юнги опускает мягкий-мягкий поцелуй в висок, и это опьяняет Хосока еще больше — все тело превращается в кашеобразное месиво нежности, которую парень закидывает на Юнги вместе со своим объятием вокруг шеи.       — Ладно. Можешь продолжать врать дальше. Только еще раз поцелуй вот так же, — он прикрывает рот, — только не в губы. Сначала зубы почищу, а потом…       Вдвоем они идут по темной неосвещенной улице, чуть слышно хохоча; Хосок ни за что бы в своей жизни не решился бы идти в таком месте и в такое время — пустынная дорога на отдалении среди других гаражей и автомастерских… если бы пошел здесь, то только с каким-нибудь холодным оружием, которым, он, впрочем, скорее всего, не смог бы воспользоваться — хотя, если условно начать считать Юнги холодным оружием…       А Юнги только тихо улыбается: он уже лет десять этой дорогой ходит — и никогда в этом месте не был счастливее, чем сейчас.

***

      Хосок вяло и устало шлепает из ванной уже в пижаме; глаза его почти закрыты и он буквально идет наугад, лишь неявно видя в своих плывущих глазах силуэт ожидающего его на кровати Юнги. Он сразу откладывает телефон, когда видит приближающегося Хосока и неосознанно улыбается, любуясь им.       — Мин Юнги, — Хосок слегка покачивается, стоя над парнем, — я через пять минут вырублюсь. Можешь засекать, — с трудом проговаривает он, указывая пальцем на свое запястье, где еще недавно были часы, — но за эти пять минут я хочу успеть кое-что сделать. Помня принципы активного согласия, я бы хотел спросить, можешь ли ты мне это позволить сделать.       — И ты не скажешь мне, что ты хочешь сделать? — Юнги смеется, подкладывая руки под голову.       Молча качает головой, потом добавляя:       — То, что мне давно хотелось сделать, но мне всегда было неловко об этом сказать.       — Тебе и неловко? — усмехается, — хорошо, Хоб. Я тебе доверяю. Делай.       …И то, с какой легкостью он произносит эти слова; он всегда хотел доверять этому человеку, но сейчас чувствует, что не просто хочет этого, но и делает. Может, он ослеплен своими чувствами, может, эмоции берут верх, но он почему-то знает, что Хосок никогда не сделает ничего непозволительного или того, к чему он еще не готов. Они уже разговаривали об этом — и Юнги уже сказал Хосоку, что ему еще нужно время; и Юнги знает, что Хосок никогда не нарушит его просьбу подождать.       Парень, наконец, залазит на кровать и садится на Юнги сверху, устраивается на его бедрах, а потом упирается руками ему в грудь и нежно склоняется к губам, пальцами потом лаская кожу на шее. Юнги чувствует вкус зубной пасты и сладкого бальзама для губ, тянется за поцелуем, чуть привставая, и теплое чувство закручивается у него в груди; он не думает о том, что может сейчас произойти что-то не то — он верит Хосоку.       Хосок слегка приподнимает его, а потом стаскивает футболку. Это чувство оголения лопается крошечными мурашками и салютами по всему телу — совсем скоро там появляются и губы Хосока, которые успокаивают эти поднявшиеся волны на теле. Это скорее нежные прикосновения губами, чем поцелуи, подготавливающие к чему-то другому. Это и есть цель Хосока, а не путь, по которому он добирается до возбуждения. Нет… это совсем другое: это не попытки уломать Юнги на секс, это нежность в чистом виде — это чувства, которых уже достаточно для того, чтобы почувствовать себя особенным.       Хосок целует недолго, потом разгибаясь и потягиваясь за одеялом позади него. Накрывая их вдвоем, Хосок буквально утыкается лицом в грудь Юнги, замирая так на несколько мгновений — возможно, это то самое, о чем ему было неловко просить; Юнги даже немного посмеивается, а потом помогает Хосоку улечься на его груди, поддерживая его рукой, обнимая. Совсем скоро Хосок и правда засыпает, и Юнги даже немного боится, что разбудит его своим быстрым биением сердца. Он притихает, глядя на его погрузившееся в сон лицо, потом мягко проходится по волосам пальцами.       — Чем больше я тебя узнаю, — шепчет он в темноте, — тем больше я в тебя влюбляюсь.

***

      — Подожди…       Хосок под одеялом только что прижимался к Юнги, зарываясь носом в его вкусную шею, потом кое-что вдруг понял.       — Подожди, Юн-ни. Это ведь получается, что я первый парень, который тебя вот так лялькает? Хи-хи! — снова притягивается обратно.       — Первый в принципе, — сжимается в маленький комочек, прикрывая глаза.       На улице светло от первого снега, который в этом году выпал слишком рано. А еще они вдвоем, сговорившись, решили пойти на криминал и прогулять сегодняшние пары. Точнее, пролежать их вместе; причины нашлись сразу: Юнги как будто бы не очень хорошо себя чувствует (хотя это не так, ему просто не хотелось вставать), и Хосоку так совсем не хотелось выходить в такие холода на улицу, да и вообще там только одна пара… ехать в универ ради занудной лекции у препода, который своей монотонной речью усыпляет?..       — Это ответственно! — смеется в шею Хосок, держа руку на талии, — как это ощущается?       — Иногда странно.       Это почти ударяет Хосока, и он отчего-то тянет свою руку к себе, как будто бы отдаляясь: нарушить личные границы человека, даже случайно, для него все равно, что совершить административное правонарушение и быть пойманным на месте.       — Но я не сказал, что мне не нравится, — Юнги переворачивается лицом к Хосоку, находя его руку и укладывая обратно на себя, — дело в том, что меня в принципе… мало трогали. Твои прикосновения мне нравятся, — он продолжает держать свои пальцы на руке Хосока, вынуждая его пролезть под его футболку.       Теплые пальцы Хосока добираются до ребер и застывают там, поглаживают кожу.       — Просто иногда я будто бы смотрю на себя со стороны и удивляюсь: «Ого. Меня трогают. И этому кому-то тоже приятно от этого. И этот кто-то — парень. И мне приятно. И я не загоняюсь из-за этого. А хочу, чтобы это продолжалось». Иногда все это все еще странно. Тебе нет?       — Для меня странно кого-то не трогать, — улыбается Хосок, укладываясь на подушке, — но я делаю это только тогда, когда я знаю, что не нарушаю комфорт и личные границы другого человека. Я немного удивился, что тебе странно, подумал, что… тебе… не очень приятно. Или я что-то не так делаю. Вот и убрал руку.       — Все ты делаешь так, — шепчет тихо, приближаясь.       Юнги притягивается, обвивая шею руками, закидывая на него свое бедро — никогда бы не подумал, что именно он сделает так, но это ощущается… так правильно? Хосок притягивает его за талию, придерживает потом его ногу и вжимается, когда Юнги подбирается к губам, и новый поцелуй яркими вспышками расцветает между ними; вспышки эти поджигают воздух вокруг них и цепной реакцией повышает температуру, бросает в жар. Хосок прижимает пальцы к коже Юнги под футболкой, дотягиваясь до груди, вжимаясь к нее.       — Хосок, — целует в губы Юнги, — давай попробуем?       — Ты хочешь? — Хосок укладывает парня на спину, ложась на него сверху, — то есть… ты правда хочешь или хочешь этого, потому что я хочу? — улыбается, — я-то хочу. Главное, чтобы ты прям правда тоже этого хотел. Я не давлю и не тороплю, ты же помнишь? — оставляет поцелуй в шею.       — Хочу, — кивает, — я хочу этого с тобой. Я совсем даже не волнуюсь и не нервничаю, — прикусывает улыбку, — сам думай, стоик я или похуист, — смеется, сплетая пальцы, — просто ты уже сделал все для того, чтобы я тебе доверился, Хоба. И чтобы я не переживал, что что-то пойдет не так. Главное, что никто из нас случайно не залетит, — смеется.       Улыбка постепенно тает на лице Хосока, застывает на губах, а глаза заинтересованно впиваются в парня перед ним — этот Мин Юнги и правда невероятный, правда замечательный, он правда заставляет Хосока чувствовать, что внутри него расцветают не просто цветы, а целые букеты. Хосок тянется еще ниже, укладываясь на груди и слегка изгибаясь. Они вдвоем ныряют в новый поцелуй — уже глубокий, уже мокрый, горячий.       — Только… — Юнги на мгновение отрывается, — как вообще… решают… кто актив, а кто пассив? — почти краснеет, прикусывая губу.       — Знаешь, — задумывается Хосок, размышляя, — само как-то. Или у кого-то уже есть предпочтения. Или кто-то хочет сегодня, например, побыть пассивом. Кто-то наоборот.       — А если вы не можете решить? — усмехается неловко, — если оба хотят быть в активной позиции, например?       — Играем на «камень, ножницы, бумага», — смеется Хосок, — но мои принципы активного согласия при возникновении невозможности договориться велят вообще не заниматься сексом, — ведет пальцами по лицу Юнги, любуясь им, — либо вы оба соглашаетесь и вам комфортно, либо не занимаетесь сексом вовсе. Компромиссы тоже могут существовать, но только если оба действительно согласны на них ради партнера.       — Черт, Хосок-и… — Юнги закатывает глаза, задумываясь, — я раньше думал — ну секс и секс, вставил, вынул и пошел, а тут…       — Иногда действительно бывает быстрый, простой, ни к чему не обязывающий секс. Для развлечения, — целует подбородок парня, — но… у нас же другая история, верно?       — Верно, — соглашается, устраивая руки на бедрах Хосока, впервые позволяя сжать их и утянуть на себя.       — Как ты хочешь… попробовать? — снова целует Хосок, поглаживая его волосы.       — Я… а ты? Ты как обычно?       — И так, и так, — улыбается, — но больше всего я люблю… когда я активный пассив, — хихикает.       — А это еще чего? — Юнги выдыхает почти мученически: так есть не только пассивы и активы? Есть пассивные активы и активные пассивы? Мама мия…       — Так давай я тебе покажу? Тебе понравится. Обещаю, — гладит шею, — и тебе многим легче будет.       — Хорошо, — кивает Юнги, — давай. Хочу, — улыбается.       Хосок снова его целует, но длится это недолго: почти сразу он отдаляется, забирая с собой мягкое тепло, к которому Юнги уже успел привыкнуть. В глазах его бегает вопрос, и Хосок мягко объясняет, что ему нужно подготовиться. Юнги не переживает ни о чем.       Он думает, что ему, наверное, и правда повезло больше всех на свете в тот момент, когда в аудитории осталось одно последнее место, которое и занял Хосок.

***

      Он мог бы не продолжать с Юнги разговор тогда, в первый раз; он мог бы начать избегать его — ведь он выглядит точно так же, как те гопники, которые доставали его; Хосок мог бы и не сесть тогда с ним в столовке.       Но он сделал ровно в точности наоборот; почему-то его притянуло к тому, кого стоило бы обходить стороной; к тому, с кем, казалось бы, у них нет ничего общего; к тому, от которого все внутри должно было свернуться от страха и прокричать: «Беги!»       Но он выбрал заглянуть дальше первого впечатления — и не ошибся. Под этим камуфляжем оказался тот, кого Хосок всегда искал, но не знал этого; долгое время он болтался как неприкаянная душа среди таких же людей его круга, но никогда ничего настоящего и не чувствовал — это был опыт, впечатления, яркое развлечение. Не сказать, что это его тревожило — всегда казалось, что «свое» когда-нибудь потом найдется, а сейчас можно довольствоваться тем, что есть; кто ж знал, что со «своим» он поступит на один курс в универе.       Может быть, Юнги и не яркий. Может быть, с ним не будет никаких эмоциональных горок, которые все в окружении Хосока так любят, а потом без конца сплетничают, обмывают косточки, а на тусовках обсуждают, кто с кем, как и когда. Может быть, Юнги никогда не снимет свои спортивки и не переоденет свои старые кроссовки, может, он будет приходить домой грязным и вонючим из гаража — пусть. Зато он настоящий. Зато Хосок видит и знает именно его.       На сцене в блеске софитов ярче всего блестят ненастоящие бриллианты, подделка; живые цветы на сцене тоже никогда не используются — только искусственные. Для сцены и для жизни, в которой есть лишь пародирование эмоций, подойдет лишь бутафория и иллюзорный мир, в котором ты общаешься с впечатлением о человеке, а не с ним самим.       Юнги на сцене бы сразу потерялся и казался бы тусклым призраком, зато в настоящей жизни Хосока он теперь самый яркий луч света. Не идеальный, но такой, каким он не притворяется, а каким является. И все детали в нем Хосок любит. Все, что есть в нем.       Юнги откидывает голову назад, приоткрывая припухлые от поцелуев губы, пока Хосок продолжает двигаться на нем, упираясь руками в его грудь. Жар прокатывается по их горячим телам, пока Юнги мягко продолжает движение Хосока и утопает в ощущениях — такого раньше с ним никогда не было. Следы от губ Хосока горят на коже Юнги, и он сильнее вжимает руки во влажные ягодицы Хосока, прижимая его плотнее к себе, потом приподнимая бедра — Хосок приоткрывает губы, и сладкие звуки срываются с его губ: он все делает правильно — Хосок дает это понять и своим телом и своим взглядом. Он чуть слышно стонет, откидывая голову назад, изгибаясь, и Юнги взглядом проходится по очертаниям его тела, к которому вновь и вновь хочется прикасаться губами.       Они тонут в кровати, в смятых простынях, в дыхании друг друга; окунаются в чувства и вздохи, срывают губами стоны, вжимаются в кожу, пока движение не перекручивает их мурашками и не подбрасывает до самого пика. Их пронизывает светящимися ниточками разрядов и импульсов, сбрасывает со скалы и снова притягивает друг к другу; чувство наслаждения застывает меж влажных губ, разливается магмой по разгоряченным телам. Они застывают друг с другом, слушают друг друга, снова целуют оболочку их сцепившихся душ.       — Чем больше я тебя узнаю, — склоняясь над парнем, через время шепчет Хосок, — тем больше я люблю тебя.       Признание срывается с легкостью: они оба уже давно знают об этом; только это наконец стало озвученным. Хосок запечатывает свои слова на губах Юнги в поцелуе и тот слабо улыбается, прижимая парня к себе. Он проходится по обнаженной коже Хосока пальцами, скользит по позвоночнику и оставляет пальцы у ягодиц; липкие животы соприкасаются, а сам он все еще в Хосоке. Что-то нереальное. Так вот, в чем было дело все это время.              — Я тоже тебя люблю, — Юнги снова целует, поглаживая, — вот правда. Даже не приукрашиваю. Это правда то, что я к тебе чувствую.       — Вау, — Хосок выдыхает, устраивая свою голову у шеи Юнги, — это… — он многое хочет сказать, но слов вдруг… нет, — это вау, — смеется.       — Тебе часто это говорили? — гладит по спине.       — Часто. Но по-настоящему только один раз — сейчас, — целует шею, — слова родителей не считаются, — смеется, — Юн-ни… а когда ты подумал… посмотрел на меня и по-настоящему подумал: «Ну, у нас что-то может получиться», м?       — Когда ты сел за один стол со мной в столовке, — говорит, ни на секунду не задумываясь, — ты мог сесть с Тэхёном и его друзьями. С теми, кто по всем стандартам считается круче меня. Но ты сел со мной. С тем страшно выглядящим гопником, что однажды обмолвился, что знает группу Silver Flower, — улыбается, — а ты?       — Когда увидел, что место рядом с тобой пустует, — обнимает крепче, — это изначально было мое место. Это мое место рядом с тобой пустовало. Я туда и должен был сесть. Вот, где все началось, — он проталкивает руку меж их грудными клетками и поочередно прикасается к местам, где сидят их сердца, — вот отсюда. Понимаешь?       Юнги прижимается крепче, прикрывает глаза.       Конечно, понимает.       Это и правда пустовало его, Хосока, место — место того, кто правда мог бы увидеть его.       Возможно, поэтому Юнги всегда держал свой рюкзак на том стуле — чтобы случайный человек не сел с ним.       Чтобы рядом с ним сел именно тот, кто нужен.