Дорогой отец.

Подросток сидел на скамейке возле входной железной двери, которая была обклеена различными изодранными объявлениями, и неаккуратно писал что-то в тетради, часто поглядывая на учебник, что лежал по правую руку. Ноги в широких и местами порванных джинсах он прижал к себе и положил на них тетрадь, левой рукой придерживал ее, чтобы писать было удобнее, правой же — быстро выводил буквы. Получалось, конечно, как у врача, но особо это никого не волновало Вдруг что-то запищало, и дверь, высоко и протяжно скрипя, открылась. Подросток и взгляда на прохожего не бросил — некогда ему. Впервые решил выполнить домашнюю работу по русскому, чего же отвлекаться? -О, Вов, а ты чего тут? — раздался до боли знакомый голос; парень все же отвёл взгляд от тетради, молча осматрмвая своего знакомого. -И тебе здравствуй, — недовольно выплюнул Вова, гневно щурясь на собеседника. Перед ним стоял человек, которого хотелось видеть сейчас меньше всего — его одноклассник. Да ещё какой — Жека Воробьёв, с которым они сидели за одной партой и на дух друг друга не переносили. Вова из-за больших карманных денег и оценок; Женя — из-за запаха сигарет и свободы. -Чего тут сидишь? — Женя присел рядом и заглянул в тетрадку, силясь хоть что-то разобрать. -Хочу и сижу! — сразу пошёл в атаку Вова, не допуская и возможности Жене принизить его. — Тебе-то, блять, какая разница? В этот момент Володя отвернулся, быстро собирая вещи в поношенный чёрный рюкзак. -Да что ты как заведенный, я ж спросил просто, — Женя тоже начал говорить с вызовом и раздражением. — От твоего дома до моего минут двадцать, чего ты тут-то забыл, стервятник хуев? Героин кто-то обронил вчера, сегодня забрали, не волнуйся. Пиво, оставленное, тоже. Явная провокация, а у Жени даже капли стыда нет. Нет, он был уверен, что Вова трезв и чист, но не пошутить про его смутную компанию не мог. Он уже видел его и с сигаретой между зубов, и с банкой пива, которую пил, кажется, весь район. Но, справедливости ради, это была лишь шутка. Злостная и неприятная, однако шутка. Женя и не задумывал её как оскорбление. Но, к сожалению, шутки дано понимать не всем. Вова освирепел. Он поспешно встал; сначала дал парню подзатыльник, а после истерично прокричал: -Сука ты паршивая, ещё раз что-то про наркотики скажешь, я, блять, клянусь, что оторву тебе ебаные яйца! Ты, блять, не знаешь, каково это, поэтому заткни свое тупое ебало и никогда его больше не открывай, пидор обоссаный! После Володя накинул лямку рюкзака на спину и ушёл, сплюнув напоследок. Женя продолжал сидеть в абсолютной растерянности ещё некоторое время, а после поплелся за тем, за чем, собственно, и выходил. Всю дорогу до дома Вова будто был в неком трансе: шёл, вовсе не замечая прохожих и машин, не проронил ни слова, лишь зло сопел. Мысли вихрем крутились в голове. Сначала это были лишь оскорбления в сторону Жени, после проклятие всего земного шара, а под конец — размышления о никудышном отце. Вот и входная дверь в подъезд. Такая же, как у Жеки, но слегка постарее: больше ржавчины, больше ободранных объявлений, больше надписей некультурного содержания и номеров телефона. Именно сегодня, именно сейчас, именно из-за Жени, воспоминания снова стали всплывать в памяти. Подлец — иначе не назовёшь. Володя все ещё помнит, как боялся заходить домой, как проводил на улице целый день, лишь бы не возвращаться, как каждый раз, открывая входную дверь и поднимаясь по ступенькам, его била дрожь, а в голове то и дело всплывало: «А сегодня мой отец под хмурым?» Эта мысль была лучшей подругой всю осознанную жизнь, до тринадцати лет. Ровно десять лет жизни в страхе. Десять лет жизни в неизвестности. Десять лет жизни с отцом-наркоманом. Ведь никогда не знаешь, что этот человек может сделать в следующую секунду. Спокойствие и умиротворенность резко сменялась агрессивностью. Нередко били мать, а иногда и Вовке доставалось. Часто летали предметы, часто кричали женщины, часто плакал ребёнок. Разве это назовёшь жизнью? Отнюдь. Каждый день, когда отца нет дома, борятся два чувства — облегчение и страх: вдруг больше не вернётся никогда. А когда возвращается, надежда вновь умирает, и начинаешь думать: лучше бы и не возвращался. Ведь глаза мёртвые, движения медленные, сам он — весь несуразный, спокойный, иногда боязливый. И ты сидишь, ждёшь. Ждёшь, когда же отец оживёт, когда спросит, что было в школе, когда, хотя бы, поздоровается. Но, сколько не ждали, ни разу ещё не было такого. Зато бывали синяки и слезы. Окромя побоев с руганью могли быть и разбитая посуда, и отваливающиеся дверцы кухонных шкафчиков, и сваленные в кучу вещи. В моменты отцовской ярости у Володи существовало лишь три правила:

Не смотри. Не слушай. Молчи.

Удивительно точно он подметил. Однако, был день, когда он посмотрел, услышал и молчать не стал. Отец снова что-то требовал от замученной работой матери, часто переходил на крик. Шум никак наушниками и пальцами не заткнешь. Володя решил посмотреть, что же творится. Может, он сможет успокоить отца? Сын все-таки. Высунулся из комнаты как-никогда вовремя — рука отца вот-вот должна удариться о затылок матери. Но, удара не произошло. Женщина, до этого сжавшаяся от страха и дрожащая, подняла глаза; увидела обросшую макушку сына, нависшую руку мужа, которую старался удержать Вова. Она сразу же убежала в ванную, почувствовав возможность. Тогда Володя сказал отцу что-то грубое и дал пощёчину. После пошёл в комнату, задыхаясь и бледнея от страха — что этот неадекват, зовущийся в документах отцом, может сделать? Выломает дверь, заставит извиняться или треснет ещё сильнее, что мозги зашатаются? С каждой секундой становилось будто тише и тревожнее. Но все обошлось — через несколько секунд мужчина ругнулся и исчез. С того дня отец руку на мать не поднимал. Боялся, уважал — не известно. Но Вове было радостно от этого. Нередко вместе с отцом исчезали вещи. Иногда по мелочи — мамина бижутерия, которую она сто лет не носила, бабушкин хрустальный сервиз, а иногда и что-то крупнее — зарплата или пенсия, жемчужные серьги, которые мать надевала только по праздникам и очень ими дорожила, когда-то и телефон городской из дома пропал. И думаешь, зачем же такой нужен дома, если одни убытки? Так ведь не только убытки. Когда отец трезвый — цены ему нет. То жене, в качестве извинений за свои проступки, новые серьги подарит, то с Вовкой целый вечер проведёт: уроки сделают вместе, на гитаре проиграют, а это дело Вова ужасно любил. И сразу забываются прошлые грехи, забываются синяки, украденные вещи, животный страх, который уже в крови был. Всё забывается на один ничтожный миг, когда все хорошо. Но миг проходит. И все возвращается, по закону этой противной сансары. И снова думаешь, куда тебе такой? Да ведь и сделать ничего не можешь. Не пустишь в дом — он и в дверь долбиться может начать, и соседям звонить, и орать так, что все жильцы придут. А зачем лишним глазам сор из избы выметать и показывать? Да и кто-нибудь полицию вызовет, а как ребёнку без отца расти? Иногда же он бывает хорошим. Ах, подлая судьба, коварная сансара. Что может вас побороть, кто способен? К сожалению, и такое в мире бродит. Ясный весенний день, кажется, середина марта, какой-то выходной день. Снег начинает таять, воробьи щебечут под окном, наконец видна земля с разбитым асфальтом, а квартира на первом этаже опустела и будто жизнь стала в ней спокойнее. Ничего беды и не предвещало. Отец несколько дней не появлялся дома, однако это перестало смущать уже давно. Вова спокойно завтракал, уже хотел бежать на улицу, как заходит бледная мать и велит собираться, сама же скрывается в комнате и тоже роется в шкафу. Оказалось, что сегодня похороны.

Похороны отца. Никудышного отца. Все равно любимого отца.

Они с матерью приехали в какую-то церковь и ещё примерно час стояли и слушали невнятное пение священника. И Володе было странно, ведь ни мать, ни отец в Бога не верили, как же так. Подозрения падают только на бабушку, ведь она — человек крайне набожный. Но что такое церковь? В ней Вова бывал раза два за жизнь. Потому и не понимал, что делать надо. Иногда зевал, иногда на корточки садился, ведь слушать этот басистый бубнеж уже было невозможно, иногда и позволял себе от гроба отойти, осмотреться, так сказать. Но мальчишке не повезло — рядом с набожной бабушкой и стоял. Сколько с отцом не жил, а столько его за уши не таскали, столько подзатыльников не давали. И никак в голове не появлялся ответ - зачем все это? Можно же просто похоронить, зачем глаза мозолить и горе растягивать? Каким бы отец не был, все равно больно терять человека. А сейчас — вот он, руку протяни. Да только он её тебе не пожмет. И все это лишь сильнее сдавливало сердце. Под конец, все подходили к гробу, чтобы поцеловать труп, тем самым проститься с погибшим. Но Вовке, как ребёнку, было страшно подходить — видеть осунувшееся мертвенно-бледное лицо отца, покрывшееся фиолетовыми пятнышками. Как взрослые не старались уговаривать, а некоторые и за уши притянуть, он не прикоснулся к нему, даже не посмотрел. И, вроде, радоваться нужно, ведь ни боли, ни страха, все в прошлом, никогда больше не вернётся, никогда не сворует, никогда не напугает внезапным ночным визитом. Однако, сердце ныло, слезы текли без остановки. Не осталось ничего. Ни радости, ни, сожаления, ни даже страха — будто что-то сломалось. Теперь только удивительная пустота. Он чувствовал её уже два года, начиная со дня смерти отца. Это сломанное ничего он ощущает и сейчас; скрипит входная дверь, не успевает парень скинуть свою олимпийку, в капюшон которой успели забраться только распустившиеся листья берёзы, как он вновь слышит до боли противный голос бабушки, которая стала жить с ними ещё год назад, вдыхает до боли противный запах квартиры, чувствует до боли противное одиночество. Бабушка — причина всех бед. Не проходит и дня, чтобы она не повесила новый ярлык на внука. Жизнь в квартире поменялась для всех, кроме Вовы. Для него она будто ухудшилась, хотя, казалось бы. Если с отцом бывали спокойные дни, без ругани и битых тарелок, то теперь — каждый день словно один из кругов Данте. Володя думал, что это просто маразм старческий, когда делать нечего, но в одиночестве сидеть скучно. Тогда остаётся одна забава — выносить мозг всему и каждому. То ешь медленно, то в комнате грязно, то одежда старая и ходить в такой стыдно, то дверь слишком закрытая, вдруг бабушке плохо станет, а недобросовестный внучок не услышит жалобных криков о помощи. В общем, спокойного бытия никогда не было и, кажется, ждать его было бессмысленно. Пропустив возмущения мимо ушей, Володя вошёл в комнату и случайно хлопнул дверью, что вызвало очередной опус о бескультурьи нынешних детей. Только теперь он может выдохнуть, снять свои защитные иголки с ядом. Только в этой маленькой комнатушке, с отходящими обоями и парочкой плакатов, со старой советской кроватью, которая скрипит только лишь от взгляда на неё, с советским тёмным шкафом, левая дверка которого покосилась, с новым, но уже грязным и заваленным учебниками столом, который стоит прямо напротив окна, он может быть один на один с собой. Именно здесь хранились все его мысли, страхи, тайны. Они распластались по стенам, некоторые спрятались на потолке, кто-то увяз в паутине в правом углу, залезли в шкафы, под кровать — всюду были чувства и тревоги. Но, как это успокаивало, так же это и убивало. Стоило Володе зайти, как всё накидывалось на него, не желая оставить и косточки. Кружатся перед глазами воспоминания; где-то вдалеке звучат новые строчки стихов, которые он забудет записать; в ушах отдаётся тревога, а на губах застывает надежда. Именно здесь, в самом родном ему месте, он чувствует себя самым одиноким и ненужным человеком. Ощущает свою ничтожность, свою неважность. Ведь единственный, кто станет его слушать — стены. Да только с ними проведено там много вечеров, что на одной из них, рядом с окном, уже остались маленькие вмятины и еле видные следы крови. Даже они уже не слушают. Мать постоянно на работе, они никогда и не говорили по душам; бабушке лишь бы придраться, лишь бы выговориться, не до Вовки ей; друзья — и не друзья вовсе, просто чтобы в одиночестве не гулять; про одноклассников и говорить не хочется. Один. Он будто был лишним. Будто его и не должно было вообще быть. Совсем. Никто, даже близкие слишком далеко, на расстоянии нескольких световых лет или дальше. Но с середины марта своих тринадцати лет Вове наплевать. Внутри что-то сломалось, очень давно. Теперь он может лишь оскорблять и защищаться — жизнь подарила это. Больше нет смысла бороться за что-то, нет смысла стремиться наверх. Уже два года хочется просто тонуть в болоте ненужности и слез.