Одноразовая альтернатива

…делай заметки обо мне и тех, кто на вершине.

deftones — back to school

— Двигай жопой, Соломия! Блять, серьёзно, сколько можно спать?       Один пшик парфюма — одна розовая тень. — Да быстрее, родная, — Нери поднимает её с грязной из-за рассыпанной пудры кровати и натягивает на обнажённую грудь лифчик со стразами. — Через десять минут выходим, приехала футбольная команда.       То самое чувство, когда закладывает уши перед обмороком, и кожа становится то ли холодной, то ли горячей. Полуголые женщины с уставшими лицами носятся по комнате и помогают собраться перед нескончаемыми изнасилованиями. Её трусит, Соломия осматривается по сторонам. — Где Кассия? — запинается, не получается выговорить простое имя. — Уже столько времени прошло, прошу, прекрати.       Будто удары в виски и фантомная боль в щиколотках от укусов несуществующих бешеных собак. Соседки по комнате распыляют блёстки, которые стёклами врезаются в роговицу испуганных глаз. Соломия ненароком проводит рукой по воздуху, чтобы пощупать эту реальность и попытаться сориентироваться в искривлённом пространстве. — Я… не понимаю…       Оттягивает кожу на бедре, и всё чувствуется, как наяву. Сердцебиение учащается, становится трудно дышать. За стенами слышится популярная песня Шакиры, под неё выступает другая часть женщин. — Что не понимаешь? Военные недавно выехали, теперь эти ёбанные бездельники, — подключается к спешному разговору Виолетта. — Военные… выехали?

      Он не забрал меня?

      Она подносит ладонь к неконтролируемо дёргающимся губам, впервые жалея о мужском отсутствии.

Как это… не забрал?

      Нери распределяет дорожку из кокаина на столешнице трюмо и вдыхает порошок в покрасневшую ноздрю, далее хватает Соломию под локоть и выводит к главному залу. Разъедающие до костей тона борделя выбивают знакомые синяки, необходимо спрятаться и закрыть голову руками в целях уберечь последнее, что делает её живой; человеком, личностью. Но всё давно отобрано, съедено и переварено. Здесь нет названий дней недель, фамилий, которые и так не принадлежат женщинам, и чистой питьевой воды.       Возвращение в школу красоты и цифровые ванны. Помнишь, как ты ходила туда и пробовалась на роль. Дурнушка Бетти, первая красотка школы, отличница-бунтарка. Ты сидела за первой партой, чтобы быть умнее или услужливее; ты сидела в середине, чтобы быть в центре внимания; на последних рядах грела место, мечтая под искрами оказаться в теле Беллы Свон. Или в теле Дженнифер, будто было необходимо стать сексуальной для мальчиков и тянуло целовать девочек. И то, и то — грязь. Тебя трогали липкими пальцами и говорили о сперме, твои прокладки летели из рюкзака на пол с позором. Или ты смеялась с их аморальных шуток с чёрной похоронной ленточкой на лбу, ведь только обиженные не понимают юмор. Любила ли ты детское порно, как они, смотрела ли, как насилуют животных, чтобы быть своей в доску, приучала ли себя к сексу с принуждением. Пурпурная помада или кеды, фальшивость или натуральность, правда впоследствии всё равно лишь женщина, нарекаемая шлюхой. Компьютерный класс, спортивная площадка или школьный туалет перед заляпанным зеркалом с Max Factor на ресницах. Презирать или любить всё женское, может, стыдиться и разрывать журналы с истощёнными моделями. Превратиться в шаблон, в стандарт, в моду; защищать насильственные практики со своим лицом и телом или отмахиваться от них, потому что постоянно больно, но боль порой — наслаждение.       Помнишь, как ты сидела в ванне после школы. Пряталась от семьи, брила колючие ноги с вросшими волосами или нарочно оставляла глубокие царапины, чтобы эмоциональное превратить в физическое. Ты смывала его прикосновения, которые были больше похожи на цепи и инструменты, сдавливающие, ранящие, кровопускающие, или мастурбировала под Deftones и Placebo. Рыдала, блевала; держала телефон в руках и смеялась над нелепыми сообщениями подруги. Искала неидеальное: то кость, то жир — «суповой набор», как всегда говорил дядя. И злобная девчонка, и кукла из пластика, и замухрышка — все были там. Одна мечтала о свадьбе уже в десять лет, другая в пятнадцать села в машину к тренеру по фигурному катанию, последняя в двадцать три полностью отреклась от женской дружбы.       Обратно в бордель для обучения ублажению, обратно на кафель для напоминания о холоде. Туда, где пьют клитор с пуншем, брезгуя десертной вишней. Соломия выходит из комнаты в главный зал, ноги едва держат. Крутится вокруг своей оси, дрожа от страха, от которого всегда хотела сбежать. За локоть отдёргивает один из сутенёров, оценивающе окидывая сальным взглядом. — Сойдёт, — с этими словами тащит женщину за собой в кабинет Карлоса и захлопывает дверь. — Шлюха всё сделает?

Шлюха всё сделает.

      Она не помнит его имя, но знает, что именно его физиономия всегда пытается скопировать мимику владельца борделя. Хочет стать им, желает властвовать и наступать на голову женщинам во время изнасилования. Проникать, покорять, колонизировать, сеять; сделать объект без сердца помощником человека. И сейчас представляет себя таким же, пока нет главного сутенёра, и пользуется моментом отыметь проститутку на его рабочем месте. — Ты бы схуднула, — комментирует мужчина. — Но и так сойдёт: люблю большие дойки.       Расстёгивает ширинку, пихает руку в штаны и достаёт мягкий член. — Сначала трахну сиськи, — предупреждает, подходя ближе и следом давя на плечи, чтобы села на колени.       Соломия противится, ударяет его по предплечьям, стремится вырваться, и сутенёр сразу же бьёт по её лицу ладонью за непослушание. — Тебе пиздец от Карлоса, если он узнает, что ты прошёл сюда. — Я сказал снимай лифчик, шаболда ты ёбанная, — хватает за центральную часть бюстгалтера, затем оттягивает.       Бельё соскальзывает вверх, оголяя груди. Мужчина моментально сдвигает их, пихает между свой затвердевший орган и начинает совершать резкие толчки.       Это когда каждая часть тела становится фетишем. Дрочить ступнями, грудью, ртом, подмышками. Родиться для достижения оргазма какого-то урода просто потому, что наличие мошонки делает его человеком. Тем, кто имеет полное право на секс и владение объектами с узкими дырками.       Объектами не только в помещениях похоти. Объектами в родном доме, на легкодоступной работе, на публичных светлых улицах. — Соси, пока я ебу их.       Она вскакивает и бежит в сторону стола Карлоса. Сутенёр догоняет, валит её на спину, прижимает к столешнице и дышит яростно смесью спирта и вонью грязных зубов. Лезет к Соломии в трусы, намереваясь снять и войти в промежность. — Хочешь откинуться, как та твоя индийская шалава? Надо же было так вытрахать её, что сдохла.       Ломота всего тела, афтершок. Восстановление страшного воспоминания о Минерве, о богине, которая защищала всех, но не сумела защитить себя. Соломия не контролирует свои действия; неподалёку органайзер с канцелярскими принадлежностями. Пинок каблуком в пах для отвлечения внимания, вся ненависть, вся месть в ладони, движущейся к ножницам, к зеркальной стали.       Дикое, животное желание убить. — Сука, — он лезет на неё вновь, и Соломия успевает просунуть пальцы в кольца инструмента и разъединить полотна.       Моментальное движение, звук резкого разрыва воздуха, и режущая кромка оказывается по обе стороны его щеки. Женщина давит, намереваясь раскроить плоть. Эпидермис трескается, образуется открытая рана и повреждаются сосуды. Кровь хлыщет, а сутенёр отступает назад, вопя от боли. Она налетает на него, толкает на пол и зажимает бедрами мужской торс. — Что же ты больше не улыбаешься? — её голос приобретает нездоровое звучание. — Улыбайся.       Соломия режет вторую щёку до уха, направляя насильника прямо в славный Глазго.

Тебе так идёт улыбка.

      Беги, почему ты не бежишь?       Свистящий, мучительный вдох.       Ещё один. — Всё хорошо?       Это она. Соломия потирает глаза спросонья и не сразу понимает, что это был всего лишь кошмар. — Кассия?       Внутри затяжное ненастье — всепоглощающая радость смешивается с беспомощным отчаянием, надежда с безысходностью, когда заканчивается осень и наступает зима. Она протягивает трясущуюся руку, желая коснуться подруги, почувствовать тепло, но вокруг холодно и пусто. Наверно, Виолетта опять форточку оставила открытой. — Ты жива, — вырывается у женщины, однако вместо долгожданного счастья приходит осознание: это невозможно. — А что, мне мёртвой быть?       В темноте комнаты борделя её шёпот — дом в дни проведения семейных праздников. Так уютно, ступни в мягких носках. — Мне снятся кошмары, я… я так рада, что мне всё приснилось, — Соломия гладит лицо Кассии, целует щёки и обнимает, всем нутром ощущая её тело. — Куда я от тебя денусь, ты скажи, — прижимает голову женщины к себе. — Моя janam.       Соломия щупает её, рыдает, не боится разбудить остальных. Вдыхает запах кожи, пропитанной маслами, гладит волосы. Она рядом, утешает. Домашняя, пахнущая, как самый первый цветок, который получилось вырастить. Точнее, это всегда Кассия была садовницей и берегла от излишних солнца и влаги Соломию. — Но могла бы прийти раньше.       Она вдруг замолкает, смотрит на плачущую подругу. — Что? — Если ты пришла раньше, этого бы не было. Неужели до тебя не дошло, что меня неспроста так долго нет? — Ты о чём… — сознание путается. — Нет, я же… я же люблю тебя, я просто… я просто не подумала и… я бы пришла… должна была. — Жалкая.

Это твоя вина, Соломия.

      Болит грудь из-за нарушенного ритма сердца. Соломия вскакивает и машинально начинает искать светильник на тумбочке, который всегда помогал прийти в себя после дурных кошмаров. Рядом был либо он, освещавший комнату с другими пленницами безобразных образов, либо Кассия, прижимавшая к себе, как дитя. Но рука натыкается на мужское лицо, которое она воспринимает клиентским. Сразу же наполняется дичайшим отвращением, встаёт, и по привычке ноги ведут к выходу из номера борделя. Соломия ударяется о незнакомые стены и мечется, не в силах осознать, где она на самом деле находится.       Райли просыпается из-за её ощупывания лица и битья о бетон. — Что случилось? — голос охрипший после пробуждения. — Заплатил деньги, теперь спи, ублюдок. — Какие деньги? — Гоуст поднимается, постепенно отходя от внезапного прерывания ложного покоя.       Мужчина понимает, что что-то не так, — сразу же включает свет. Соломия садится на пол и закрывает голову руками: тяжело отличить изматывающие грёзы от действительности. Райли движется в её сторону, не зная, как поступить. — Я же сказала уже, ты тупой?       Несмотря на очевидную агрессию, ей страшно. Это заметно по нелепым телодвижениям и отсутствию зрительного контакта. — Соломия.       Её имя звучит грозно, но это не приказ, не принуждение взглянуть на него; чужой голос вырывает из кладбищенской земли. — Вот дерьмо, это ты, лейтенант…       Безумные сны Алисы. Осквернены некогда священные сады, разбиты чашки с чаем из цветов. Её хранительницы вещих сновидений мертвы, нет возможности больше кушать с ладоней фрукты с червоточинами. Карточные стражи, обязанные защищать, вмиг оборачиваются даже не монстрами, а обыкновенными мужчинами со стояками вместо мечей, — будто бы злодейка здесь не Червонная Королева. Тем не менее в саду до сих пор можно согреться и обняться с полудышащими женщинами. И одна из них своими нежными словами сначала возвращает в этот душистый и тёмный дом, далее губит самой мучительной смертью — смертью с грызущим чувством вины и потерянностью в имп-арте.       Соломия в другом доме. В обычном и чёрством возле одной шоссейной дороги, среди поломанных фонарей и искомой тишины. Она смотрит на него — на того, кто сам страдает от хронической бессонницы, — и вспоминает прошедшие события. — Вчера вроде бы им был, — непроизвольно пододвигается ещё и после недолгого молчания продолжает. — Кошмар приснился? — Сны во снах… Сразу несколько, — позволяет открыться совсем ненадолго.       Встаёт, опираясь на стену, и становится неловко. Не из-за того, что её нахождение здесь не даёт военному спать, а из-за продемонстрированной слабости. Мужчина знает, что Соломия измучена, голодна и недавно потеряла близкого человека.       Стала убийцей.       Он не вызывает полицию, и это возвращает женщину в терновый венец. — Что ты задумал? — подаётся вперёд, перенасыщается очередной порцией горя. — Что ты, блять, задумал, а?       Снова его вздох. Снова он потирает пальцами переносицу. Она в боли, это видно, понимаемо. Раны открылись, бинты на запястьях пропитались кровью за это время. Гоуст переводит на них сосредоточенный взгляд, осторожно берёт в широкие ладони. — Надо сменить, — поднимается с корточек, затем возвращается с аптечкой. — Давай сюда свои запястья.       Выверенными движениями пальцев избавляется от испачканной ткани, задерживает взор на порезах долго, словно запоминает их местоположение. Тонкие, слегка припухшие полоски ярко-красного цвета через несколько месяцев побледнеют. На правом запястье, в его внутренней части, одна из линий тянется от основания к кисти, изгибается под углом. На левом хаотично: один из них, более широкий и глубокий, пересекает запястье поперёк. — Пара штук… — наконец придя в себя, едва слышно говорит женщина. — Думала, что по одному разу замахнулась. Совсем не помню.       Райли позволяет её нерешительным словам гаснуть в изнурительном ожидании. Теперь обрабатывает раны менее грубо. — Столько шума, да? От меня. — Да, — честно отвечает мужчина.       Гоуст заканчивает обматывать её конечности, идёт на кухню. Без слов заваривает чай для Соломии, усиленно подавляя возникающие мысли о ней. Стены его убежища поддаются изменениям всего за несколько дней, и разительные перемены лишают ненадёжной, тем не менее упорно созданной опоры. — Выпей ещё, это помогает уснуть, — отдаёт ей чашку.       Он ждёт, когда женщина всё выпьет, выключает свет и ложится обратно. — Я хочу… открыть окно, — Соломия надеется на разрешение, скованно стоя у кровати. — Открывай.       Распахнутая форточка, одна кровать, два человека и лёгкий аромат травяного чая. Райли поворачивается к ней спиной, но пока не закрывает глаза. Лежат, слышится размеренное сопение с двух сторон. — Никто не зайдёт, — вдруг предупреждает Саймон, сам не ожидая от себя проявления некоторого беспокойства. — Хорошо… — женщина не сразу понимает, что он имеет в виду.       Он говорит о безопасности. О том, чего всегда ждал сам без посторонней помощи. Зачем-то сообщает, немо заверяет в прочности замков, защите с помощью оружия и надёжности в…       Самом себе.       Подведение к данному выводу заставляет дыхание замереть. Разве необходимо дать ей почувствовать себя стабильно в его месте, вместе с ним? Разве нужно вообще выражать это через слова утешения и малозначительные поступки?       Когда Соломия засыпает, Саймон ненамеренно поворачивается к ней. В черноте ночи всматривается в черты лица: обколотые пирсингом ухо и крыло носа поблёскивают под лунным светом, как и влажные тропинки на отёкших щеках. Она его ненавидит, однако разрешает себе оставаться в бессознательном состоянии близко. Больше не боится ни насилия, ни смерти и пользуется весьма сомнительными способами выжить.       Общая агония кажется почти уютной. Под глазами солёные мешки, — что-то материнское — и его рука едва заметно дёргается, словно хочет стереть остатки свидетельства её надлома с кожи, но вовремя замирает. Саймон знает, что любой его жест — даже продиктованный чем-то отдалённо похожим на милосердие — будет воспринят как очередное посягательство. В этой тишине его собственное присутствие кажется ему оглушительным, лишним; не отодвигается. Позволяет себе эту странную, украденную близость, зная, что при свете дня маски снова срастутся с лицами.       Удаётся заснуть. Приходящее утро ощущается по-другому, Гоуст просыпается от шума на кухне. Нижней частью ладоней давит на глаза, трёт их и издаёт хриплый тягучий звук. Соломии нет в кровати, поэтому мужчина проходит в помещение, откуда слышны тихие всхлипы. Она, стоя у плиты и опуская голову вниз, судорожно вытирает пальцами слёзы. — Что такое? — Ничего, — сипло отвечает Соломия. — Я просто… хотела сама что-то сделать. — И? — Райли осторожно приближается к ней. — Не умею.       Женщина считает себя жалкой: из-за наличия только микроволновки в борделе, она теряет почти все навыки в быту и далека от техники. Теряет себя, теряет то, что способно вернуть её в обычную человеческую жизнь. И поэтому Соломия в очередной раз плачет; мужчина видит, как она боязливо приподнимает плечо, ожидая то ли удара за свою глупость, то ли унижений в духе «тупая тёлка ни черта не может». — Четыре конфорки, — становится около. — Здесь есть рисунки, видишь? Над регуляторами. Таким образом ты можешь выбрать интенсивность нужной тебе конфорки.       Он объясняет спокойно, без издёвок и оскорблений. — Это так легко.       Соломия грустно улыбается: ненавидит себя за беспомощность, тем не менее рада, что может сделать что-то кроме танцев на шесте и минетов. — Попробуй сама, — предлагает Гоуст, указывая рукой на плиту. — Ты хотела что-то приготовить? — Голодная. Понимаю, что… без разрешения не стоит так делать, но и просить тебя мне не хотелось.       Он достаёт сковородку из шкафчика и ставит на не включённую конфорку. Женщина вопросительно поднимает брови, на что Райли поясняет: — Ты бы и так сама тут всё взяла. Открывай холодильник, доставай что хочешь и готовь.       Мужчина не пользуется моментом её стремления обслужить его, он смотрит со стороны человека, желающего дать возможность сделать простое дело самостоятельно. И не чтит себя наставником, скорее дураком, который допускает неприятную совокупность обстоятельств, где трудно быть контролирующим. Гоуст открывает холодильник, демонстрируя содержимое. — Ну же.       Соломия робко берёт четыре яйца, бекон, томаты и лук. Райли также даёт подсолнечное масло, следом садится на табуретку. Женщина сама включает плиту, берёт нож и принимается резать овощи. — Лучше на доске, — предупреждает Гоуст, его руки плотно сложены на груди. — Можно без… — раздражается она, поворачиваясь. — Хорошо. — Говорю не чтобы упрекнуть, Соломия. Ножи острые, порежешь не только столешницу. При этом поверхность покрыта глянцем. Соскользнёт и нет пальцев. — Поняла.       Она дёргается, когда ножом разрезает помидор, и видит вытекающую жидкость алого цвета.

Брызгающая из укороченного члена кровь.

      Не остаётся Райли незамеченной её реакция: застывшая поза, сотрясающийся кухонный нож, учащённое тяжёлое дыхание. — Не люблю помидоры.       Фраза вырывает из места с Погибелью и Вострым орудием. Не возникает вопросов по поводу наличия этих овощей, если они ненавистны; вообще больше ничего не возникает в спутанном сознании после его голоса. — Ты в меня целишься? — Соломия спешно убирает томаты в сторону и зацикливает внимание на беконе, который похож на куски человеческой плоти. — Видишь пистолет? — не прекращает беседу мужчина, прокашливаясь. — Просто наблюдаю. — Наблюдение? — выдавливает из себя несинхронный, сухой смех. — Я как на тех шоу, где повара орут на участников. — Ты слышишь ор, Соломия?       Несерьёзная перепалка отвлекает и помогает ей сосредоточиться на готовке. — Прекрати… говорить моё имя.       Приходится вспоминать мелочи: как не переборщить с маслом, разбить яйцо без попадания скорлупы в сковородку и не сжечь бекон. Не получается сделать идеально; Соломия открывает все верхние тумбы, чтобы найти тарелки. Делит завтрак на две порции и вываливает на посуду, после ставит перед Гоустом. — И даже для меня? Я польщён.       Приготовлено скверно, он ест молча. — Можешь сказать, что дерьмово вышло, — после пробы яичницы признаётся женщина. — Нормально вышло.       Соломия не верит и поражена тем, что мужчина не комментирует качество приготовленного. На зубах хрустят подожжённые края бекона и мелкие осколки скорлупы. — Знаешь, у нас было маленькое помещение, что-то типа подсобки, — неожиданно подаёт голос женщина. — Там были только старая микроволновка и электрический чайник, который работал через раз. Мы думали, что однажды он просто долбанёт нас током. Надеялись даже, — нервно посмеивается. — Нам готовила Анна, хотя это сложно было назвать готовкой. Таскала овощи, редко фрукты с основной кухни для клиентов, делала лёгкие салаты, разогревала блюда, и мы делили эти три несчастные тарелки на десятерых. Порой ели по очереди. — Они не могли кормить вас стабильно? — Это было затратно, но всё же давали какую-то еду, чтобы мы, проститутки, просто не сдохли.       Саймону нечего ответить: после общения с ней не может подобрать нужных слов, не вскроющих старый нарыв. Любое сказанное им слово — ноющая струна да ненадолго уснувшая боль, и он — представитель тех, кто заставлял её голодать, унижаться и быть изнасилованной по часам. Его присутствие в самом борделе формирует о нём определённое впечатление, поэтому он становится объектом вымещения злости.       Однако она спит вплотную, ест из его тарелки, делится, казалось бы, личным. Настолько свыкнуться с нахождением врага под боком — приспособление и уравнение ненависти с некоторым её подавлением. И в голове Райли мелькает одно короткое:

Жертва.

      Как и многие женщины на его пути, на которых он смотрел, но не видел. Потому что всё начиналось с матери, и до сих пор оседает в памяти воспоминания об испытанном отвращении к женщине, не смогшей уйти с двумя детьми от жестокого мужчины. От того, кто всегда использовал выражение «да это я их породил, свиноматка» и довёл жену до самоубийства. А теперь стыдно, хочется казнить самого себя за невозможность вернуться назад и помочь маме; правда раскаяние не сделает Саймона лучшей версией себя. — Чего? — вновь его тёмные глаза просверливают в Соломие дыры. — Постоянно так… пялишься. — Я не пялюсь.       И продолжает держать зрительный контакт, до сих пор находясь в обрывках своего прошлого. — Отвезу тебя сегодня.       Его утверждение вызывает панику: она не знает, куда ехать. Женщина пока не готова встретиться с семьёй из-за испытанного позора быть телом на продажу и боится, что рано или поздно попадёт в тюрьму или её близким навредят сутенёры. Удаётся выдавить из себя обречённое: — Ага.       После пресного завтрака она переодевается в вещи, взятые из сумки, и ожидает Гоуста в маленькой прихожей. Теперь более тщательно рассматривает обстановку вокруг себя: здесь затхлая тишина, аромат — смесь дублёной кожи, сукна и машинного масла. Стены, выкрашенные в казённо-бледный, почти белый цвет, кажутся подавленными тем немногочисленным, но функциональным содержимым. Нет ни комодов, ни зеркал в нарядных рамах, только неизящная вешалка — деревянная планка с тяжёлыми, литыми чугунными крюками. Половик чёрный и шершавый, полочка для обуви чуть покосившаяся, где стоят берцы с толстой рифлёной подошвой. Дисциплина, порядок, минимализм; нет места сентиментальным безделушкам. — Тухленько… Мог бы цветное что-то повесить, чтобы лишний раз не задумываться о верёвке с мылом. — Я лишний раз задумываюсь о том, почему всё поддаётся твоему осуждению, — проходит через комнатную арку и принимается надевать армейскую обувь. — Чрезмерная критичность, Соломия.       Женщина стоит безмолвно и неподвижно, проигрывая в памяти будни борделя, где органы чувств страдали от вспышек и громких звуков. Добавляет негромко: — Но тут… спокойно.       Саймон притихает.

Спокойно.

      Соломия озадаченно смотрит на одиноко висящий календарь. Не удаётся вовремя сообразить, собрать мысли воедино, поэтому спрашивает то ли себя, то ли Райли: — Сейчас разве двадцать пятый год? — Как видишь. — Подожди, как это… — женщина бросает сумку на пол, копошится в ней и берёт свой паспорт в руки.       Она не смогла в тот раз после срыва уделить первостепенное значение личному предмету. — Соломия Вилар… — читает фамилию, звучит так незнакомо и паршиво. — Какого я года? Двухтысячного? — Ты не знаешь, сколько тебе лет? — мужчина подмечает движение, которое уже видел ранее: её палец начинает отбивать чёткий, почти навязчивый ритм на бедре, будто пытаясь синхронизироваться со счётом. — Отсчитываешь? — Помолчи, — сбивается и паникует. — Соломия, две тысячи двадцать пять отнять две тысячи, ты… не знаешь ответ?       Не насмешка — искреннее, редкое, удивление. — Двадцать пять, — помогает ей. — Я не только это считала, я… я… — задыхается, — не два года там была.       Колотит себя кулаком, постоянно пересчитывая. — Посчитай… — Саймон не успевает договорить: она срывается. — У меня проблемы с цифрами, ясно? Я… я не умею считать сразу, мне сложно это даётся, — слёзы склеивают ресницы. — Да, тупая. Да, это ёбанное унижение! — Посчитай на пальцах, — настаивает на своём мужчина, чуть подступая к ней. — Это смешно считать на пальцах! — А кто смеётся?       Немного секунд, и Соломия возвращает контроль над телом. Сгибает пальцы, шепча цифры. Как ребёнок, познающий мир и плачущий при неудаче. — Четыре года, не два.       Тяжёлый факт падает молниеносно, словно кусок мрамора, задавливает. Годы стёрты, превращены в черновик чужой жизни; не то будущее для когда-то маленькой Соломии. Медленно нарастающее оцепенение, и внутренности — тугие, пульсирующие узлы. Соломия не может вдохнуть, ей кажется, будто за эти минуты она разучилась это делать.       Гоуст просто ждёт. Его молчание ни ободряющее, ни осуждающее; оно нейтрально, забито. Не знает, что ещё сказать. Любая фраза в этой ситуации — либо банальная, либо циничная с его стороны. Тем более с его стороны.       Наконец, Соломия подаёт знак — едва уловимый, почти конвульсивный кивок, означающий, что пора уходить. Райли шагает первым, открывая ей дверь, затем с металлическим лязгом закрывая замок ключом. Они пересекают двор его дома и направляются к неприметному чёрному внедорожнику. Выезжают на пустынные, залитые неяркими лучами солнца улицы американской окраины. Дорога перед ними — лента чёрного асфальта, поездка на похороны.       Она называет ему место. Не точное, а просто размытый ориентир — перекрёсток в промышленном районе, который попадается женщине по пути. Саймон не задаёт лишних вопросов, и, когда она вполголоса просит остановить машину, мужчина тормозит у низкого бетонного забора, покрытого язвами облупившейся краски, глушит мотор и многозначительно смотрит вперёд — в пустоту. Она выходит из машины, не благодаря. Соломия идёт прочь, в темноту, где нет ни домов, ни людей, одни склады и мусор. Как только дверь захлопывается, Райли, не дожидаясь, пока она скроется из виду, включает двигатель. Он разворачивает автомобиль и уезжает. Не оглядывается в зеркало, не делает паузы, вырезает женский силуэт скальпелем из своей памяти.       Оставляет её там, на краю грешного города и поганой жизни.

      Военный и проститутка. Печальная история, правда?

             Так что меняйся или прекращай жить.