1.
6 октября 2023 г., 20:11
Примечания:
Настоятельно рекомендую не пропускать мимо внимания треки, которые я укажу.
Приятного прочтения.
Love You Like Me — William Singe
Музыка бьёт по ушам, толпа сдавливает со всех сторон, а запахи тел, напитков и сигарет смешались в один густой смог, парящий дымом по всему помещению. Чонгук вынимает севшие наушники из ушей и пытается пробраться сквозь кучу танцующих людей — один наушник выпадает из руки и кто-то давит его носком ботинка, явно не замечая ничего, кроме своего спутника на вечер. Чонгуку, в общем-то, плевать на испорченную и утерянную вещь, он надел те лишь для того, чтобы заглушить безвкусную музыку, долбящую по ушам, ведь пришёл он сюда далеко не для танцев. — Тебе ноги не отдавили? — Хосок за барной стойкой натирает залапанный стакан и лениво жуёт арбузную жвачку. Чонгук, садясь на высокий стул, его вопрос игнорирует. — Налить? Выглядишь паршиво. — В твою работу правда входит чистить людям мозг? — Чон складывает руки на поверхность стойки и заглядывает в блестящие глаза напротив. — Я вхожу в твоё положение, — смягчив тон, Хосок закидывает тряпку на плечо и, упёршись ладонями в стол, щурит глаза, вглядываясь Чонгуку в лицо. — Не смотри так. — Не могу. Твой вид кричит о том, что ты давно не трахался. — Катись, — фыркает Чон, махнув рукой. — Он здесь, — вздыхает Хосок, делая вид, будто реакция Чона ему совершенно безразлична. Но то, как вспыхивают кончики чонгуковых ушей, всё же замечает, с трудом сдерживая улыбку. — Мне плевать. — Заметно. Я даже не уточнил кто, — хмыкает Хосок, выплёвывая давно безвкусную жвачку в урну. — Вышел покурить минут пятнадцать назад. Он скоро валит в Штаты, знал? Чонгук молчит, испепеляя стойку опущенным взглядом. А Хосок издевается: — Успей перехватить его, пока не рванул в закат. Думаю, он надолго здесь не задержится. Чонгук срывается с места под удивлённый взгляд Хосока и проталкивается сквозь толпу к выходу, скрываясь за дверями. Холодный, почти морозный воздух ударяет в покрасневшее лицо. Свежесть после дождя наполняет лёгкие, выдавливая собой дым дешёвых сигарет и запах разносортного пойла. Одиноко стоящий под дверями клуба фонарь периодически на секунду гаснет. Чон достаёт пачку сигарет из заднего кармана джинсов и подносит к губам, вытягивая одну зубами. Руки подрагивают, когда он чиркает зажигалкой, а грудь горит после первой затяжки, будто она первая не за час, а за всю жизнь. В Штаты. Конечно Чонгук не знал. Они давно не общаются. На душе становится гораздо паршивее. Если бы Чонгук не решил пойти в клуб этим вечером, узнал бы? Прислали бы ему хотя бы картонную открытку? Или Чон, как всегда, узнал бы всё в самый последний момент. Как сейчас, например. К чёрту. — Один здесь? Чонгук лениво косит взгляд в сторону незнакомца, даже не повернув головы, и делает глубокую затяжку. — Один, — клуб сизого дыма растворяется в воздухе вместе с паром изо рта. — Может… потусуемся вместе? — незнакомец скрипит кожей своей куртки — в плечах она явно мала — и суёт красные, замёрзшие руки в передние карманы узких чёрных джинсов. Чон фыркает, тушит окурок о стену душного клуба и нехотя поворачивается к парню всем телом. — Как тебя зовут? — бегло осмотрев его снизу-вверх, Чонгук облизывает сухие и ещё тёплые губы. — Субин, — тот аж просиял, думая, что рыбка клюнула. Но улыбка искажается в гримасе недовольства и отвращения, когда Чонгук плюет вязкую после тяжёлых сигарет слюну в сторону и выдыхает уставшее: — Иди на хуй, Субин. — Что? — Могу посоветовать хорошего врача, — Чон нарочито-задумчиво смотрит в небо и шмыгает покрасневшим носом. С неба срываются первые капли дождя, скатываясь по розовым щекам и грубым ботинкам, но ни дождь, ни ледяные порывы ветра не помогают унять дрожь от нарастающей злости. — Ты что, сумасшедший? — Субин хмыкает слишком снисходительно для человека, которого только что послали прямым текстом. — Иначе на кой хер тебе уши, забитые грязью, — продолжает Чон, будто не слышит его вовсе, — если ты не слышишь мой отказ? — Придурок, — шипит Субин и резко поворачивается на все сто восемьдесят, шагая в сторону входа в клуб. Не подцепил Чонгука — подцепит кого-то другого, менее строптивого. А Чон, даже не глядя ему вслед, суёт руку в карман джинсов и достаёт из пачки очередную сигарету. Закуривает, глубоко затягивается, пересчитывая звёзды на тёмном небе, и давится воздухом от глухого удара в грудь. — Это уже вторая, Чон Чонгук, — хриплый шёпот обжигает мочку, а до боли знакомые руки нетерпеливо сжимают грудь через футболку. — Ты обещал не курить больше одной подряд. — Это было пять лет назад, Ким, — поддаваясь под горячие, сухие губы. — Я был наивный, глупый и влюблённый. — Что изменилось сейчас? — смешок опаляет скулу. Чонгук прикрывает глаза. — Всё. — Пришёл повидаться напоследок? — руки несдержанно залазят под футболку, оглаживая напрягшийся живот. — Хосок точно тебе всё растрепал. — Я бы не узнал, да? — Чонгук пытается оттолкнуть, но к нему жмутся только ближе, и окурок меж чоновых пальцев пропаливает его же куртку. — Разве не плевать? — Тэхён, — голос звучит строго и хрипло после горькой сигареты и холодного ветра. — Какого хуя? — Переспим? — улыбаясь, его тянут за руки на себя, в сторону припаркованного старого Фольцвагена. Чонгук смотрит в затуманенные, явно пьяные глаза, и чертыхается под нос до самого пассажирского. Тэхён буквально заталкивает его внутрь салона, громко хлопая дверью, а после, облокотившись о капот к Чону спиной, закуривает, выдыхая сизый дым в небо. Чонгук смотрит на него, не отрываясь, минуты полторы. Рука привычно нашаривает бардачок, и внутри он обнаруживает то, что довольно часто там лежало. — Ты обещал завязать, — цедит Чон, когда Тэхён садится внутрь, заводя машину. — Блять, ты обещал, — взрывается Чонгук, ударяя по магнитоле, от чего та вдруг включается, заполняя салон раздражающей песней шумящего радио. Чонгук пялится вперёд, не вслушиваясь в текст, а после выключает его, погружая салон в тишину. Осознание приходит постепенно: глаза Тэхёна блестят далеко не алкоголем. И осознаёт он это в тот момент, когда замечает, что они едут по полупустой трассе. — Останови машину, — обессиленно вздыхает, отворачивая голову к окну. Ким тихо смеётся. — Останови свою блядскую машину, Тэхён. Ким заливается громким, пугающим смехом. Он басит хриплое «нет», а у Чонгука сводит скулы от злости. — Какой ты придурок, Тэхён. Как пять лет назад, как все десять. Сука. — Не ругайся, крошка, — старое,Empty Seat — Josh Makazo
— Я тебя ненавижу, — едва шевеля губами, сквозь поцелуй. — Я знаю, — улыбаясь, Тэхён стягивает с них верхнюю одежду и берёт Чона под бёдра, унося в спальню. В кромешной тьме плохо видно, как обставлена квартира, но по запаху понятно, что ничего хорошего Чонгук здесь бы не увидел. — Ты хоронишь себя. Ким тихо хихикает, оставляя влажные поцелуи от подбородка до уха, больно хватает Чонгука за полувозбуждённый член, и тот тихо стонет, прикрывая глаза. — Я не умру раньше шестидесяти, Чонгук, не волнуйся. Тэхён снова смеётся, но тут же затихает, стоит Чонгуку закрыть его рот ладонью и, остановив посреди комнаты, стать на ноги и заглянуть в блестящие, но затуманенные глаза. Смотрит долго, неотрывно и с жалостью, которую Тэхён не воспринимает в силу слишком большого возбуждения. За эти пять лет Тэхён не изменился почти вовсе. Только если в мелочах: прокол в губе, где когда-то была штанга, давно зарос; маленькое тату под ухом выпало, оставив после инициалов только жалкое «J» — он был безрассудно влюблённым, и кто знает, какое слово будет уместно убрать сейчас; три тяжёлые серьги, которые он носил в правом ухе, оттягивали мочку, из-за чего дырочки приобрели вытянутый вид. Тэхён трижды обесцвечивал волосы, и этот раз стал четвёртым — волосы сильно испортились и стали ломкими, но на ощупь всё равно кажутся мягкими, когда Чонгук запускает пятерню в пряди на затылке. Он так занят выискиванием мелочей из прошлого, что забывает о настоящем, где Тэхён за ним наблюдает: смотрит прямо в глаза, даже, кажется, не моргая, и гулко сглатывает слюну. — На тебе лица нет, — замечает грустно Чон, убирая руку и делая шаг назад. — Твоего, — улыбается. В этом мире есть порог боли, который способен стереть улыбку с его лица? — Прекрати, — Чонгуку не весело. Он качает головой, прячет руки в карманы джинсов и, вздохнув, опускает глаза. — Или лучше сказать задницы? Чон хмурится, продолжая смотреть куда-то в пол. Тэхён под кайфом, и это делает так больно, что кружится голова. Он устал. Устал, что от настоящего Тэхёна в таком ничего, кроме внешности, не осталось. Только улыбка. И та безумная. — Перестань, — шепчет устало. Тэхён сокращает расстояние между ними, в одну секунду оказываясь рядом, и хватает Чонгука за волосы на затылке, больно оттягивая и открывая шею. Делает беззащитным. И только Чонгук знает: если Тэхён рядом, пусть даже не прикасается, Чон всё равно перед ним беззащитен. Зубы скрипят у обоих: у Чонгука от боли, у Тэхёна, судя по взгляду, от бешенства. От неконтролируемого приступа злости. Чонгук знает, что значит этот взгляд. — Сука, — рычит, сжав челюсть до хруста. — Ты такая сука, Чон Чонгук. — А ты скурился до умопомрачения. Думаю, мы на равных, — в нём нет сил на ехидство, поэтому голос звучит почти шёпотом. Чонгук говорит, еле шевеля губами. — Моя собственная шлюха. Чонгук даже не удивляется, когда получает пощёчину. Кожа после несильного, но точного удара горит, а взгляд напротив — искрится, будто оголённый провод. Наверное, они сгорят сегодня заживо. Не удивляется даже когда Тэхён даёт пощёчину самому себе. Хлопок кажется гораздо громче, чем был подарен Чонгуку, а след от руки — гораздо ярче, чем сейчас расцветает на чоновой щеке. Тэхён истерично, но тихо смеётся, приложив обе холодные руки на свои щёки. А после кладёт их уже на чонгуковы, вновь оказываясь непозволительно близко. Смотрит в глаза и лихорадочно поджимает губы в кривой улыбке. Он больше себе не принадлежит. Тэхён целует снова. Тягуче и медленно, смакуя губы, будто в первый раз. Сминает верхнюю, прикусывая и оттягивая нижнюю, и не обращает внимание на то, как ему отвечают: отчаянно, вцепившись в запястья до онемения пальцев, с одной единственной слезой, предательски сорвавшейся с ресниц. Чонгуку кажется, этот поцелуй — единственное, что он способен подарить Тэхёну на прощанье. — Разденься для меня, — шепчет сквозь поцелуй Ким, утыкаясь лбом в чонгуков, покрытый испариной. — А потом раздень меня. Как захочешь: можешь медленно, хоть до утра, а можешь грубо и быстро, порвав в клочья. И вот он, тот самый уровень боли: Тэхён держит чоново лицо в своих руках непривычно, давно забыто трепетно и слишком нежно. Держит так, будто он из фарфора. Словно только что чуть не разбил, а теперь от страха отдышаться не может. Уровень боли, при котором улыбка — безумная и пугающая, — превращается в гримасу отчаянья; брови сводятся к переносице и руки на щеках Чонгука ощутимо дрожат. И Чон знает, что в моменты, когда Тэхёна перестаёт дышать секунд на десять, он плачет. Только сейчас вместо слёз Чонгук получает утробное рычание, а после неслабый толчок в грудь — Тэхён толкает его ладонями и сам делает шаг назад, смотря загнанно и сердито. — Раздевайся. Чонгук дышит часто, привычно задержав дыхание вместе с ним, и голос Кима не помогает его восстановить. Он делает резкий выдох, будто решается, хотя оба знают, что за них всё давно уже решено. Хотя, наверное, как раз таки ими. Чонгук раздевается торопливо и неловко. Пальцы, расстёгивающие молнию, не слушаются, когда глаза смотрят в глаза напротив: те блестят, не предвещая ничего хорошего, и не то чтобы Чонгук, соглашаясь переступить порог квартиры, это хорошее ждал. Джинсы летят на пол вместе с бельём. Чон оказывается обнажённым спустя тридцать пять секунд и, стоя под пристальным взглядом Кима, забывает дышать. Тэхён молчит, только смотрит в ответ и ждёт. Даже не шевелится, изредка моргая. Чонгук вздыхает и подходит ближе. Кладёт ладони на крепкие плечи, чуть сдавливая, и Тэхён вдруг опускается на колени, тут же обхватывая губами ещё мягкий член. Чонгук резко поднимает голову и втягивает воздух через рот. Он тупо пялится в стену, пока Ким, помогая себе рукой, пытается возбудить его полностью. Во рту Тэхёна влажно и горячо. Он активно двигает головой, пытаясь вобрать глубже, пока член полностью не встал, и сдавливает в другой руке чонгукову мошонку. — Бля-ять, — Чон неосознанно запускает ладонь в волосы на кимовом затылке и направляет, легко надавливая подушечками пальцев. Тэхён сдавливает потяжелевшие яйца и, открыв рот шире, высовывает язык, проталкивая головку далеко в горло. — Тэхён, я не… стой, остановись, — Чонгук оттягивает его за волосы, но безуспешно. Ким продолжает насаживаться глоткой на член, пошло хлюпая густой слюной, уже сбившейся в пену в уголках его рта, и, прикрыв глаза, протяжно стонет, когда Чонгук изливается ему в рот, пачкая спермой заднюю стенку гортани. Ким утирает губы тыльной стороной ладони и выглядит слишком счастливым для простого минета, будучи даже не раздетым. Его возбуждение явно давит на ширинку и делает больно — Чонгук точно знает, ведь сам трогал его там, пока они ехали в лифте. Чонгук же, дрожа коленями, выглядит совершенно потеряно и дезориентировано. Он пялится в одну точку и облизывает пересохшие от частого дыхания губы. — Ну так что, крошка, разденешь меня? — он упирается ладонями в свои бёдра и… улыбается. У Чонгука кружится голова. Он бездумно кивает, и Тэхён поднимается с колен, становясь по-солдатски ровно. Чонгук гулко сглатывает и, на секунду зажмурив глаза, стягивает с него футболку и джинсы, оставляя серые боксеры, на которых растеклось тёмное пятно от предэякулята. — Поцелуешь? — спрашивает Ким, смотря сверху-вниз. Чонгук опускает голову, отвечая на вопрос безмолвно и правильно. Губы аккуратно прикасаются к головке и мягко целуют сквозь влажную ткань. Бельё пахнет порошком, и это внезапно уносит в воспоминания, где они спали на только что выстиранном, но ещё не высохшем постельном белье. — Оно ещё мокрое, ты заболеешь. — Мне приятно, что ты думаешь только обо мне, но в то же время это бесит. — Встань с постели, Ким Тэхён, иначе я позвоню твоей маме. Никто никогда никому не звонил: в начале просто не хватало смелости, потому что с госпожой Ким Чонгук не был знаком; после было неловко, потому что всё та же госпожа Ким не слишком одобряла их отношения; а позже и вовсе стало поздно — остановка сердце забрала её слишком внезапно. Чонгуку жаль, что всё вышло так. Жаль, потому что Тэхён начал курить траву именно после этого. — Ты себя хоронишь, — крикнув в сердцах, Чонгук швыряет в него исписанную тетрадь. — Я не умру раньше шестидесяти, Чонгук, не волнуйся, — и улыбается. Ясно и трезво, как не улыбался с тех пор больше никогда. Чонгук жмурится, пытаясь сморгнуть непрошенную влагу, и делает широкий мазок языком от основания члена до резинки боксеров, толкая его за резинку и касаясь мокрой головки. Тэхён от незамысловатых и медлительных движений откровенно стонет, запрокинув голову кверху. Этот стон посылает мурашки скатываться от загривка до копчика, и Чонгук вымучено вздыхает, утыкаясь лбом в тэхёново бедро. Наверное, проходит достаточно времени: Чон понимает это, когда Ким трогает его за скулу, оглаживая большим пальцем и вынуждая поднять глаза. — Я хочу кончить, — поджав губы, он выглядит так, будто ему неловко. Чонгук кивает и поднимается с колен, целуя первым. Кто кого толкает к кровати — непонятно. Ясно только то, что, оказавшись на холодной постели, Тэхён подминает Чонгука под себя, двигаясь вместе с ним к изголовью. — Отсосёшь? — Да. Тэхён кивает, снимая с себя бельё, и оставляет короткий чмок на чоновых губах прежде, чем встать на колени и перебросить одно через его грудь. — Не торопись, — просит, заранее прикрывая глаза. Чонгук кивает, скорее, самому себе и берёт колом стоящий член в руку. Под ладонью ощущается каждая вздутая венка и лёгкая пульсация. Чону кажется, даже если он будет очень медленным, Тэхён кончит через секунд сорок, не больше. Чонгук обхватывает головку губами и толкается на пробу, пытаясь сразу взять как можно больше. И Тэхён в благодарность дарит ему гортанный стон — у Чонгука никогда не было рвотного рефлекса. — Блять, как хорошо, — он берёт Чона за голову двумя руками и толкается бёдрами прямо в расслабленное горло. — Да, вот так, крошка. Как хорошо ты принимаешь меня. Горло саднит, а глаза слезятся от нехватки кислорода: Чонгук жмурится, смаргивая слёзы, и чувствует, как далеко в горле трётся головка. Тэхён вдруг отстраняет его от себя, поднимается с постели, обнажённым шагая до письменного стола, и берёт маркер. Чонгук непонимающе хлопает склеенными ресницами и утирает слюну с подбородка. — Что ты делаешь? — хмурится Чон и берёт Тэхёна за запястье, когда тот подвигается к нему, открывая колпачок. — Что ты… Договорить Чонгук не успевает — его грубо хватают за челюсть пальцами и насильно поднимают голову, рисуя кривоватую горизонтальную линию поперёк кадыка. Ким лижет кожу под ухом и шепчет: — Будешь брать глубже — я буду рисовать линию ниже. Давай, мой азартный малыш, я знаю, что тебе нравится такое. Тэхён, отодвигаясь, становится обратно на колени. Чонгук облизывает губы и обхватывает руками его бёдра, оставляя слишком невинный поцелуй на тазовой косточке. — Попробуй сглотнуть, — просит Ким, когда его член снова оказывается в чоновом горле. Чонгук закрывает глаза и, упираясь носом в гладко выбритый лобок, глотает вязкую слюну вперемешку с естественной смазкой. Тэхён стонет так громко, что бёдра непроизвольно сжимаются и единожды вздрагивают. А потом Чонгук распахивает глаза, пялясь Киму в живот, когда его немного отодвигают от себя, рисуя линию на сантиметр ниже прежней. — Вау, со второго раза, — восхищённо вздыхает Тэхён, отбрасывая маркер куда-то на пол. — Ты растянут? — Нет, — вытирая слёзы и слюни с лица ладонями, Чонгук шмыгает носом и откидывает голову на подушку. — Плохо. У меня нет смазки. — Я воспользуюсь слюной. — Хорошо, я пока схожу за презиками. Чонгук кивает, провожая Тэхёна глазами, и только когда тот скрывается за дверями, толкает в рот средний и безымянный, обильно смачивая слюной. Прикрыв глаза, он толкается длинными пальцами глубоко в горло, до самых костяшек, повышая слюноотделение, и вынимает те изо рта, следя за тем, как рвётся полупрозрачная ниточка. Он успевает толкнуть в себя только один палец до конца, когда Тэхён возвращается с лентой презервативов, отрывая зубами один квадратик. Его член плотно прижат к плоскому животу, где в свете фонарей на лобке отблёскивает чонгукова слюна, а взгляд прикован к руке, уже два пальца которой оказываются внутри. — Поторопишься? — Ты сказал, я могу раздевать тебя хоть до утра, — Чонгук морщится от боли, — а время на то, чтобы себя подготовить, не даёшь. — Я скучал, — улыбаясь, — по тому, как ты ворчишь, — Чонгук на его слова закрывает глаза, испугавшись того, что мог бы услышать. А Тэхён, ложась рядом и видя каждую тень эмоций, будто читает мысли, шепча недозволенное: — И по тебе тоже. Чонгук вынимает пальцы так резко, что дырочка быстро сжимается вокруг пустоты, пошло хлюпая. Тэхён посасывает мочку его уха и гладит грудь горячей ладонью, нарочно задевая соски ногтями. — А ты? — Ким толкает язык в ухо, и Чонгук сжимает простынь пальцами, шумно выдыхая носом. Его член от такой ласки стремительно тяжелеет, пуская белёсую каплю прямо в пупок. — Разве ты не скучал по мне? — Нет, — дрожащим шёпотом. Чонгук сводит колени вместе, когда рука Тэхёна вдруг проскальзывает меж сведённых бёдер, оглаживая влажную дырочку средним пальцем. — Как хорошо, что это ложь. И мы оба об этом знаем, — Ким толкает на пробу палец в горячее нутро и снова вбирает губами мочку в рот. Чонгук вздрагивает бёдрами, сжимая пальцы Тэхёна внутри, и открывает рот в немом стоне. Эмоции бушуют такой волной, что сносит всю трезвость. Тэхён растягивает его, непривычно, не изведано ласково и нежно. Его губы выцеловывают ухо, покусывая и оттягивая мочку, язык толкается внутрь, вызывая табун мурашек и неконтролируемую дрожь, а к двум пальцам присоединяется третий, но уже Чонгука. Тэхён улыбается, чувствуя его руку своей, подстраивается под его движения внутри и горячо дышит в ухо, на что Чонгук смыкает губы и протяжно мычит. В этой прелюдии всё неправильно. — Я готов, — ёжась, Чонгук отодвигается от тэхёновых губ, утирая мокрое от слюны ухо свои плечом, и вынимает пальцы, выталкивая и чужие тоже. Может, не такие и чужие для тела, но давно чужие для души. В конце концов, Чонгук за эти пять лет спал с кем-то другим всего лишь дважды. — Ложись на бок и закинь ногу мне на плечо. Чонгук послушно переворачивается на левый бок, приподнимая ногу, чтобы Ким тут же подхватил её под коленом, укладывая себе на плечо. Он целует лодыжку и перешагивает вторую ногу Чона, пристраиваясь головкой к немного растянутой дырочке. — Я плохо растянут, — говорит зачем-то, будто это сможет на что-либо повлиять. Тэхён согласно мычит, явно пропуская сказанное мимо ушей, и на пробу толкается до середины — Чонгук сжимает его внутри и накрывает рот ладонью, хмурясь от пронзающей боли. — Отвык. — От чего? — От твоих размеров. Тэхён, на удивление, не воспринимает это как комплимент. Он медленно выходит из Чонгука и, опустив его ногу на постель, раздвигает обе пошире, ложась на живот между. Чонгук наблюдает и хмурится, а после, когда его обхватывают за бёдра, откидывает голову на подушку, закусывая ребро ладони. — Не закрывай себе рот, Чонгук, — строго звучит снизу. — Я хочу слышать каждый звук, который ты сегодня издашь. Чон убирает руку, заранее хватаясь за простыни, ведь несмотря на то, что Тэхён не любит растягивать, толкаться языком в задницу он умеет даже слишком хорошо. Пусть такое счастье выпадало редко, но Чонгук прекрасно помнит их первый раз: Ким тогда громко хлюпал слюной, толкая язык так глубоко, что от возбуждения туманило разум и щекотало где-то в паху от нетерпения; его пальцы тогда в первый и последний раз растягивали тугие мышцы, толкая ещё дальше, и в момент, когда Тэхён нащупал заветный комок нервов, Чонгука подкинуло на кровати, казалось, до небес. Как и сейчас. Ровно точно также Ким толкает два пальца вместе с языком, нарочно пуская слюну стекать с подбородка вниз, и нащупывает подушечками пальцев простату, заучено вдавливая те до искорок перед глазами. Чонгука потряхивает. Пальцы на ногах то сжимаются, то разжимаются, а руки не могут найти себе места на довольно обширной кровати, вечно цепляясь то за простынь, то за волосы Тэхёна, то за собственную шею, сдавливая до неслышных хрипов, лишь бы перебить невозможные ощущение, от которых хочется позорно взвыть. Бёдра вздрагивают, и Чонгук проезжает расселиной по взмокшему лицу, вызывая довольное урчание Тэхёна. — Ты возбудился? — вынимая пальцы спрашивает Ким, поднимаясь на локтях. Чонгук опускает глаза на живот, на котором образовалась маленькая лужица естественной смазки, и возвращает взгляд Тэхёну. Чонгук слишком потерян в пространстве, чтобы ответить, а Тэхён понимает всё без слов. Он приставляет член к дырочке и торопливо облизывает губы, наклоняясь к чоновому лицу. — Чонгук, — смотрит как-то подозрительно серьёзно. Чонгук закрывает глаза и, положив руки на его ягодицы, мягко давит. — Войди медленно и сразу до конца, — просит, не открывая глаз. Тэхён сжимает губы в тонкую полоску и выполняет просьбу. Толкается, чувствуя, как обволакивают тугие стенки, и прикрывает веки, касаясь губами чонового подбородка. Чонгук ловит его губы своими, сминая и пачкая слюной; гладит спину, царапает плечи и вдавливает пальцы в поясницу, прося чего-то. Сам не знает, чего. Тэхён выпрямляет руки, закрывает глаза и ускоряется. Оба искусывают свои губы в кровь, слушая шлепки влажных тел друг о друга. Воздух сгустился до абсолюта, разряжаясь где-то под позвонками, по которым катится редкий пот, и Чонгук собирает чужой своими пальцами. Дышать становится нечем. Чон не знает, дело в том, что он иногда просто забывает делать вдохи, или в том, что Тэхён целует его остервенело и просяще. О чём? — Скажи, что любишь меня. — Что? — Скажи, что любишь меня, — повторяет Ким, вбиваясь резче и глубже. — Нет, — Чонгук запрокидывает голову, отдавая и отдаваясь. — Грязная сучка, — рычит Тэхён, до жгучей боли впиваясь зубами в покрытую испариной шею. — Мой член в глотку принимаешь, а три слова сказать не можешь. Чонгук стонет от боли, чувствуя, как покрывается алыми пятнами шея от чужих пальцев и зубов, и давит пятками на задницу Тэхёна, прося большего. Иногда большего — это просто глубже и быстрее. Ким волнообразно двигает бёдрами, каждый раз упираясь головкой в набухшую простату и задевая своим животом изнывающий член Чонгука. — Кончишь без рук, — звучит как приказ. Рука Чона, тянущаяся к возбуждению, захватывается тэхёновой: он сплетает их пальцы и вдавливает в кровать, прикусывая чонгуковы уши то с одной, то с другой стороны. Чонгук старается не шевелится, только стонет мучительно-сладко. Бёдра начинают дрожать всё сильнее, а колени сдавливают кимовы рёбра. Яйца звонко шлёпают о влажную кожу ягодиц, Тэхён срывается на такой быстрый темп, что Чонгук не успевает стонать на каждый толчок, просто задыхаясь от безудержного давления головки на комок нервов. В паху затянуло с новой силой, а мышцы ног свело судорогой. Ким стонет ничуть не тише: его гортанное мычание перебивается его же протяжными стонами, которые утопают в изгибе чонгукового плеча и припухших губах. На спине от коротких ногтей расцвели царапины, некоторые из них даже кровят. Чонгук вдруг ударяет ладонью по постели, запрокидывает голову и, выгнувшись в спине до слышимого хруста, открывает рот в немом стоне, чтобы после — застонать уже во весь голос и с ужасом опустить глаза вниз, где его член предательски передавлен у основания чужими длинными пальцами. Тэхён смотрит издевательски, но при этом как-то растеряно. Он ждёт, пока Чонгук перестанет дрожать, и возобновляет толчки, не убирая руки с члена — тот пульсирует и выглядит пугающе красным. — Мне больно, — стонет Чон, хватая Кима за запястье обеими руками. — Потерпишь, — хмыкнув, Тэхён становится на колени и, взяв Чонгука под колено свободной рукой, толкается рвано и хаотично, до стука изголовья кровати о тонкую стену. — Кончишь после меня. Чонгук не успевает возмутиться — Тэхён делает ещё несколько таких же грубых толчков и замирает, простанывая в потолок. По его вискам и груди течёт пот, который Чонгук обычно слизывал, но сейчас он только и может, что замереть точно также, но в ожидании. Тэхён кончает внутрь него, и только сейчас Чонгук замечает, что тот без презерватива. — Ты не надел резинку, — голос звучит сорвано и перепугано. — Тебя правда это сейчас волнует? — Ким дышит шумно и загнанно. Выходит из Чонгука и, не дав сперме вытечь, вставляет сразу три пальца, утыкаясь подушечками аккурат в простату. Чонгука подбрасывает на мокрой постели, и он понимает, что нет, совсем не волнует. Точно не сейчас. — Хочешь кончить прямо сейчас? — Да, — одними губами. Тэхён кивает и начинает вбиваться пальцами, надрачивая пульсирующий член. Чонгук стонет коротко и звонко до тех пор, пока всё его тело не сводит судорогой, будто пронзая током, и перед глазами на пару секунд темнеет вовсе. Бёдра дрожат так сильно, что Киму приходится убрать ладонь с члена и придавить одно рукой. — Не вынимай пальцы, — Чон машет в воздухе руками и хватает Тэхёна за запястья. Его дырочка сжимается вокруг пальцев, а колени не перестают вздрагивать каждую секунду. — Блять, боже мой… — слеза скатывается по щеке, пропадая в наволочке. Тэхён заворожено смотрит на то, как блестит от пота чонгукова кожа, как продолжают дрожать его ноги, и как высоко и часто вздымается его грудная клетка. В комнате вдруг становится очень холодно. Мышцы расслабляются постепенно, а веки наливаются тяжёлым свинцом. Чонгук, прикрыв глаза, чувствует, как вытекает из него тэхёнова сперма, когда тот вынимает пальцы, и сводит колени вместе. Ким ложится рядом, горячо выдыхая в шею. — Мне… мне было хорошо, — голос хриплый, слышится на пару тонов ниже. Тэхён гуляет пальцами по чоновой коже, собирая мурашки, и целует дрогнувшее плечо. Чонгук молчит до самого утра, не провалившись в сон ни на секунду. Ким под его боком, обнимая поперёк живота, засопел спустя полчаса, иногда крупно вздрагивая всем телом и тихо причмокивая сухими губами. Во сне он выглядит так, будто всё как прежде. Только ноющая тяжесть в груди напоминает: ничего уже не будет как прежде. Чонгук смотрит в выбеленный потолок, встречая на нём же первые отблески восходящего солнца. Серость окутывает комнату вместе с уставшими телами на скрипучей кровати — оба покрытые мурашками, так и не укрытые. Тэхён встал около четырёх утра. Время до его пробуждения казалось вечностью и вместе с тем — несколькими короткими минутами. Чонгук наблюдал за тем, как тот встаёт, одевается, исчезает в ванной, возвращается в спальню. И не смотрел на него, когда Тэхён целовал его на прощанье. Между ними не проскользнуло ни слова, кроме: — Напиши сообщение, ладно? Когда доберёшься, — уточняет. Тэхён поворачивается, замерев на полпути к выходу. Брови сводятся у переносицы, взгляд кажется гораздо более трезвым, чем секунду назад. — Хорошо, — мямлит, спотыкаясь в обуви на пороге. Он выходит из квартиры, закрывая за собой дверь непривычно тихо. А Чонгук сидит на смятой, влажной постели, трогает почти стёршиеся следы от маркера и смотрит в закрытую дверь, не чувствуя внутри абсолютно ничего. Тотальная пустота. Хорошо ли это? И он даже не удивляется, когда спустя четыре дня на его телефон приходит сообщение с неизвестного номера. «Я добрался. Прощай, Чонгук.» Не удивляется, не злится, не вышвыривает телефон в окно. Только скуривает пять сигарет подряд и долго сидит на открытом балконе. А телефон оказывается нерабочим. Чонгук проверял. — Прощай, Тэхён, — и шёпот летит с седьмого этажа вместе с пеплом.
