necessity

Мутные после сна глаза пытаются рассмотреть время, но трещащая голова не позволяет тратить на это силы. Хенджин делает последнюю попытку, зацепившись за первые цифры, а затем откидывается на горячую, мокрую от пота и слюны подушку. Ему бы сейчас поменять постельное белье, но он предпочел закрыть глаза и попытаться заснуть. Мысли о сне вызывают отчаянную усмешку. Как это самонадеянно в преддверии гона мечтать о подобной благодати. Хенджин недовольно кривит губы, когда очередная волна боли стреляет где-то в висках. В такие дни он чувствует себя неправильным, бракованным. Разве его не должно скручивать от желания? Должно. Так почему скручивает от боли? Низ живота горит, словно из-за оттянувшего возбуждения, которое резко решило спасть. Хенджин не чувствует желания, у него его нет, как и нужды снять напряжение. Но напряжение есть, его сдавливает плотная ткань белья, принося этим неприятные, болезненные ощущения. Хенджин тянется к лежащему на тумбочке телефону, яркий свет экрана бьет по глазам, из-за чего с губ срывается тихое шипение. Проходит всего несколько секунд, которые кажутся вечностью, когда яркость экрана телефона становится комфортной. Альфа проводит горячей ладонью по влажному лбу, кончики губ натягиваются в улыбку, потому что на заставке его омега. Его Сынмин. Внутри груди разливается горячее тепло, оно, вытесняя все другие чувства, позволяет себя на несколько мгновений почувствовать нормальным. Хенджину не хватает Сынмина, не хватает его голоса и прикосновений, не хватает его запаха и просто присутствия рядом. Его альфе не хватает его омеги. Потрескавшаяся губа вновь в плену острых зубов, во рту становится кисло, металлический привкус крови вызывает тошноту. Хенджину настолько плохо, что хочется сделать что-то настолько отчаянное и безумное, чтобы это помогло избавиться от сковавшего разум и тело гона. Хенджин вытягивает руку, проезжается ею по холодной постели, чтобы наткнуться пальцами на что-то непривычное. Чужое. В памяти всплывают те секунды безумия, когда он, зарывшись носом в шкаф, искал вещи, которые были на теле его омеги. Таких было немного, всего пару футболок и одна толстовка, которые Хенджин сгреб и кинул на кровать. В первые, особенно болезненные и тяжелые часы, когда мозг пытается осознать происходящее и перестроиться на то, что с его телом творится прямо сейчас, одежда с запахом Сынмина оказалась для него якорем, позволяющим оставаться в сознании настолько долго, насколько это возможно. Хенджин роняет телефон рядом с собой, перед этим проведя большим пальцем по экрану, с которого на него смотрел улыбающийся Сынмин. Глаза закрываются сами по себе, без особого препятствия, как будто нет никакого гона, а вместо него не менее противная простуда. Ткань, пропахшая и пропитавшаяся запахом омеги, оказывается прижата к груди. Альфа утыкается в нее носом и проваливается в дрему. Когда глаза открываются в следующий раз, по ощущениям прошло несколько часов, если не дней. Хенджин не чувствует себя лучше, ему стало только хуже. Низ живота горит пламенем, которое он знает, как можно потушить, но не сейчас, и не сегодня, и даже не в ближайшем будущем. Альфе нужен его омега. Ноги дрожат, когда Хенджин по стенке ползет на кухню. За всей суматохой и приступами сна вперемешку с болью, он пропустил то, что банально хочет есть. Когда его скрутило в очередной судороге, пришло осознание того, что его желудок уже давно ревет выброшенным на берег китом. Лоб утыкается в стеклянную полку холодильника, Хенджин жадно вдыхает в себя холодный воздух, пока тошнотворная смесь запахов продуктов не забивает нос и не становится комом в горле. Лежащий на столешнице телефон громко вибрирует, начиная угрожающе двигаться к краю, чтобы свалиться на пол. Хенджин подобное стремление разделяет. Он сейчас тоже на краю. Телефон так и остается лежать, только теперь подвинут к центру. Хенджин закусывает губу и закрывает глаза, отсчитывая мысленно до десяти, в попытках сдержаться и не ответить на звонок. Если он ответит, то Сынмин за пару секунд все поймет и сорвется сюда. К альфе в гоне. Потому что они об этом говорили. Даже договорились. Но Хенджин так не мог. Конечно у них была близость, но есть разница между ею в обычные дни и в те, когда разум затуманивает жар гона. И может сейчас ему не хочется предаться похоти, снять раздражающее возбуждение, но Хенджин не уверен в том, как будет себя вести, когда услышит голос омеги. Когда звонок прерывается и забирает с собой назойливую вибрацию, Хенджин выдыхает. Он опять думает над тем, чтобы поесть, потому что голод никуда не делся, несмотря на стоящую в горле тошноту. И альфа знает, что все было бы проще, если бы Сынмин был тут, но его тут нет. И не должно быть. Только почему из коридора слышится громкий хлопок входной двери и последующие за ним торопливые шаги. — Хенджин-а, почему ты мне не… Омега просто не успевает договорить, даже схватиться за крепкие плечи, когда его резко притягивают и хватают. Сынмин запоздало понимает, что происходит, когда в нос врезается тяжелый аромат альфы. Шансов уйти у него больше нет. — Хенджин, — голос Сынмина тверже, сам он напрягается в чужих горячих руках, наконец-то осознавая свое положение, — почему ты… И омегу вновь прерывают. Альфа прижимается к шее носом, жадно принюхивается, впитывает в себя сладкий феромон, который действует на него иначе, чем должен был. Сынмин не сопротивляется, когда его несут в комнату, не сопротивляется, когда неаккуратно укладывают на кровать, но начинает, когда Хенджин резко отшатывается от него. Возмущение рвется из горла, но омега его подавляет. — Почему ты меня не позвал, Хенджин? — вновь осторожно пробует, следит за чужой реакцией, которая в темноте совсем не понятна. — Потому что я… я сорвусь. Сынмин вздыхает, привстает, упираясь локтями о матрас. Глаза прищуриваются, пытаясь понять, что делает альфа. Он ощущает себя странно, когда вот так просто находится в квартире своего альфы в гоне. Он понаслышке знал, как это все должно быть и происходить. Но не с его Хенджином, видимо. Запах альфы в первые дни должен быть тяжелым. Подавляющим. Он должен пробуждать внизу живота звериное возбуждение, отключать разум и тормоза, отдавая место похоти. Но запах Хенджина, его альфы, не был таким. Сынмин осторожно принюхивается, на лбу залегают морщины, губы плотно зажаты, когда он сам полностью напряжен. Его альфа пахнет напряжением, усталостью. Он не похож на того, кто сейчас жаждет подмять под себя кого-то. — Ты не сорвешься, а если это и произойдет, то я готов. Не проходит и десятка секунд, как Хенджин оказывается на краю кровати. Сынмин расслаблено выдыхает, протягивает в сторону руку, врезаясь пальцами в чужую. — Просто позволь мне помочь так, как это нужно твоему альфе, Хенджин-а, — Сынмин становится на колени и осторожно подползает к Хенджину. — Чего он хочет? И чего хочешь ты? Сынмин проезжается ладонями по плечам и рукам Хенджина, гладит твердые мышцы, которые под прикосновениями словно расслаблялись. — Я хочу… Хенджин вновь напрягается, начинает тяжело дышать, выпуская еще более густой феромон, что Сынмин не выдерживает и слишком громко вздыхает, перед тем как разразиться дерущим горло кашлем. Кислый омежий запах бьет по чувствительному в этот период носу, Хенджин крепко жмурится, хватает Сынмина за талию и притягивает к себе, усаживая на свои колени. — Прости, — шепчет куда-то в горячую шею омеги, мажет носом по вкусно пахнущей коже, наконец-то понимая, что ему нужно. — Все хорошо, Хенджин-а, — Сынмин в руках альфы чувствует себя настолько хорошо и безопасно, насколько это возможно в их текущем состоянии. — Но будет лучше, если ты позволишь мне быть рядом. Скажи, альфа, что мне сделать? — Сынмин наклоняется вперед, осторожно прикасается губами к чужим горячим, но на них не останавливается, переходя к щекам, покрывая и их легкими поцелуями. — Я хочу, чтобы ты был со мной, — наконец-то сдается Хенджин под ласками, — чтобы ты позволил мне обнимать тебя всю ночь, — Сынмин кивает, но в темноте этого не видно, — чтобы ты позволил тебя помечать, — к концу предложения голос альфы становится ниже. — А потом… — омега сглатывает, чувствует, как собственные щеки начинают гореть, потому что он понимает к чему все идет, — потом я бы тебя раздел и… — Хорошо! Я понял! — Сынмин прижимается к чужим губам, затыкая Хенджина поцелуем. — Но сейчас мы будем обниматься, верно? — Да, — выдыхает Хенджин в губы Сынмина, пытаясь удержать себя от того, чтобы вновь не прижаться к ним. Он крепче прижимает к себе Сынмина, а затем откидывается спиной на подушки, с омегой на себе. Когда зубы альфы смыкаются на нежной коже, оставляя на ней едва заметные следы, Сынмин впервые жалеет о том, что не сбежал при первой возможности. Если Хенджин и держится, ограничиваясь прикосновениями, то ему этого мало. Запах альфы больше не был давящим, хоть и продолжал быть удушающим. Удушающе возбуждающим. Омега позорно скулит и намокает, когда горячий язык альфы проходится по свободным от одежды участкам кожи. Сынмин не сопротивляется, это не имеет смысла, особенно, после того, как он сам позволил альфе делать все что угодно. И когда с него сдирают штаны с бельем, разводя ноги в стороны, Сынмин все еще соглашается на все, что делает Хенджин. Даже на то, как альфий язык блуждающе скользит между покрытых смазкой ягодиц. Ведь Сынмин сам на все согласился, верно?