Прошу живи, прошу умри

      Уличные кроссовки сменяются мягкими тапочками. Свет лампы вмиг поедает мрак коридора. Ноги вялой походкой добираются до кухни, тишину которой нарушает лишь ворчание старого холодильника. Тихо. Слишком тихо.       В ныне пустой и холодной квартире не пахнет растворителем для краски, не слышно тихое пение себе под нос, такие родные и любимые руки не обнимают тебя после работы. В ныне пустой и холодной квартире лишь слезы и горечь утраты, воздух отравлен болью, и открытые окна тут не помогут.       Дазай убирает купленные продукты в холодильник. Захлопнув дверцу, он взглядом цепляется за множество разноцветных магнитов. Сам он никогда не понимал, зачем портить холодильник всеми этими цветными пятнами, но Чуя настаивал на их важности в интерьере. Тонкие пальцы скользят по керамическим животным, цветам, причудливым узорам, останавливаясь на кривых котах, которых они с Чуей сделали саморучно из гипса. Уголки губ невольно поднимаются от нахлынувших воспоминаний. В тот день они успели пару раз поругаться, обвиняя друг друга в криворукости. Как настоящие дети, они с полной серьёзностью смешивали раствор для гипса, с трепетом выжидая, пока тот засохнет в форме, чтобы наконец приступить к покраске. — Ну и детский сад,— тихо посмеивается шатен, после грустно опуская веки. Он чувствует, как в горле резко пересохло, а тело ощутило сильную усталость.       Неправда, все это неправда! Чуя сейчас просто уехал к своим родителям, он лежит в теплой и уютной гостинице и листает журналы по садоводству, он ведь никак не может лежать в холодной и сырой земле на городском кладбище, верно? Дазай шаткой походкой проходит в комнату, там на комоде стоят несколько фотографий. С дрожью в пальцах он берет одну из них. С изображения на него смотрит до боли родное лицо, в памяти очень крепко засели воспоминания с того дня. — Шевели быстрее ногами, коротышка! — поддразнивал своего возлюбленного Осаму, смотря, как тот перебирает ногами по песку. — Я доберусь до тебя и отделаю, скумбрия! — А дотянешься?       Он дотянулся, а после потащил шутника в море за ухо и опустил его голову в соленую воду. В итоге отомстить не вышло, ведь Дазай нашел на дне морскую звезду и каким-то чудом уговорил Чую сфотографироваться с ней. И вот на фото недовольный рыжий парень с морской звездой на голове извергает искры злости своими голубыми глазами. Они тогда впервые поехали в совместное путешествие в честь годовщины отношений. Взгляд падает на коробку с надписью «Лондон», в ней были накопления на их пятую годовщину. До нее оставался всего лишь месяц. Они часто фантазировали о прогулках по улочкам Великобритании, о банальных фото в красных телефонных будках, о прекрасных видах с колеса обозрения. Этот город всегда манил Чую, а что теперь?       Дазай вытирает жгучие слезы с глаз. Что же теперь? У них было так много совместных планов, в их распоряжении была целая жизнь. Как же много слов не было сказано, как же много моментов не было прожито. Мужчина резко поднимается с пола и как безумный начинается переворачивать вещи в полке шкафа. Он достает небольшую бархатную коробочку, в которой поблескивают два обручальных кольца. Он так и не успел. Он откладывал этот момент, ища тот самый идеальный и особенный день, но больше нет ни одного дня. Тихие всхлипы срываются в крик. Мерзкое жужжание мыслей давит на виски. Так хочется обнять, прикоснуться, поговорить. Хочется услышать до боли в сердце родной голос, который успокоит, скажет, что все это просто шутка. «Да ладно тебе, скумбрия, не распускай нюни. Живы будем, не помрем!»       Реальность происходящего лишь сейчас начинает склизкими щупальцами обнимать надежды до хруста костей. Лишь сидя на полу пустой квартиры, Дазай погружается в осознание ада. При падении в его пучину голову разбивает на множество осколков. Она гудит от потока эмоций, от непривычной тишины, от непрекращающихся слез. Так прошла эта ночь: в мерзлоте горя утраты. А затем следующая и следующая. Все дни напоминали один большой зацикленный кошмар. Осаму отказывался существовать в реальности большую часть времени.О том, что наступали выходные, напоминала Йосано, которая заглядывала после рабочей недели. Они учились вместе с Чуей в медицинском ВУЗе, пока тот не забрал документы и не решил отдать всего себя картинам. — Опять валяешься в пыли и питаешься крысами? — упрекает девушка, раскладывая продукты из пакета.       Дазай выглядывает из своего кокона и смотрит на нее красными глазами. У Йосано уставший вид и мешки под глазами. Наверное, эта неделя была особенно трудной. Мужчина чувствует себя неловко, что она тратит время на заботу о нем, но в то же время боится. Вдруг скоро ей это надоест, и тогда он совсем останется один в этой холодной квартире? — Хватит лежать и разлагаться в кровати! Лучше посмотри, что я нам принесла на сегодняшний ужин, — с хитрой улыбкой она достает бутылочку саке. — Прекрасное дополнение к жареным креветкам. Осаму чувствовал зависть к ее стойкости. Он знал, как ей тоже больно, но она держалась и старалась жить дальше. А для него жизнь оборвалась в ту ночь на крутом повороте. Дазай был бесконечно благодарен Йосано за тот небольшой свет жизни, который она приносила с собой. Собеседник сейчас из него абсолютно никакой, но она одна заполняла пробелы своими историями и смехом. Вот и сейчас она рассказывала про своего коллегу-прилипалу, про ворчливых пациентов, про занятия йогой. — Ну ты представляешь, он начал лапать меня за жопу во время осмотра. Ну а я что? Пришлось врезать ему. Только вот я забыла, что этот мудак пришел с болью в пахе и ударила ему между ног. Йосано смеется, после чего замечает отсутствие какой-либо реакции на лице собеседника. Она щипает его за щеку, возвращая в реальность. — Извини, я задумался. Спасибо большое за ужин, не представляю, как жил бы без тебя. — Осаму выдавливает из себя улыбку, стараясь показать искренность своих слов. И вот чашка за чашкой, и в пьяном бреду они приходят туда, откуда она ловко пыталась его увести больничными сплетнями. — Слушай, а что мамка Чуи тебе там грозно кричала после похорон?       Рука с креветкой застыла у подбородка. А внутри все сжалось в один сплошной, болезненный ком. Мужчина отвел глаза в сторону и закусил губу, чтобы сдержать накатившие слезы. В тишине затянувшейся паузы Йосано осознала, что ляпнула нечто ужасное, и губы ее дрогнули. — Осаму, прости, я... не подумала... — начала она, но было поздно. Дамба молчания была прорвана.       — Она устроила сцену прямо у свежей могилы, — его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Когда все уже почти разошлись. Схватила меня за рукав, трясла... а потом закричала так, что эхо по всему кладбищу пошло. «Это ты его сломал! — кричала она. — Ты втянул его в свой гнилой мир! Он мог бы стать врачом, жениться на хорошей девушке, родить мне внуков! А ты... ты его погубил. Это твои руки в его крови».— Дазай начал пародировать противный женский возглас. Он сделал большой глоток саке, но напиток, казалось, не мог прожечь ком в его горле. Его пальцы нервно постукивали по столу. — До этого всего она ещё писала мне, что лучше бы её сын погиб, чем был со мной. — Дазай горько усмехнулся, и в этом звуке было что-то безвозвратно надломленное. — Забавно получилось, да? Ну что, Йосано, каково тебе ужинать с убийцей? Мужчина издает жуткий и леденящий смешок. Йосано с трудом проглотила комок в горле. Ее лицо побледнело. Она отставила свою чашку и потянулась через стол, накрыв его холодную руку своей теплой ладонью. — Значит... она знала о вас? — тихо спросила она, смотря на него с безмерной жалостью и болью. — Это ведь Чуя, — Дазай выдохнул, глядя в пустоту. — Он всегда был честен до конца. Даже когда это было невыносимо больно. Он сказал им все... за год до этого. И с тех пор с матерью не общался. — Осаму... — голос Йосано дрогнул. — Прости меня. Я не должна была... это... я не думала, что это было настолько... Я просто не могу представить, как ты через это прошел. Прости.       Она сжала его пальцы, пытаясь передать хоть каплю тепла в его ледяной мир. Но Дазай лишь медленно покачал головой, мыслями снова находясь там, у могилы, под тяжелым, осуждающим взглядом женщины, которая прокляла его за любовь к ее собственному сыну.       Дальше они не поднимали эту тему. Девушке чудесным образом удалось немного растормошить его. Она продолжала смеяться, рассказывая забавные истории, пока её язык совсем не перестал заплетаться под действием саке. Раздается звонок, и Йосано кривой походкой добирается до входной двери. — Рампочка! — она вешается на шею своего парня, который пришел забрать ее домой. — Я так соскучилась, дорогой!       Мужчина вздыхает и с неловкостью смотрит на Дазая. — Прости за задержку, я опять заблудился в этих дворах, — он неловко чешет затылок. — Рампушка, прости, я тут немножко... э-э-э... с этим самым... — Йосано ткнула пальцем в бутылку из-под саке и пьяно улыбнулась.       Рампо гладит ее по голове и пытается накинуть пальто на девушку, которая никак не может отлипнуть от него. Да, справиться с пьяной Йосано — это то ещё испытание. Перед уходом мужчина протягивает Осаму визитку, неловко отводя взгляд. — Йосано говорила, что у тебя сейчас нет работы. Возможно, тебе будет интересна одна из вакансий в компании, где я работаю. Горячая волна стыда ударила Дазаю в лицо. Ему уже явно надоело, что его девушка кормит чужого мужчину. — Спасибо огромное, я обязательно позвоню, — выдавил Дазай, чувствуя, как по щекам расползается фальшивая, виноватая улыбка       Прощание. Хлопок. Тишина. Он снова один. Прошло уже два месяца, а пустые комнаты давят сильнее с каждым днём. Скорбь по любимому мешается с чувством собственной никчёмности. Этот дикий коктейль эмоций бурлит в его сердце, закипает в лёгких с запахом слабости. Шипучие пузыри мыслей взрываются в голове, вызывая очередной приступ. Глаза смотрят на сальные волосы, помятую пижаму в жирных пятнах, на криво сбритую щетину. Кто этот уродец? Почему Йосано тратит время на общение с ним? Осаму Дазай не может жить дальше. Его тоже больше нет. Вот он, в отражении — пустой взгляд, живое напоминание, что все кончено.       Спустя пару недель Йосано сообщила, что Рампо предложили новую работу в другом городе. Шум толпы на вокзале был пыткой, а холодный воздух проникал под одежду и вызывал дрожь во всем теле. Или дрожь была вызвана чем-то другим? Дазай плелся хвостиком за Йосано и Рампо, которые искали выход на нужный путь. От них веет счастьем и надеждами на будущее. Бесит. Синеву утреннего неба прорезает шумный поезд.       Объятия Йосано крепкие и извиняющиеся. Она читает лекцию о гигиене, правильном питании, новом смысле жизни, а ему просто хочется испариться. Наверное, его кислая рожа портит им настроение, наверное, они считают его грубым, наверное, ему не стоит быть эгоистом в важный момент других людей. Но все хорошие пожелания застревают внутри, их съедает непонимание. — Обязательно приезжай к нам на новогодних праздниках! — Я не знаю, получится ли, сейчас очень много дел... Он не приедет. — Значит, тебя взяли в тот филиал? — падает голос Рампо, выпрыгивая из вагона. — А, да, я им очень понравился. Сказали, очень ждут меня на стажировку. Он им даже не звонил.       Йосано широко улыбается и поздравляет. Она хвалит его и желает быстрого карьерного роста. А он просто хочет скорейшего окончания этого цирка. И вот поезд трогается, они счастливые машут ему из окна, уезжая в ту радостную синеву. Дазай стоит ещё какое-то время, смотря вслед уходящих вагонов. Внутри него что-то оборвалось. Карие глаза смотрят в небо, в котором черный пепел души кружится в мертвом танце. Он падает на землю и растворяется на асфальте, как будто никогда и вовсе его не существовало. — Ты ведь любил первый снег, да, Чуя? Шум вокзала остался позади. Дазай вялой походкой плелся до дома, пряча нос в шарфе. Он не понимал, почему так обижен на подругу. За то, что она смогла жить дальше? За то, что оставила его сгорать одному? За то, что так быстро отпустила Чую? Да. Он не мог смириться с тем, как все вокруг обрывают нити существования Чуи Накахары. Они так легко отпускали их из рук, смотря на растворенное во времени тело. С каждым днём следов его существования оставалось меньше, это сводило с ума. Их слова о любви были ложью? Все твердили ему забыть, время лечит, нужно идти дальше. Но как может время залатать дыру в сердце? В голове снова чувствуется давление, ноги не желают идти дальше. Тело падает на мерзлую землю, и Осаму поднимает глаза на серое небо. Оно всегда было таким серым? Через какое-то мгновение кто-то его окликает. — Эй, парень, с тобой все в порядке? — звучит обеспокоенный голос. Незнакомец аккуратно хлопает по щекам. Дазай разлепляет глаза и видит перед собой троих, нет, двоих людей. Точнее, одного. Перед ним сидит мужчина в зелёном пальто и с длинными светлыми волосами. Он что, уснул прямо на земле? Черт. — Встать сможешь? У тебя ничего не болит? — мужчина помогает Осаму встать на ноги и подхватывает его за плечи, когда тот не может ровно устоять. — Со мной все хорошо, я просто уснул, — шепчет, отстраняясь от незнакомца. В глазах напротив читается недопонимание. Наверное, думает, что нашел на земле какого-то наркомана. Но серьезность сменяется улыбкой, и он лишь говорит: — Берегите себя, не нужно лежать на холодной земле, — незнакомец машет рукой и растворяется в спешащей толпе. Дазай ещё какое-то время смотрит пустым взглядом на безликих людей, прежде чем продолжить свой путь.       Спустя месяц сбережений почти не осталось, а значит, придётся предпринимать какие-то решения. — Извини, Чуя, я потратил все наши накопления. Но я все верну, обещаю. Невесомые руки обнимают его плечи. А еле уловимый голос шепчет, что все хорошо, Дазай сможет найти хорошую работу и накопить деньги снова. Из любимых объятий его вырывает звук уведомления. Йосано вновь спрашивает про приезд к ним в гости, рассказывает про планы съездить всем вместе на лыжи, а после рвануть на горячие источники. Дазай пробегается глазами по экрану и выключает телефон. Он не ответит. Снова. Но Йосано поймет, она всегда понимает.       В новогоднюю ночь он остался дома. Украсил квартиру так, как они это делали с Чуей, даже повесил на ёлку те рождественские чулки, которые так нравились рыжему, но раздражали Дазая. Даже парный свитер был при нём. По телевизору звучала праздничная музыка, от духовки веяло пряным запахом печенья. И все казалось бы так красиво и радостно. Дазай садится за стол, смотрит на пустой стул напротив. На тарелке перед ним лежало идеальное шоколадное печенье — то самое, рецепт которого они выводили вместе, ссорясь из-за пропорций.       Он взял его в руку. Теплое, ароматное. Он поднес к губам, но... не смог откусить. Комок в горле стоял непроглотимый. Веселый голос диктора с телевизора поздравлял страну. Смех за кадром звучал как издевательство. Дазай потянулся к пульту. Палец дрогнул, и вместо того чтобы убавить громкость, он нажал кнопку «Выкл.».       Тишина ударила по ушам оглушительной волной. В этой тишине его взгляд упал на печенье. Оно было уже не лакомством, а символом всего фальшивого, что он сейчас пытался из себя изобразить. Рука сжалась. Хруст рассыпающейся крошки прозвучал невероятно громко. Он подошел к мусорному ведру и разжал пальцы, глядя, как сладкие обломки падают на дно, смешиваясь с пылью. Потом его взгляд упал на гирлянды. Эти дурацкие, мигающие разноцветные огоньки, которые Чуя так обожал.       Дазай приходит на кладбище. Он падает на колени перед могилой, на которой улыбающееся лицо его любимого. — Почему, почему ты оставил меня одного! — хриплый крик вырывается из груди. — Я ведь кричал тебе сбавить скорость, но ты никогда меня не слушал и делал все по-своему. Ты всегда был эгоистом, теперь ещё и оставил меня гнить здесь одного. А твои слова про «быть рядом» были обманом!? Почему... почему все вокруг мне лгут? Лгут, что станет лучше, лгут, что помнят тебя, а сами выкидывают твои вещи. Я не могу так больше, Чуя... Я не могу.       Как будто осколки после аварии застряли в его сердце, а оно гниёт от боли, ревёт, скулит и продолжает разлагаться. Весь мир продолжил жить в новой реальности, но Дазай не хочет в этот мир, он чужой и холодный. Гнетущее чувство отчаяния застряло в желудке, оно с жадностью съедает его внутренности каждую ночь, оставляя наутро липкую пустоту. Соленые слезы щиплют губы, сквозь рыдания слова превращаются лишь в вопль и мычание. Холодные пальцы сжимаются в кулак и начинают со всей силы бить по плите. — Теперь ты лежишь здесь из-за своего упрямства, глупышка, — злобно вырывается из обветренных губ. Глаза следят за снежинками, что, кружась в танце, разбиваются о землю. Дорожки слез превращаются в льдинки и теперь неприятно царапают кожу. — Нет, это я виноват. Зачем я повел тебя в бар? Я ведь знал, что ты откажешься от такси. Боже, какой я идиот. Что я наделал? Лоб встречается с холодным мрамором, снова, снова и снова. На снег падают алые пятна. Больно. Мужчина вытирает замёрзшие слезы со щёк и кладет десять белых роз к остальным завядшим букетам. А ведь они никогда не дарили друг другу цветов, а теперь Осаму не приходит без них. Заботливыми движениями он убирает снег с плиты, снимает черные ленты с умерших бутонов и вешает их на изгородь. Эта попытка отдать любовь и заботу тому, кого уже нет, уничтожала каждый раз. Все что теперь остаётся — это приносить сладости, которые склюют птицы, и шептать в пустоту в надежде на существование чего-то большего, чем мы. Вдалеке послышался свист, и небо заполнили цветные огни, они грохотали тут и там. Доносились радостные крики людей. — С Новым годом, Чуя.       Медленно и тягуче приблизилась весна. Но сказки про волшебное исцеление временем так и остались лишь чепухой. С каждым днём становилось только хуже. Дазай начинал видеть Накахару мельком. Он чувствует, как тот оглядывает его спину во время чтения. Слышит пение рыжего по утрам на кухне. И все оно такое реальное. Может, призраки существуют, а может, мужчина просто сошел с ума, но если это так, то он готов полностью сжечь свой здравый рассудок. Временами пожары в голове и вправду случались, иногда он будто видел Чую в толпе, видел, как яркая копна волос исчезает среди прохожих. В такие моменты сердце замирало, а что если...Что, если он все же жив? А, может, Дазаю все просто приснилось? И вот он снова срывается с ног и стремится догнать. Он пробирается сквозь недовольную толпу, роняет кому-то головной убор, ударяет локтем мужчину и надеется. Только вот надежды быстро ускользают сквозь пальцы, знакомый силуэт исчезает, и Осаму вновь становится жертвой своего воображения. Он прислоняется к стене и грустно вздыхает. Почему мозг так издевается над ним?       В нос ударяет аппетитный запах булочек, на который живот реагирует шумным бурчанием. Когда он ел в последний раз? В нем вдруг что-то заискрилось на короткий миг, он явно почувствовал, как хочет вот этот самый сладкий жирный пончик с розовой глазурью, который смотрел на него с витрины. Это было так необычно на фоне всепоглощающего равнодушия ко всему за последнее время. Казалось, крошечная часть его умершего «я» подала знак. Вот только реальность любила бить больно и бить прямо в спину. Денег совсем не осталось, и это проблема.       Иногда, а скорее даже часто, Дазая посещала мысль закончить это все, за раз обрубить свое существование и встретиться вновь с Чуей на той стороне. Однако некая сила удерживала его тут, на сгнившей земле. Чуя был бы этим недоволен, это было бы подло по отношению к нему. Ведь тот сделал так много всего, чтобы научить Осаму жить. Неужели это тоже какой-то из его уроков?       В банке с пожелтевшей надписью «Лондон» осталось лишь пара купюр, этого хватит только на пару недель. Он мог бы протянуть их на месяц, питаясь одним рисом и отчаянием. Но пончик... Пончик был символом чего-то большего. Простой, глупой, но человеческой радости, на которую у него больше не было права. В поисках ещё купюр в карманах пальто он натыкается на визитку. Ту самую, что дал ему Рампо. К горлу подступает ком. И в этот миг все сложилось в жутковатую, но кристально ясную формулу: чтобы иметь возможность хотя бы иногда покупать пончики и тем самым хоть как-то оправдать свое жалкое существование в мире без Чуи, нужны деньги. Чтобы были деньги — нужна работа.       Он не хочет тратить время на мысли и колебания, боясь скорби, которая ледяными руками убаюкает его надежды. Тем более терять уже явно нечего. Пару кнопок. Гудок. Глубокий вдох. — Вы Дазай Осаму, верно? Здравствуйте, меня зовут Наоми! Давайте я провожу вас в переговорную, — дружелюбно пролепетала девушка. — Главный редактор скоро освободится.       Пока они шли по коридору, Дазай ощущал себя чужим на этом празднике жизни. Звон телефонов, торопливый стук клавиатур, гул оживленных голосов, запах бумаги и кофе — здесь кипела жизнь, целеустремленная и ясная. Он чувствовал себя призраком, забредшим в чужой сон. Из одного из кабинетов доносился чей-то возмущенный возглас, и навстречу им вышел мужчина. Высокий, подтянутый, в безупречно сидящем костюме. Его светлые волосы были аккуратно убраны в хвост, а во взгляде, скользнувшем по Дазаю, читалась усталость и легкое раздражение. — Наоми, это тот самый соискатель? — его голос был ровным, но в нем не было и тени дружелюбия. — Да, Куникида-сан! Я как раз провожу его в переговорную. Мужчина оценивающе взглянул на Дазая — на его плохо выглаженную и слегка поношенную рубашку, на тени под глазами, скрытые неидеально. В его взгляде не было осуждения, лишь холодная констатация факта: «Проблема». — Я Куникида Доппо, шеф-редактор. Постарайтесь не тратить мое время попусту.