Встреча на набережной

      Обычно достаточно показать еду. Не слишком много. Не всю сразу. Приличный кусок и соответствующий жест — и нижний топает за тобой в нору. Главное правильно выбрать. Не слишком голодного и не слишком крупного — иначе может быть неприятно. Я редко ошибаюсь. Вначале еда, потом развлечения. Для меня. Для «покупки» наоборот — чтобы не слинял по дороге.       Этот выглядел вполне подходящим. Я следил за ним какое-то время, стоя в тени рухнувшей стены, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Один. Никаких подозрительных контактов. И стоит на одном месте — явно ждёт, когда его купят. Никто не покупает. Уже достаточно темно и холодно, а он всё стоит и стоит. Пора.       «Смотри, что у меня есть, приятель. Пойдёшь со мной?»       Мутный взгляд. Какой-то он странный — вроде бы «купился». Скажи: «Да»? Ты меня слышишь? Глухой? Пойдём? После катастрофы многие сильно не в себе — это дополнительный риск, но такой не будет выпендриваться и просить больше. Ты ведь не будешь, да? Давай придержу тебя за рукав — уже совсем темно, а дорога битая, как бы не растянуться и не потерять тебя — ещё одного нижнего я уже не наловлю. Тут ступенька. Безопасно. И достаточно уютно — все стены целы, дверь закрывается. Садись сюда. Даже свет есть, самодельный, конечно. Чего тебе? Еда потом. Пить? Мыться? Это ты брось, излишняя роскошь, столько воды у меня нет. Попил и хватит.       Раздевайся. Всё своё на себе? Иногда и менять надо. Но обойдёмся, бросай свои шмотки в тот угол, я не возьму. Вон туда, подальше. Повернись, я хочу посмотреть, что я купил. Когда-то это было неплохое тело… Молодая жаба, хорошей некрупной линии. И я не очень привередлив. Ты знаешь правила игры? Еда потом. Не делай резких движений, я так не люблю, и шума тоже не люблю, стены тут тонкие.       Ммм… ты определённо знаешь, что делаешь. Мы с тобой уже встречались? Вся спина в корке, я бы запомнил. Как это тебя так угораздило? Не жду ответа, но обычно мои партнёры более разговорчивы. Я чуть отодвинусь, я тоже не большой любитель пачкаться. Ляг на бок, и так вполне удобно. Ещё немного, и заработаешь на свой ужин.       Твоё тело послушно поворачивается под моими руками. Да, ты знаешь, как это делают. Как говорят, в здоровом теле здоровый дух. Большинство заболеваний таким путём не передаются — всё-таки мы разные. Не передавались до катастрофы. Я подумаю об этом в следующий раз. Давай ещё раз так, мне понравилось. Сделай ещё раз. Хорошо, я тебя поцелую, ты заработал. Я притягиваю твою голову к груди, а ты притягиваешь меня за руки. На мгновение я теряю себя, теряю представление о том, где я и с кем.       Элли?       Подожди, подожди, приятель. Сядь, я хочу на тебя посмотреть. Ты… ты похож на одного моего знакомого. Из прошлой жизни. Очень похож.       Это ты?       Ты всё ещё стараешься соответствовать. Всё правильно. Но я не могу. Элли, я не могу с тобой… так. Садись сюда. Сейчас я сделаю свет ярче. Ты морщишься и отворачиваешься. Ожог сетчатки в момент катастрофы? У многих. Где ты был всё это время? Я… я тебя не искал, думал, что всё кончено. От конторы ничего не осталось. У меня был выходной, иначе бы и от меня осталось не очень много. Вот твоя еда. Ешь. Бери ещё. Ногти чёрные. Маленькая грязная лапка сжимает кусок хлеба, откусил и спрятал в кулак, чтобы не отняли. Во что ты превратился? Я не узнал тебя. И ты… Ты меня не узнал и не узнаёшь. Ты голоден, дико голоден. Всё, давай хватит… нельзя столько за один раз. Я сказал — нельзя. Ты обречённо подчиняешься и снова ложишься. Завернись. Давай, вот… Разбитые до язв щиколотки, голова и плечи в болячках. Но это ты. Ты Элли Лем… не помнишь? Поспи. Я выпущу тебя утром.              Хорошенькое дельце. И что мне теперь делать… с тобой?       «Парни, вы не совпадаете на этой неделе? Поссорились?» — «Элли учится. Выйдет в свою смену в конце месяца». Встретиться мы и так успеем. И сделаться. Вот, всё было просто. Другая жизнь, и всё было другим.       Но некому спросить, и мне некому ответить. За полгода я не встретил никого, кто бы знал меня раньше. Ты — первый. И я хвостом чую, это не к добру. Я… я тебя не прокормлю, приятель. Вы все такие нервные, нежные, то чистой воды, то свежего мяса… не напасёшься. Впереди зима. На рынке сказали — зима, холодно, придётся как-то отапливать нору. Покупать… как это называется… обогреватель. Зима — это надолго. В нашей жизни — может быть, навсегда.       Ты приоткрываешь глаза, оглядываешь комнату, задерживаешься сонным взглядом на ночнике, находишь мое лицо.       Ещё?       Ещё заработать? Ещё пожрать?       Мне удаётся подкупить тебя котелком вчерашнего супа. Пока ты шаришь пальцами в густой жиже, я могу посмотреть твои раны. Жопу можно трогать, а голову нет? Даже за еду — нет? Моя нора, мои правила… Хорошо, не буду. Не шипи. Это и так выглядит… не очень здорово. Теперь, когда городская сеть умерла — где посмотреть, как это лечат? Тебя избили? Не похоже. Ты упал? Кто-то попытался тебя поджечь? Бывает и так… многие очень жёстко развлекаются. Палёная лягушачья шкурка. Говорят, некоторые и едят. Не шкуру, мясо, и вкусно. А что? Впереди зима.       Меня вот выкинули пару месяцев назад… из удобной норы. Мои добрые товарищи. Так мне казалось, пока не выкинули. Барахло отняли, пол-ящика консервов, пару одеял, по мелочи. Но это пустяки. Самомнение пострадало сильнее. И потому, что выкинули, и потому, что я это просёк только тогда, когда оказался по другую сторону двери и без ключа.       С твоей спиной, мне кажется, можно только одно — промыть антисептиком, надеть чистую майку сверху и подождать. Или заживёт, или ещё раз промыть. Затылок не трогаю. Просто вытри лицо. И руки. И брось на пол, уже грязное.       На чистой коже отчётливо проступают твои крапушки. Мы называли их «солнечными бликами». Золотистые пятна на очень светлой коже. Редкое сочетание. Знакомый рисунок. Трещинки в уголках большого рта. Может быть, сдать тебя в приют? Там, говорят, принимают… таких, которые не в себе. Всех принимают, потому что там долго не живут, места быстро освобождаются. Впереди зима.       До зимы ещё надо дожить. Давай… давай про сегодня. Сегодня никуда не пойду. Ни с карточками. Ни с противогазами — я тут нашёл склад, перетащил пару ящиков и продаю потихоньку. Там много, и — не понадобились. В смысле совсем. Но все покупают. Лучше бы склад со жратвой, конечно. Или с инструментом — топор, лопата, молоток… это тоже хорошо можно толкнуть. Но не пойду. Поспи. Я сейчас найду что-нибудь почище, вот… в мешке за диваном. Это твой размер. Надень, у меня ещё много. Никогда не знаешь, что пригодится.       Элли, я рад, что нашёл тебя… нет, не так. Я сильно испугался, когда тебя нашёл. Ты не узнал меня. На кого я теперь похож? Точно не на успешного менеджера, таким меня бы и на порог конторы не пустили. Но я это я… ты это ты… и что мне делать? С тобой… с собой… Что мне делать, Элли?       Вечером я показываю тебе, где устроил нужник. Достаточно глубоко, чтобы не воняло, и не настолько далеко, чтобы надо было устраивать экспедицию, если захотелось ссать. Ты долго там возишься, пока я стою и жду… чего? Чтобы ты не потерялся ещё раз? Мы возвращаемся вместе, ты забираешься поглубже на лежанку.       Ещё?       Знаешь, уже не хочется, напрыгался. Завтра… если завтра я тебя ещё не выгоню, мы все наверстаем. Ты засыпаешь — из вороха тряпья торчит закрытая чистой майкой спина и обгоревший затылок, голова вывернута, лицо словно бы сдвинуто набок. Губы шевелятся — ты что-то ешь в своих снах? Или разговариваешь? Если тебя не трогать, спишь весь день. Удобно. Я могу уйти, вернуться, оставить тебя за закрытой дверью — это безопасно? Ты не испортишь ничего? Обещаешь?              Проходит неделя, и ты ещё проедаешь мой паёк. Тебе… не так уж много и надо. Жратву ты не воруешь, объедки под матрац не прячешь. Кажется, понимаешь, что я тебе говорю. И… молчишь. Полдесятка слов, которыми ты обмениваешься со мной — скорее знаки, чем слова. Да. Нет. Дай это. Пусти меня. Ещё. Но это только по делу, если за контакт или за кусок. Я не понимаю, узнаешь ли ты меня — узнаешь ли ты во мне того, кем я был раньше? Так-то да, конечно, узнаёшь.       На рынке, в углу тряпичного ряда, я нахожу старого жаба. Завёрнутый в какие-то невообразимые обноски, он сидит в углу и даёт медицинские советы — за пару кусков хлеба или сахара.       «Молодой человек, мне трудно сказать за глаза, что случилось с твоим товарищем. Можно его сюда привести?» Ищи дурака топать через весь город ещё раз. Как я заставлю Элли? А если он заупрямится и убежит?       «Может быть, тогда я могу сам зайти и посмотреть…» Дряблые щёки. Красные глаза. Дрожащие пальцы прячутся в рукавах куртки. Нет, доктор, я плачу только за полезные советы. Гостей мы не принимаем.       «Ну, хорошо…» Он вытирает лицо тряпкой, которой обмотана морщинистая шея. Вздыхает. Всячески пытается придать себе важный вид.       «Когда я был нормальным медиком… я хотел сказать, молодой человек, что жабы более хрупкие, чем вы, крысы. Ты рассказывал мне, что твой товарищ был серьёзно ранен. Моя мазь помогла ему?» Против воли я киваю, загипнотизированный этим голосом. Был ли ты хорошим медиком — это ещё вопрос, но точно был хорошим псиоником, старик.       «Значит, физически он улучшается, нужно только тепло и питательный корм. Когда он поправится, душевное равновесие тоже восстановится. Может быть, тогда и заговорит. Ты разговариваешь с ним?»       Ну да, наверное. Иногда.       «Разговаривай больше. Понимаешь… может быть, ему придётся заново учиться говорить, а как он научится, если ты будешь молчать?»       Я кладу в его протянутую руку маленькую баночку — наверное, это рыба. И пару кусков сахара сверху.       Заканчиваю с другими делами. Слушаю последние новости — слухов полно, но ничего нового не говорят. Вроде бы где-то южнее армейским удалось занять космопорт и даже отправить спасательный буй. Будет ли от этого какой-то прок в ближайшие несколько лет — никто не может сказать.       Под мелким дождём топаю через полгорода. Вешаю промокший насквозь плащ на дверь. Ботинки не стоят добрых слов и потраченных на них кредитов.       Согреться, поужинать, сделаться.       Притушив свет, я притягиваю тебя под одеялом.       «Скажи — тебя зовут Элли, скажи мне…»       «А тебя зовут Колючка Найджет», — отвечаешь ты. Я чуть не грохнулся спиной с нашего лежбища. Это действительно моё старое имя. Жабий доктор был прав.       Через пару дней, прихватив банку консервов, захожу на толкучку. Но в углу, где сидел доктор, стоит только старый разломанный стул. Уже холодно, может быть, слишком зябко, чтобы сидеть весь день в ожидании случайного заработка. Так я говорю себе, возвращаясь домой. Ты выглядишь… гораздо более здоровым. Старый чудак не ошибся, тепло и хорошее питание — это то, что было нужно.              Ты начинаешь первым. Так привычно и удобно нам обоим. У тебя глубокий, подвижный рот, и страсть превращать всё, к чему ты прикасаешься, во что-то вкусное. Тебе так нравится, и мне тоже нравится, но всегда хочется большего. Иди наверх. Пока я целую тебя, твой испачканный рот, смешные крапинки на переносице, на веках, пальцы продвигаются глубже. Ты готов? Ты уступаешь моему желанию обладать тобой, и я проваливаюсь в наше общее тепло, где я уже не могу отделить тебя от меня. Я чувствую своё возбуждение, твой канал, трубку, узкую и так удобно смазанную, каждое наше совместное движение. Это очень ярко, и вдруг, как вспышка, осознание того, что ты продолжаешь вести меня — снизу. Ты принадлежишь мне, я принадлежу тебе. Одно общее тело, жадное, принимающее, отдающее, объединяющее нас. Ты меня поймал.       Кажется, большего уже не может быть, я залит до краёв — но я ловлю тебя на выходе, и меня сносит. На какое-то время я теряю себя, мы оба только отражение друг друга. Так никогда не было — даже там, в прошлой, беспечной жизни, тем более теперь. Такое не купишь за кусок хлеба и котелок с похлёбкой. Такое не купишь.              Мы сидим на набережной. Обеденный перерыв — но нам не хочется обедать. Лето, тот сезон, в который жарко, и хорошо продаются прохладительные напитки, охлаждённые морепродукты и развлекательные туры. Поближе, за город, подальше, на острова. Смотря сколько у нас времени и сколько кредитов.       «Да ладно, Найдж, всё лето впереди».       Я Найджет, Найдж, Найдж-Колючка, Хвост, Зубастик и много что ещё — у Элли талант выдумывать прозвища на один раз. И ещё у него совершенно легкомысленное отношение ко всему, к делам, к отпуску, к нашим отношениям. Чтобы куда-то уехать, мы должны совпасть, а для этого я тоже должен знать что-то заранее, я так считаю?       «Всё лето впереди».       У Элли удивительные зеленовато-карие глаза и светлая кожа, делающая его особенным даже в группе жаб. Теперь я знаю, что это мутация, некритичная, конечно, и мне неважно — общих детей у нас не будет. Интересно, влияет ли она на сексуальные предпочтения? И будет ли общий отпуск на следующей неделе? Будет, если мы договоримся.       «Всё лето впереди».       Иногда я просыпаюсь в этой новой жизни, и не сразу вспоминаю, что так больше не будет никогда — отпуска, возможности сидеть на траве в обеденный перерыв, ясного прозрачного неба над головой, тепла, стабильного заработка, когда главный вопрос — скопить кредиты или потратить? Это действительно больше не имеет значения.              Однажды холодной ночью ты уходишь — и я спохватываюсь только через пару часов, что тебя нет. Спускаюсь в нужник — с фонарём. Чтобы ходить туда, мне нужен фонарь, тебе нет. Спускаюсь ещё глубже по лестнице, до первого завала. Возвращаюсь домой. Спускаюсь ещё раз, мне показалось, что я плохо посмотрел. Обхожу двор по периметру. К рассвету — уже в четвёртый раз, кажется, выучил каждый бак и каждую кучу кирпича. Утром, воспользовавшись случаем, прорываюсь в соседний подъезд. Удивительно, но там оказываются адекватные люди — они обещали мне сказать, если увидят тебя. Не пришли. Тебя там нет.       К утру усиливается дождь. Ты ушёл в своих странных резиновых тапках — можно сказать, почти босой, без куртки, в серой кофте с капюшоном. Что на тебя нашло? Что-то вспомнил? Забыл дорогу домой? Обхожу пустые квартиры в своём подъезде. Мокрые следы тянутся за мной по пыльной лестнице, в какой-то момент я догадываюсь посмотреть себе под ноги. Твоих следов тут нет, это только я натоптал.       Заставляю себя вернуться, до вечера сижу дома. Мне начинает казаться, что ты приходил, пока я метался по двору, и ушёл. Обхожу двор ещё раз. Ночью встаю, зажигаю свет, выглядываю за порог — тебя там нет, только темнота и дождь. На следующую ночь это повторяется, я слышу, как ты скребёшься за дверью. Опять никого. Открываю банку персиков, съедаю всю. Это всегда помогало, я любил сладкие фрукты. Оказывается, я очень близок к сумасшествию. Напуган — и тем, что ты потерялся, Элли, и тем, что я тебя потерял. Через несколько дней собираюсь на рынок, выхожу туда и возвращаюсь с полпути — мне кажется, что ты придёшь к закрытой двери, и я тебя пропущу. Кончается месяц. Вспоминаю, что надо обналичить карточки, бегу на рынок, обратно, чудом обходится без потерь, всё выдали и ничего не отняли. На рынке только и рассказывают о том, кто на кого напал. Жабы. Крысы. Бандиты, прячущиеся где-то в развалинах в центре города, в подземных коммуникациях. Притаскиваю мешок жратвы. Теперь всего с излишком, даже рыба есть, какая-то экзотика. Ты ведь любишь рыбку, Элли? Но тебя нет. Ночью лезу в кладовку, вытаскиваю все банки и выстраиваю по сортам. 178 банок. Почти все на одну порцию. Хватит нам на двоих на три месяца. Маловероятно, чтобы за три месяца я ничего не смог достать. Пока что надо купить большую канистру и авиационное топливо. Лучше две канистры. Зачем? Все покупают, значит, надо.              Иду в службу безопасности, подаю заявление. Не очень хочется идти. Стрёмно. Говорят, скоро тех, кто может ходить и работать, будут собирать в бригады самопомощи. Облава на трудоспособных, вот что придумали. Разбирать завалы, искать дополнительные ресурсы. Спохватились. Там уже всё, что можно было найти, за полгода вынесли и продали.       В больнице я был. В обеих больницах, в дальней тоже, в приюте. Тебя нигде нет. Мне сказали, что тебя не видели. Светлая кожа, светлые крапинки по всему телу. Глаза светло-карие, с зелёной обводкой. Красиво. Мизинец на левой руке — кривой, без ногтя. Розово-коричневые пятна на шее и на затылке — ожог зарос за этот месяц, остался шрам. Таких ведь не очень много, да? Не видели.       Секретарь отделения — крыс, большой рыжий крыс. Молодой. Унылый. Одет как-то чудно — эге, они зимнюю форму изобрели. Надо купить такую, на рынке наверняка есть.       «Вышел из дома в серой кофте с капюшоном, серых штанах с подкладкой, галоши зелёные…. Маленький, светлокожий, не очень здоров, почти не разговаривает».       «И кто он тебе?»       «Коллега… партнёр».       Я произношу это «полным голосом», стараясь уверенно смотреть на блестящую бляху над накладным карманом «службиста». Я ничего не нарушал. Ты здесь для того, чтобы что-то делать, слышишь, канцелярская крыса…       «Как докажешь?»       «У меня чип. И у него есть чип».       «Это давно не работает».       Я так и думал.       «Может быть, он просто решил устроиться где-то самостоятельно… нашёл своих».       Ещё раз повторяю версию — не очень здоров, нуждается в опёке, плохо видит. Не выходит из дома. Кого он мог найти в середине ночи в темном дворе?       «А говорят, — гнёт своё рыжий, — жабам где-то на юге удалось поднять купола на тамошней энергии. И они собирают жаб, там для них всякие условия, бассейн, питание. Может быть, твоего приятеля нашли его друзья или родственники?»       И тут никто ничего не знает, одни сплетни. Но в городе, действительно, всё меньше жаб с каждым днём. Птиц вообще не видно, говорят, они уже организовались и откочевали.       Вот ты на рынке, службист, был? Мясо сухопутной черепахи пробовал? Я не пробовал, брезгую, но видел. Вот это они… кто переселился под купол. Я думаю, так.       Представляю себе жабу, которая украла у меня из-под носа Элли. Мне видится что-то тёмное, крупное, с размахом лап метра в три и острыми клыками во рту. Жабы такие не бывают? Раньше не были, может быть, мутировали к холодам. Иду домой, оглядываюсь. Страшно. В общем, никакого смысла в службе безопасности нет. Это не работает.              Тебя нет нигде. Вечером выхожу на набережную, не в поисках приключений, но сидеть дома одному невыносимо. Идёт снег, любой человек превращается в тень за десять шагов. На набережной пусто — ни «товара», ни постоянных покупателей. Я иду вдоль уцелевшей ограды канала и вижу тебя — ты стоишь и смотришь вниз, на серую воду и круговерть белых хлопьев над ней. Никто тебя не похищал, на тебе всё те же зелёные тапки и та же кофта с капюшоном, наверное, насквозь мокрая. Медленно и осторожно подхожу ближе. Элли Лем, стой на месте, если ты побежишь, я тебя не догоню. «Пойдёшь со мной, приятель?» Хватаю тебя за рукав, но ты и не пытаешься выдраться. Я не хочу тебя напугать, и, пропустив «тупую жабу», спрашиваю:       «Зачем ты ушёл? Снег, холодно. Пойдём домой».       «Снег, холодно. Зачем ты ушёл?» — эхом отвечаешь ты мне. И дальше, коверкая своё имя на крысий лад — «Снег, холодно. Выгонишь Элли?»       Выгоню? Что ты хотел сказать? Ну, в общем, мне понятно и так. Решил, что я не прокормлю тебя зимой, пора искать другого хозяина и другую нору. Где же ты её найдешь, глупая жаба? Перепоночки помёрзли? Надевай мою куртку, ты мелкий, влезешь. Не выгонишь. Суй в рукава свои холодные лапки. На рынке уже появилась одежда для рук, переделанная из рабочих нитянок, но тебе нужны свои, другой модели. Купим. Осторожно, ступенька. Сейчас зажгу свет. Снимай всё мокрое, бросай в угол и лезь под одеяло. Тепло? Смотри, какой я достал обогреватель, работает на топливе от челноков. Хорошо придумали. Кому теперь нужны челноки?              «Вытяни ногу. Растопырь пальцы и постарайся потерпеть». Намажем остатками той мази, которой нас снабдил старый доктор. Жабы щекотки не боятся. Если ты отдёргиваешь ногу — тебе больно. Если это не промазать — так и будешь ковылять, прихрамывая. Дома не важно, но каждый выход за дверь чувствителен. Опять незаживающая трещинка между пальцами. Мази на донышке, что будем делать, когда она кончится? Мазь жирная, может быть, подойдёт намазать тем, что остается на донышке банки с рыбой? Почему с рыбой? Всё-таки, Элли, у тебя с ней много общего.       Всё приходится изобретать заново. Погода становится холоднее. Твои зелёные шлёпанцы теперь не годятся даже до нужника дойти. Почему шлёпанцы? Потому что шлёпают, не по ноге. Тебе там точно нужна вода? И что с этим делать? Давай так — набрать, растопить, подогреть дома, взять с собой, обратно можно уже с пустой тарой. Ноги вытереть, иначе они покрываются корочкой от холодного пола. Тряпку для ног высушить, иначе завоняет, но можно повесить за дверь промёрзнуть. Пока что не украли. Весь день приходится за чем-то следить, за жабой особенно.       Элли не совсем «здесь и сейчас». Без головы. Пытаюсь поговорить с ним о чём-то серьёзном, о нашем будущем — смеётся. Над чем ты смеёшься, жабья рожа? На рынке говорят «будет холодать». И правда, дойти туда всё труднее. Сугробы выше, день короче, рюкзак тяжелее. Рюкзак? Такой большой заплечный мешок с лямками. Я его купил. Наверное, раньше в нём перетаскивали какое-то оборудование, квадратный в сечении, но более длинный, чем круглый. Лямки можно отрегулировать. Снять рюкзак с полной канистрой мне не по силам, давай помоги мне. И поставим его здесь, подальше от обогревателя. На рынке говорили, что кто-то поставил поближе и сгорел. В смысле — топливо рвануло, дом сгорел, вещи, сам обогреватель, а он недешёвый. Мгновение. Шерсть дыбом, как об этом подумаешь.       Банки аккуратно расставь в кладовке. Им не обязательно быть в тепле. Пока что удаётся достать жабью карточку, по ней хорошо отоваривают. Мясо, рыба, вот ещё что-то в запаянной упаковке — кажется, мороженые субпродукты. Тебя надо чем-то кормить, то, что едят крысы, ты не свариваешь. Только если фермент, чёрные вонючие таблетки. Но он стоит дороже, чем такая баночка… я купил. Пока что лекарство есть (непонятно, где-то нашёлся старый запас или они открыли подпольный химический цех). А если кончится — как тебя кормить? Рыбу я вряд ли смогу ловить — вода холодная, и лёд на реке не выглядит надёжным… Да и не умел я этого никогда! Я менеджер, а не рыболов. Я хорошо знаю про ресурсы, про программы, которые их регулируют. Кому это всё нужно теперь?       И это, слушай… брось. Я думаю, съедобные тараканы после катастрофы не выжили. Нет, я никого не спрашивал об этом, странно было бы спрашивать — крысы эту гадость не едят. Но я не вижу, чтобы кто-то их продавал. Если бы выращивали — были бы какие-то объявления, адреса… хотя бы тараканьи бега. Не слышал? Мы так развлекались, когда жили на закрытых базах. Скучно, выходить никуда нельзя, людей мало, всех уже пересмотрел… перепробовал. А что будет, если взять таракана и заставить его бежать по столу. Можно сделать старт, финиш и даже промежуточные станции. Не, они не дрессируются, но бегают. Это-то и смешно.       Брось, тебе говорю. Нечего языком стрелять, будешь так делать — стукну… куда-нибудь и попаду. Этих, которые по стенам бегают, нельзя есть. Я тебе говорю — нет, Элли. Давай лучше поедим человеческую еду. Достань баночку. Но вначале принеси мне чай. На рынке сказали — чай. Смотри, как это делают. Кипяток, заварка, подсластить и можно выпить… Не так, как суп, но тоже согревает. Открой баночку… и давай сюда.              За дверью проквакали: «Инженер ГиЛем, откройте». И ты тут как тут.       «Элли, стой». Куда там. На пороге их двое… трое… и ещё дальше, во дворе, шесть или семь жаб. Крупной линии. Очень даже крупной. Вот. Мне в развалинах всё чудились жабы-громилы, так это они и были. Наставили с порога сканер, квакают разом… Что квакают? База… переезд… долг… ваш выбор. Какой выбор? Выбор Элли? Что он может выбрать?       «Я хотел бы сказать… я должен сказать, медтех, что Элли ГиЛем в последние месяцы болел и ещё нездоров». Провалы в памяти, плохо разговаривает. И сейчас, когда всё становится лучше… Он не готов. И я не готов к тому, чтобы Элли у меня забрали какие-то агрессивные… жабы.       Они проводят сканером в мою сторону: «Менеджер Найджел Харт, отойдите, не мешайте разговаривать». Это касается только жаб. И на такой случай у них есть не только сканер, парализатор тоже, вон, в кобуре. Я такие вещи видел в дальнем космосе. С близкого расстояния смертельно, да? Они и диагностический аппарат привезли, и псионика. Большая тёмная жаба пытается разговорить Элли, пока медтех смотрит данные на планшете. На планшете? Значит, у жаб где-то есть электростанция. В полиции не наврали. Элли даже что-то пытается отвечать, про работу лучше, про себя с запинками… Это касается только жаб. Ква, ква… У меня уже раскалывается голова от шума и беспокойства. Пока наши непрошеные гости оккупируют стол, я начинаю убираться, перекладывать вещи, и прикидываю, что дать Элли с собой, если они попытаются его увести. Они же попытаются, да? Иначе зачем они ему вешают… ушей у жаб толком нет, но звучит очень привлекательно. Не только для жабы, но для жабы особенно: коллектив единомышленников, постоянное рабочее место, бассейн, спортзал, своя комната…       «А Найдж?» Большая темная жаба, держа Элли за лапку своей когтистой лапищей, отрезает: «Нет, Найджел Харт не поедет».       «Тогда и я нет».       Когти у них тоже… большие. Опять квакают, я держу Элли, чтобы не лез к ним. Сядь, посиди рядом со мной. Посиди пока. Если сейчас они что-то попытаются сделать, нам придётся… драться? Удирать? Скорее всего, придётся что-то решать быстро.       Продуктовое довольствие… генетика… восстановление… вторая очередь. Вторая очередь чего? Строительства базы? Конфискации персонала? Так или иначе, они отступились.       Я вышел за ними, хочу быть уверен, что они уехали из нашего двора. Всё серьёзно, укреплённая машина, локатор на крыше, водитель, громилы, их там штук восемь, и все в броне.       «Мы вас предупредили». Люк захлопнулся. Сдали назад, развернулись, через разбитую арку на основную трассу, включили мигалку, уехали. Холодно, блин. Всё ещё зима. Так и уши отморозить можно.       «Ты не уехал, Найдж?» Нет. И ты не уехал, Элли.       «Не уехал?» Иногда мне трудно понять, ты действительно не понимаешь меня или придуриваешься. Но сегодня не важно.       И что с этим делать? Что с этим делать, Элли? Они ещё придут… во вторую очередь, я хвостом чую. Переезжать? И где мы найдём себе другой дом? Впереди зима, и жаль уютного места. Обить дверь… чем по такому случаю можно её обить? Железом? Свинцовыми плитами? У них сканер, всё равно тебя найдут, если захотят.       Но не сегодня. Открой баночку с персиками, закусим наше приключение. И полежим, что-то я устал от всей этой суеты.       «Праздник?» Можно сказать и так.       На рынке продают такую штуку в бутылках… называется «бормотуха». Выпьешь и бормочешь… на крыс так действует. Как химия, только без медблока. И отпускает, сразу легче становится. Как на жаб действует? Не знаю, не видел. На жаб, может быть, совсем по-другому.              Растолстел. Тут нет медицинского советника по правильному питанию, нет умных весов, есть очевидное. Штаны не застёгиваются, и тёплая кофта тут ни при чем. Пришил верёвочки к застёжке, сверху и снизу, чтобы брюхо не мёрзло. Куртка поверх, и поясом ещё подтянуть. Надо меньше жрать и больше ходить. Или делать гимнастику и обливаться холодной водой. Хотя бы умываться каждый день.       У Элли отросло будущее, спрашивал, как мы дальше. По крайней мере, так я истолковал салат из наших имён, названий ближайших станций и слов холодно, снег, поезд. Дорога стоит. Мосты обрушились. Надо говорить — я слышал, что обрушились, сам не видел. Как я куда-то поеду с тобой, вплавь?       Хорошей еды нет. Твои присадки стоят дороже, чем свежее мясо. На рынок наркотиков я соваться не хочу. Боюсь. И так каждый раз покупаю ферменты у другого продавца. Я не хочу, чтобы кто-то знал про тебя.       Несколько раз мне предлагали временное партнёрство. Зимнюю нору. Отказался, но это никого не удивляет — есть те, кому проще выжить кучей и те, кто предпочитает жить без нахлебников. Это, я считаю, правильно. Я жадный.       Ты греешь к моему возвращению носки. Вроде с этим справляешься. Одну пару мы сожгли — хорошо, обошлось без пожара. Надо купить этот… огнетушитель. Странно, всё время холодно, а где-то горит, то там, то тут. Каждую неделю. Иногда я вижу пожар — оранжевые и розовые вспышки за окнами пустых зданий на главном проспекте, чёрные подтёки на мёртвых фасадах. Я перестал тебя запирать… на всякий случай. Боюсь.       Именно поэтому я хочу понимать — куда ты собрался на поезде? Ближайшая станция в руинах, крыша провалилась, рельсы лопнули и свернулись кольцом. Каждый раз, уходя на рынок, я тебя предупреждаю — не уходи сегодня. А я принесу тебе что-нибудь вкусное.       У выхода с рынка продают жареного осьминога. Вроде бы настоящий — это не так просто подделать? Щупальца в тесте. Кладу за пазуху, и осьминог меня греет на обратной дороге. Съедим его горячим — тебе чуть побольше мяска, мне корочку.              «Почему ты не остановил меня тогда?»       Ты бы ещё спросил — почему я тебя не съел. Я чуть не спятил. Я не хочу с тобой об этом говорить, Элли, но это было нелегко. Между «Нужно ли мне тебя убить, если ты не поправишься» и «Можно ли мне тебя съесть, если я за тебя заплатил». Не думаю, что ты хочешь об этом послушать.       «Знаешь, земля промёрзла, не мог придумать, как тебя закопать».       «Мог бросить в канал».       Нет, ты не настроен шутить, ты сердишься.       «Они видели меня».       Они. Другие жабы, это ты не забыл, как они приходили, хотели отобрать тебя у меня. Ну и что?! Я видел тебя ещё более странным, беспомощным, голодным и грязным.       Но я ждал, Элли. Верил, что ты поправишься.       «Найдж, почему так?»       Потому что ты несправедлив. И мир несправедлив. Да, я оставил тебя потому, что пользовался тобой. Потому, что мне — мне было одиноко и пусто. Но ведь я вытянул тебя. Это было нелегко.       «Теперь ты отвечаешь за себя сам…» Слова застревают в горле, говорить больно, но я закончу, не перебивай. «Теперь, когда ты отвечаешь за себя сам, Элли Лем, можешь сам выбирать». Можешь умереть. Можешь присоединиться к другим жабам…       «А ты?»       А я не могу.       «А я останусь. Это моя нора».       И другой у меня нет. Не трогай меня. Иначе я сейчас скажу тебе что-то, о чём буду жалеть. Что ты суёшь мне в руки? Что это? Банка с персиками? Ну и что… Мои персики. Ты их тоже любишь? Бери. Тогда тебе нужно принять своё вонючее лекарство. Жабы сладкое не едят… жабы не едят так, сидя на полу и вылавливая лапой персики из банки. Для меня?       Элли… я не умею плакать. Другие крысы плачут, а я — не могу. Я очень скучный крыс. Никакой романтики, никаких тонких чувств. Осторожнее с банкой, закапаешь одеяло — придётся отстирывать, а сушить негде. Ты фермент съел? Тогда бери персик. И я. Там ещё остались.              Он спит у меня на груди, согревая меня и грея свои коленки об мой бок. И урчит. Похоже на храп, или на шум проехавшего мимо чоппера, прерывистые звуки, в которые иногда вплетается какой-то посторонний вздох. Поёт от удовольствия. Что поёт? Думаю: «Какого большого крыса я завалил, я его раскатал, я сам большая сильная жаба, сижу на нём сверху». Ну, примерно так.       Лежи. Подвинь чуть-чуть свои перепонки, я не против, чтобы ты был сверху. Но не урчи. Меня как-то болезненно задевает твоя песня. Я ведь не пою, когда сплю. Отдельно сделаться, отдельно выспаться. А ты урчишь, как электровеник.       Два одеяла сверху. Два одеяла снизу. Наверное, придется сделать выгородку, чтобы проще было нагреть лежбище. Фанеру я уже запас, нужно ещё эту… отвёртку на батарейках. Фасон я выбрал такой — деревяшка в дальнем конце норы, узкая дверца и всю обить тряпками, изнутри и снаружи. И уличный угол тоже утеплим. Завесим вход одеялом, будем его закатывать, если надо будет выйти. Тряпок и досок хватит, нужна отвёртка. Сто двадцать шурупов я без нее не закручу.       Моя шкура предсказывает холод на много месяцев вперёд. Шерсть растёт, и на загривке, и на лопатках — даже где никогда не росла. Бородатый зимний крыс. Не я один такой. Почеши мне спинку. Тебе вроде бы нравится? Тогда оставим как есть, и дополнительная защита, если выходить на улицу.       Элли, что мы будем делать, если зима останется навсегда? Что мы будем делать с тобой? Жаб в городе практически не осталось. На рынке одни крысы. Придётся тебе купить парик с ушами — вдруг нам понадобится куда-то выбраться вдвоём, лучше накладная шерсть, чем никакой.       Наши отношения вступают в какой-то новый период. Не только потому, что ты поёшь.       Вначале, где-то в прошлой жизни, это были свободные отношения двух очень молодых людей. То, что мы разные, большого значения не имело. Нам нравилось встречаться, нам было хорошо вместе. Нам было легко говорить о себе и о наших планах. Ничего не сбылось.       Потом ты болел. Можно назвать это так. Потом ты был со мной, по своей воле или против своей воли. Ты был моим, и я решал всё. Потому, что я тебя купил. Потому, что я принял за тебя ответственность — хотя сам до последнего когтя, до кончика хвоста был против. Потому что я дурак, наверное.       Теперь ты пришёл в хорошую форму. Старый жабий доктор на рынке был прав. В хорошей форме мне тебя даже чересчур, Элли. Гладкий, активный, шумный. Сладкий. Нет, не надо так, про тебя и про пожрать слова должны быть разные. Элли… Лали. Мы так называем праздничный сладкий хлеб с сухими ягодами, орехами и семенами, он тоже в пятнышки, из-за запечённых семечек. Мы много пережили вместе, за эти месяцы. Хочется сказать — за эту зиму… но вот уже весна в календаре, а на улице та же зима, ещё холоднее. Может быть, мне надо перестать тебя удерживать. Буду… буду крыс-одиночка, сам по себе. Я большой, сильный, я справлюсь, а страшные жабы заберут тебя и с тобой всё будет хорошо. Но теперь решаешь сам. Тебя все устраивает, лёгкий характер. Согрел лапы, набил брюхо, сделался и поёшь. Я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу, чтобы ты выжил. Наверное, я хочу слишком многого. Хочу персиков. Персики кончились. Теперь только в следующем месяце, или опять тащиться на рынок, две пары носков, две пары перчаток и всё равно холодно. Персики это баловство, пока нужна отвёртка и батарейки к ней. И парик или шапка, закрывающая лицо — я такую видел.              «Ты не навёл порядок, пока меня не было. Работы мало, что ты весь день делал? Спал?» Я не слишком много прошу. И я весь день кручусь, всё время снаружи. Холодно. И устаю мотаться туда-сюда.       «Было некогда. Сделай это сам, пожалуйста, если тебе важно».       С того момента, как мы нашли лэптоп, мир изменился. У нас есть не только нора и проблемы норы, есть и то, о чем надо подумать. Не только о том, что съедим сегодня.       Кажется, я и ответил тебе что-то такое. Поработал. Аккуратно выключил и убрал наше «окно в мир». Ужина нет, убираться Найдж не стал. Демонстративно, да? Я потерплю.       Залез на лежанку. Спать можно только в этом углу — там ночью тепло, на столе около компьютера вода в чашке покрывается льдом. Залез под одеяло… Ну…       Куда делся сильный стальной крыс? Крысы плачут мокро, вода тёчет из глаз по мохнатому, заросшему лицу. Найдж, что? Ты мой, даже когда сердишься и плачешь, и жалуешься… кому же ещё ты пожалуешься, если не этой тупой жабе? Я выслушал и про погоду, и про то, что топливо для обогревателя дорожает, и про какие-то игрушки, забытые в конторе на столе (я их не помню, и фиг бы с ним, а?), и про твоих недобрых знакомых, которые выгнали тебя и «даже миску супа пожалели», и про всех, кто тебя обидел и обокрал, и про «глупую жабу, которая ничего не понимает, а больше у меня никого нет».       У меня тоже больше никого нет. Нет семьи. Нет работы. Не думаю, что жабы ждут меня с распростёртыми объятьями, как это тебе представляется. Конечно, они жаб… не едят. Но я им не нужен — не тот профиль, не тот генетический код и, с их точки зрения, замазанная репутация. Жаба, которой нравятся крысы… мохнатые, ушастые, суетливые, жадные… не очень умные, наверное, с точки зрения жаб.       Придётся мне научиться как-то жить среди крыс. Потому что ты, мой Найдж, не научишься дышать под водой. Крысы плохо живут, когда перестают чувствовать землю под ногами — во всех смыслах. Хороший крыс, добычливый, хозяйственный, стальные яйца, нос красный, хлюпает, мокрый жалкий нос. На салфетку, высморкайся, выбрось. Ну, ну… Ты просто устал, это был тяжёлый день. А вот новости говорят, где-то на юге тает снег. Есть риск, что не выдержит плотина и нас затопит. Но точно не замёрзнем.              Попытка отправиться номер два. Попытка номер один не удалась. Набили рюкзаки, оставили в норе только небольшой запас продуктов, вышли, прошли до края города… и через пару дней повернули обратно. Идти тяжело. Холодно ночью, днём страшно. Дорог за краем города нет. Никто не покусился на нашу нору, пока мы были в отлучке, только комната остыла и пришлось несколько часов ждать, пока обогреватель заработал на полную мощность.       «Может быть, сделаем из динамо-машины чоппер?»       И где мы возьмём все нужные детали? Даже если бы они были — далеко на нём доедем, а, Элли? До ближайшей развалины, а там его кто-то у нас отберет и наши консервы тоже? Поэтому мы вернулись домой, в тепло, и ещё две недели проедаем свои запасы и любим друг друга. Нам хорошо вдвоём, и мы почти не ссоримся — всё решено. На этот раз мы попробуем отойти от города на неделю — если хватит сил и хватит запаса продуктов. Вряд ли крысий дом расположен дальше — через неделю мы должны наткнуться на какие-то следы осмысленной жизни, я считаю.       Идея уходить из города — твоя, ты рассчитал, если весна будет короткая и дружная, половина районов может оказаться под водой, потому что плотины выше разрушены. И наша нора. Говорят, что это диверсия жаб — конечно же, жабы виноваты во всём. Зиму тоже сделали они. В любом случае я на рынке спорить об этом не буду.       Идея идти к крысам — моя, а, в общем, к кому нам идти? В городе только асоциальные крысы и остались, но я думаю, где-то южнее должна быть крысиная страна. Потому что я не могу поверить, чтобы Мать Тамала погибла, а если она жива — то, скорее всего, выберет для дома место на возвышенности, с подземной инфраструктурой, целыми воротами и запасами продуктов и промышленных грузов. Старые склады около технического хелипорта должны быть там. Неделя, и ориентироваться нам придётся по памяти и карте, которую мы перерисовываем с экрана — оказывается, это можно сделать вручную и с помощью кусочка дерева, подпалённого на огне. Называется грифель, если взять шероховатую поверхность — хорошо рисует. Например, взять крышку от ящика с консервами, и обтянуть её майкой. Тряпья у нас много.       За это время потеплело, можно сказать, в воздухе отчетливо запахло переменами. Я это хвостом чую. Снег стал более липким и тяжёлым, просел. Надо идти сейчас, пока дороги не исчезли под водой и не стали скользкими — перепад дневной и ночной температуры уже достаточно велик. Снег растает, теперь это уже очевидно, но что вытает из-под него?              Сторожевые наверняка заметили нас. Два… две крысы, чужаки, мешки с барахлом за спиной — а, может быть, не только с барахлом. Вряд ли мы сразу понравимся и нас примут с распростёртыми объятьями. И вряд ли нам дадут повернуть обратно.       Остановись, Элли. Остановись и посмотри на меня. Вблизи ты вряд ли сойдёшь за крысу, но на первый взгляд — вполне, и говоришь похоже, хотя и неразборчиво. Контуженный. Сейчас пойдём дальше. Скоро дойдём, устроимся…       Это я так себя успокаиваю. На самом деле всё не решено — если нас не убьют сразу, то могут посадить на карантин. В две разные камеры. И как там пойдёт, увижу ли я ещё раз тебя, мой гладкокожий приятель? В любом случае мы пришли без подарков, с собой только носильные вещи, лекарства и небольшой запас консервов. Главное, чтобы не отобрали твои лекарства. Обнадёживает, что нам дали возможность дойти до самой норы. И двое на входе — в хорошей физической форме, не голодают. И оба, закономерно, больше меня.       «Кто вы?» — «Найджел Харт и Элли Лем».       «Откуда вы пришли?» — «Из города».       «Зачем?» — «У нас личное дело к Матери». Я снимаю шапку-маску, и ты тоже. Хорошие манеры требуют, чтобы мы показали свои лица… и если ты останешься здесь, всё равно узнают. Для меня в этом есть ещё и свой интерес… я хочу последний раз посмотреть на тебя. Пятнышки на переносице у тебя стали более отчётливыми, или просто яркий дневной свет? Мой Элли… Если я ошибся, у меня ещё будет время пожалеть об этом, раз нам позволили дойти до двери.       «Какой необычный цвет… это твой приятель?» — «Мой партнёр».       Я стараюсь смотреть прямо и говорить полным голосом.       И тут оживает громкоговоритель над входом: «Набс, Дареш, спокойно. Проводите их на третий уровень, пусть согреются и отдохнут. Потом я поговорю с ними… по очереди». Конечно, я вряд ли узнаю голос Матери Тамалы, но это женский голос. Невероятно, я, наверное, не видел фэм-крысу с прошлого года.       Снять рюкзаки. Раздеться — в помещении включён обогрев, так мы с тобой не только согреемся, но ещё и сваримся. Разуться — если нас не выгонят на улицу, громоздкие ботинки для снега больше не нужны. Попить — вода здесь своя, и, кажется, работает система рециркуляции — вода течёт из крана в санблоке. Меня вызвали первым. Не очень большая комната. По-видимому, разделена сверхпрочным стеклом — я видел такое в дальнем космосе, собеседник рядом, но добраться до него невозможно. А что вы делаете, если собеседник вас не устраивает? Закачиваете в помещение инертный газ и ждёте десять минут, прежде чем поставить воздух на рециркуляцию, зайти и вытащить его за лапы?       «Назови себя ещё раз. И своего приятеля».       Хорошо, это несложный вопрос.       «Почему вы пришли сюда, в колонию «Тамала-Тилла»?»       Потому что хотели выжить.       «Потому, что жить в городе становится сложнее. Мы продержались эту зиму, пришли, как только смогли выбраться из города».       Звучит правдоподобно.       «И что вы хотите?» — «Жить. Остаться в колонии». Тут нет смысла обманывать. Можно было бы сказать — искать убежища, но это накладывало бы обязательства… на обе стороны. Я не хочу обременять колонию лишними обязательствами.       «Кем вы были оба… год назад?» — «Менеджерами среднего звена в комитете распределения ресурсов. Элли… Элли ГиЛем имеет более высокую квалификацию, чем я, Мать Тамала».       Это ведь ты?       «И для чего колонии ваша квалификация? Что ты ещё умеешь делать, Харт?» — «Ну, наверное, я могу делать то же, что и любая крыса моего возраста».       Чему я научился за прошедший год? Могу собрать отопительную систему своими руками. Построить времянку. Научился штопать — чинить одежду и обувь с помощью подручных материалов. Немного разбираюсь в физиологии жаб, наверное, мог бы давать простые медицинские советы — но единственная жаба, которая тут есть, наверное, моя?       «Элли ГиЛем аналитик и функциональный менеджер более высокого класса, чем я. Он мог бы быть полезен колонии». — «И как бы мы обеспечили ему рабочее место? Сеть не работает». — «Это не потребуется, у него с собой лэптоп». — «Это он нашёл колонию?» — «Нет, это я её нашёл. Но Элли придумал, как достать карту».       А я придумал, как её перерисовать.       «Ты хотел бы остаться в колонии, Харт, если бы я приняла положительное решение только для тебя?» — «А Элли ГиЛем?» — «Ты сам понимаешь, что это сложный случай». — «Мы вместе пришли и, если будет нужно, уйдём вместе, Мать Тамала».       Не знаю, хватит ли нам консервов на обратную дорогу до города, но с каждым днём теплее… Как-нибудь доберёмся. Ботинки высохнут, надеюсь, мы сможем пересидеть в тепле хотя бы до утра.       Можешь пока что вернуться в комнату, Найджел Харт. И отдохнуть.       Когда меня приводят, Элли уже нет. Мы не встретились и в коридорах — его провели другим путём, конечно же, в норе есть много путей. Посидеть, отдохнуть… я не могу даже сесть и поесть (рюкзаки нам оставили), так и хожу из угла в угол, пока ты не возвращаешься.       Ну…       «Найдж, перестань метаться». Это ты, тебя вернули ко мне.       «Что… что они тебе сказали? С тобой разговаривала сама Мать? А как она выглядела? А что они тебя спросили?» — «А тебя о чём спросили, Колючка?»       Опять вопрос в ответ на вопрос.       «Меня — что я умею делать и как мы нашли колонию». — «Ну и меня об этом спросили, видимо, процедура одинаковая. Тут всегда темно?» — «В норе? Да, крысы хорошо видят в сумерках, яркий свет в жилой комнате не требуется. Ты ведь был у меня, забыл?» — «Давай тогда сядем. Как тут принято, нас поставят на довольствие или мы можем есть своё?»       Перестань кружить по комнате. Давай поедим прямо сейчас. Может быть, тебя попустит, «сильный стальной крыс». Я бы хотел приласкать тебя, но, думаю, за нами наблюдают, и такие нежности ни к чему пока. О чём меня спросили? Как я представляю свою жизнь в колонии. «Я не стану крысой, я могу соблюдать правила». — «Ради чего?» — «Ради Найджела и ради себя, хочу, чтобы мы были вместе». Раньше я знал, что ты умрёшь первым, и не хотел заводить серьёзных отношений… теперь не знаю. Катастрофа уравняла шансы, и я хотел бы прожить с тобой все оставшиеся годы. «А если его не возьмём? Ты ценный специалист, а он обычная крыса». — «Тогда и я не останусь». «И что вы будете делать?» — «Вернёмся в город и постараемся прожить подольше».       Но этого всего я тебе не скажу сегодня, скажу — меня спросили о том же, о чём и тебя. Ешь, Найдж. Персиков нет. Вот, есть птичья печёнка, тоже неплохо. Как тут принято? Мы должны сидеть и ждать, пока нас позовут, или можно лечь? Маловероятно, чтобы нас выкинули на улицу ночью. Если хочешь, я посижу, а ты поспи. Крысы много спят и беспомощны во сне, можно подкрасться и усы отстричь. Жабы намного крепче.              «Птенчики, в нору! Побежали-полетели…»       Хвостом чую, скоро пойдёт снег. И КайРен тоже чувствует. Потому что она заботливая птица. Заботливое. Птица-нянька. Думаю, зачем Мать его оставила? Оно воспитатель — но ещё возможность показать младшим, какие они были, птицы, в прежние времена. Вряд ли эти дни вернутся, я думаю.       Элли свою долю отрабатывает. Целыми днями сидит в рубке, а ему тоже надо бывать на свежем воздухе. На солнце его кожа покрывается нежным коричневым тоном — как снятое молоко. Очень красиво.       Мы полноценные партнёры. Уже четвёртый год так. Вначале молодые холостяки нас подначивали, дескать, жаб мой неприкосновенный продовольственный запас, но Мать положила этому конец. «Элли лучшая крыса, и в голодный год список тех, кого мы съедим, я начну с тебя, шутник». Мать Тамала умеет быть убедительной.       Давай ещё погуляем. Снег падает крупными хлопьями с тёмно-серого неба, пока ещё медленно, как будто нехотя. Вряд ли мы заблудимся в двух шагах от дома.       Не пачкай варежки, я сегодня не хочу играть в снежки. Напрыгался в свою смену. Как менеджер я норе не нужен, но вот освоил хлебопечку и получается вполне сносная еда. Даже пряник могу сделать. Но это Элли придумал, как сажать зерно и собирать урожай. Лето короткое, поэтому сажаем осенью, под снег. Что с этим делать, пока не придумали.       Что ты лепишь? Тоже мне, школа изящных искусств. Что это за белая фигура? Робот? Жаба-робот? Ну, пожалуй да. Глаза из камешков и шарфик из мешка, как у старого доктора. Это был хороший мешок, зачем ты его порвал…       Жабе нужно развлекаться. Не знаю, как другим, Элли такой. Немного смеха и толкотни, и он чувствует себя гораздо лучше. Может, ему одиноко в норе, кругом одни крысы. Ни разу других жаб не видел с той, первой, зимы. Ладно, давай в снежки. Только ты и я. Эй! В лицо не кидать, за воротник не сыпать. Ах, ты так? Ну, держись. Догоню, поймаю, вываляю в снегу. Если догоню. Моя жаба, а вы ищите себе свою, где хотите.