Краски и музыка

      Глухой музыкант, слепой художник. Люди вопрошают, как такое возможно. Чтобы люди, которые ограничены, имели дар создавать нечто настолько прекрасное. Нынешний граф Мориарти с лёгкой усмешкой наблюдал за ними. Сегодняшний день произвёл фурор. Картинная галерея совместно с выступлением скрипача. Один не видит восхищения и презрения, другой не слышит восхваления и усмешку. Но он-то знал, что они видят и слышат больше, чем все эти аристократы вместе взятые.       Он стоял в стороне, чуть наблюдая за этими двумя, что создали нечто настолько удивительное. Конечно же, он давно знал, что названого младшего брата не нужно всё время защищать и следить за ним. Слепота ещё не равняется крестом на всей жизни. И всё же он волновался, поскольку эмоции — это тот холст, который для брата совершенно невидим. Только и следует, что за мелодией своего и чужого сердца. Он чуть отвёл взгляд, давая им больше пространства и времени. В этом плане они напоминали ему почти что маленьких детей.       Уильям же исследует всё, не зная, что будет дальше. Касается мягко и осторожно, пытаясь понять, каков человек перед ним. Он делал это сотню раз. И каждый раз не мог насытиться этим коротким мгновением. Эти мгновения длились всё дольше и дольше. Мягкий шелест пиджака под пальцами, лёгкий шорох ткани кожи, которая чуть грубая, но приятная, тонкие волокна кудряшек, от которых становится легче. Ему понадобится целая вечность и больше, чтобы насытиться этими прикосновениями. На картинах всё больше и больше мужчины, который так прекрасен на ощупь. Прав ли он или нет? Он не знал. Его вёл за собой этот чуть хриплый голос, растягивающий слова. Его муза глухая с рождения, слова на слух как у ребёнка, но он вслушивается и кивает.       Он не видел звёздного лета, он не видел яркого света. Он живёт в сплошной анархии вечной темноты. Но звуки создают шквал цветов. И как же много цветов голоса Шерлока. Лазурный шквал, благодаря которому он живёт. В его глазах, лазурным шквалом танцует пена океана. Ломит руки то ли злоба от усталости, то ли узкий фрак. И улыбается, горько. Сам этого он не может видеть, но вот скрипач может, и его сердце разрывается от этого (и от любви).       Он водит по его телу пальцами, наигрывая в ответ свою мелодию. Эту симфонию никто не услышит, предназначена она только для одного человека. Его сердце трепещет, пока тонкие пальцы касаются его самого, изучая. Он смотрит в его алые глаза, покрытые тонкой плёнкой, из-за которых эти рубины покрыты белой дымкой. Ему так хочется расцеловать этот слабый огонь с сильной сердцевиной. Он эту музыку не слышит, но сердце говорит ему всё об этом. И он целует его, улыбаясь, пока художник прикрывает глаза, трепеща от этих ласковых прикосновений. Эти лёгкие поцелуи, прыгающие по глазкам, он готов творить их каждый день.       Ему всё равно, увидит ли кто из посторонних. Тишина его не волнует. Он не уверен даже в том, что он дышит, пока не видит эти глаза и не ощущает эти касания. И тогда он вспоминает, что дыхание существует. Тишина ему поправит кудри на виске. Он целует украдкой глаза, пока что не осмеливаясь поцеловать чуть ниже в губы. Для этого нужна особенная атмосфера.       Скрипач, перечивший сатире, и художник, идущий против классики. Люди их не поймут — и ему это не нужно. Оглох когда ещё родился, и ослеп, когда, может — умирал.       Шерлок не отпускает его и теперь уж точно не отпустит. И Уильям впервые почувствовал, что теперь он что-то нашёл, и теперь уж вряд-ли потеряется.       «Я поймал тебя, наконец-то, Лиам».