Первая встречная, люби меня вечно.

«В тот день по главному проспекту Свердловска прошёл необыкновенный трамвай, который можно было бы назвать «трамвай счастья».» Солнце медленно и столь мягко, словно маленький ребенок под тёплое и пушистое одеяло, заходило за горизонт, отливая на небе ярким и изящным закатом из оранжевого, квасного и жёлтого цветов, совсем изредка между яркими под влиянием лучиков облаками мелькало постепенно темнеющее небо. Трамвай ехал медленно, постукивая колесами по рельсам, создавая такой спокойный и приятный, издавна уж приевшийся ритм, похожий на мелодию. Музыка в ушах давно уж как замолкла, отчего оставалось лишь вслушиваться в приятный ритм и редкий голос кондуктора, озвучивающего следующую остановку, а наушник несколько остановок назад как выпал, оставив разум без лишней суматохи, лишь беглые и далеко не всегда законченные, ваше оборванные мысли. Но было кое-что ещё, что слышать он мог, столь отчётливо и ясно, почти что приятно до мурашек – спокойное дыхание любимого, что мирно спал на его плече, обрушившись на несчастного и жизнь его, как сугроб на голову. Фёдор изредка и, как казалось ему, незаметно, бросал свой зоркий взгляд на возлюбленного, изучая пряди светлых волос его, прикрытые глазки и очень длинные, красивые ресницы, маленькие веснушки на щеках и губы, что складывались в милую и столь яркую, почти что сияющую улыбку, губы, которые хотелось целовать. Они познакомились совершенно случайно, но, как Николай твердил, по повелению самой судьбы. Этот странный, глупый и такой наивный, изредка напоминающий маленького ребёнка юноша повстречался Достоевскому случайно, совершенно также, как и сейчас, в стареньком, почти что развалившемся трамвае, что ехал по неизвестному самому Фёдору направлению. Осень была тогда, прохладная и уже совершенно некрасивая, а грязно-серая и слякотная, холодная, морозившая и без того замёрзшие и вечно холодные руки несчастного, заставляя и без того сухие и кровоточащие губы трескаться. Фёдор сидел у окна, вглядываясь в дальние пейзажи, такие блеклые и простые, приевшиеся своей серостью. Куда едет трамвай, он не знал, не знал и то, зачем он в нём едет, но одна, как казалось тогда, мелочь, развеяла его тревожное и апатичное, отрешённое состояние. Незнакомый юноша в чёрной куртке и ярком, очень запомнившемся мужчине шарфе, сел рядом, начав испепелять незнакомца взглядом. И, как только Фёдор, устав от того, что чужие глаза глядят на него непрестанно, повернулся, увидел он, как в миг на милом личике глупца с веснушками появилась такая яркая, почти что солнечная улыбка, а на щеках проявились ямочки. Этого солнечного юношу он мог сравнить разве что с великой звездой в небе, ведь он сиял, точно, как она, светил так ярко, что хотелось прикрыть глаза. А его очи сами по себе улыбались, делая образ ещё наивнее, светлее и ярче. И дальше Фёдор больше не мог устоять перед этим светлым напором солнечного мальчика. Конечно, он не глуп и не наивен, но этот юноша навечно стал его великим спутником. Его задорный голосок, что звенел, как колокольчики, его излишне вызывающее поведение и мысли, полные абсурда и желания, желания свободы, которую невозможно достичь простому человеку – всё это сводило несчастного с ума, наполняя серую и тусклую, как почти перегоревшая лампочка, жизнь чем-то светлым и таким тёплым. Никогда бы не подумал он, что какой-то незнакомец, глупый незнакомец, первый встречный станет столь важным. Фёдор разделял с Николаем мысли, понимал смысл его неразборчивого лепета, знал, что хочет юноша донести ему и всему миру. Он был подобен белоснежному голубю в золотой клетке, ключ от которого имел лишь один человек – Фёдор Михайлович Достоевский. И лишь об этом думал он, сидя у окна в стареньком, но таком родном трамвае, подобном тому, в котором они, две совершенные противоположности, что стали близки, познакомились. – Федь.. –Сквозь дрёму прошептал белокурый юноша, вырывая возлюбленного из великого потока мыслей, заставляя его повернуться к нему лицом.– Федь, люби меня вечно. И такая глупость буквально умиляла несчастного любовника, что сидел сейчас там, рядом, вслушиваясь в стук колёс о рельсы и сладостный, до боли родной и близкий голосок. – Буду, Николай, буду. – Прошептал мужчина в ответ, наклоняясь и целуя любимого в макушку, заставляя вновь опуститься в сладкую дрёму. А мелодия трамвая всё играла, а точнее стучала, всё также ехали они в неизвестном направлении. Ехали долго и непонятно, зачем, просто ехали далеко и спокойно. Закатное солнце почти зашло за горизонт, и небо в последние мгновения озарилось оранжево-красным светом, темнеющим с каждым мигом. Но для Фёдора то солнце не было чем-то важным и желанным , оно было красиво, действительно поистине красиво, но у него было своё, может, и маленькое, но такое яркое и любимое всей тёмной душой его. И, если кондуктор подойдёт и спросит тихо, шёпотом у мужчины, до какой станции мальчики едут, Фёдор ответит чётко и ясно, со слабой, но понятной лишь одному Николаю Гоголю улыбкой: – До конечной.