Это опять была шутка

      Патефон, доиграв припев песни, захрипел. Ганс рывком подскочил к нему, слегка пошатываясь, наклонился и дрожащими пальцами снова взвел рукоятку пружины, проверил остроту иглы. Другой рукой он держал стакан с джином, достаточно далеко от аппарата, будто боялся пролить содержимое на него.       Из угла, где возле приоткрытого окна стояло зелёное кресло, раздался голос Дитера:       — Мне уже чертовски надоел этот твой патефон. Я вечность не слушал живой музыки.       Дитер отхлебнул из своего стакана; в той же руке он умудрялся держать ещё и толстую сигару.       — Во всяких заведениях сейчас гоняют одну тоску, наивные песенки, вот ни о чём, фильмы крутят такие же, — Дитер зевнул, скорее, чтобы подтвердить свои же слова.       — А где я должен тебе взять живую музыку? В этой квартире играть можно разве что на пустых бутылках, — ответил Ганс, повернувшись к своему другу.       — А ещё можно играть на нервах.       — Только на чьих?       — Сам думай. Но я бы послушал как ты поешь снова, Гензель.       Дитер улыбнулся и пожал плечами, делая затяжку.       — Если я спою, тогда соседи точно уже не выдержат и вызовут полицию.       — Ганс, они её вызовут, если ты будешь так орать. Мы с тобой в одной комнате, а не на полигоне.       Они действительно, как часто бывает с подвыпившими, всё более повышали тон диалога. Ганс вернулся на кресло рядом с Дитером, мимоходом чокнулся с ним стаканами и опустошил свой.       — Знаешь, я все ещё жалею, что прошёл мимо кабаре «Эдем», — сказал Дитер, по интонации словно намекая на что-то. — Мюнхен большой город, там много заведений, а вот в это я так и не заглянул.       Ганс закатил глаза и глубоко выдохнул. Как он обычно делал — демонстративно.       — Я понял уже, к чему этот разговор. Тебе не даёт покоя, что я выступал. Если честно, это было как в прошлой жизни.       — Ну ты же у нас голова! Знал, что ты меня раскусишь.       Дитер опять говорил язвительно, подначивающе, попутно разливая по стаканам джин.       Ганс смерил своего друга взглядом. Тот расплывался в улыбке Чеширского кота.       — Мы с тобой уже столько времени знакомы, люди столько не живут в браке, а иногда даже просто не живут.       Дитер рассмеялся, теперь уже в голос. Закрытость и почти показушная правильность друга только больше раззадоривала его.       — Я развлекался с Эстер в соседней комнате, пока ты пьяный выл, что тебе мешают спать, хотя мог и присоединиться. В конце-концов, мы пили с тобой на брудершафт.       Дитер схватил Ганса за затылок, прислоняя свой лоб к его.       — Я все ещё под впечатлением, когда ты спел нам. Буду честен: не ожидал от консерваторского зубрилы такого номера.       Ганс резко одёрнул руку Дитера и встал, чуть шатаясь. Вид его был решительным, будто он готовился вступить в драку.       — Там же Эстер оставила свою сумку с запасным платьем?       — Да, оставляла, — недоумённо ответил Дитер; но почти сразу он догадался, зачем другу понадобились вещи их общей знакомой.       Ганс вышел в коридор и выкрикнул:       — Я надеюсь, она не заметит! Дай мне десять минут.       Дитер на это самодовольно улыбнулся и допил остатки джина, остававшиеся на дне стакана.       С тех пор как он узнал, что Ганс лет десять назад выступал в кабаре «Эдем», эта мысль не давала Дитеру покоя. Скорее, даже будоражила сознание, завлекала.       Ганс производил впечатление человека холодного и отстранённого. Со многими он держался на расстоянии; не ближе, чем должны быть деловые или служебные отношения. И от Дитера он отстранялся точно так же. Но тому удалось подобрать ключ к шифру, случайно, сфальшивлеными нотами песни.       С музыкой Дитер получил доступ к душе своего теперь уже лучшего друга.       Лёгкая шторка, разделяющая коридор и зал, покачнулась. Из полумрака прохода раздался томный и обволакивающий голос:       — Ох, это вы хотели увидеть мадам Лилию?       Дитер приподнялся на кресле. Его сердце будто забилось чаще, но, быстро совладав с удивлением, он решил подыграть.       — Очень давно хотел, можно сказать, мечтал!       Он артистично вскинул руку, отправляя воздушный поцелуй.       Фигура напротив приблизилась, попав под тусклый свет настольной лампы. Она двигалась бесшумно и плавно.       Теперь Дитер мог разглядеть мадам Лилию, и продолжать затем жадно разглядывать.       Десять лет назад Ганс не просто пел в кабаре «Эдем», он выступал в образе мадам Тигровой Лилии. Роковой женщины, которая исполняла артистичные шлягеры и непотребные куплеты.       Ганс подошёл ещё ближе к креслу. Он был босиком; очевидно, женские туфли оказались ему малы. Портить чулки Эстер он также не рискнул. Ганс надел её платье — с открытыми плечами, свободно висящим шлейфом от пояска, расшитым геометрическими узорами, отсылающими к Древней Греции. Армейская прическа придавала образу сюрреалистичности, особенно в сочетании с ярким макияжем.       Ганс подошёл к креслу Дитера и сел на подлокотник. Даже это он делал с изяществом, на которое способна была бы не каждая женщина.       — Петь я сейчас всё же не буду. Тем более, в тишине это не так интересно.       Дитер протянул другу его стакан с джином, после чего слегка приобнял за талию.       — Даже без песни, это всё равно… Очень впечатляет, скажу так.       Ганс ему слегка улыбнулся. Друзья залпом осушили стаканы.       Дитер положил голову на колени Ганса. Тот дёрнулся, но вместо того, чтобы отстраниться, уже сам сел другу на колени, обхватив того за шею. Дитер почувствовал горячее дыхание совсем рядом с лицом, конечно, изрядно отдающее запахом алкоголя.       Окно было открыто, стоял октябрь, но теперь казалось, что стало жарче, чем под июльским солнцем.       Взгляд Дитера упёрся в обнаженные ключицы друга, острые и бледные. Ганс дышал глубоко, его грудь двигалась медленно и плавно, переливалась шёлковая ткань платья.       — Я никогда не жаловался на свою внешность. Ведь главное в мужчине не рост, скажем так.       Ганс слегка рассмеялся на это внезапное признание Дитера.       — Знаю я такие разговоры, ни рост, ни размер, что там ещё было.       — Ну да, женщины больше любят харизму, а не неандертальцев. Они любят мужчин, которые имеют язык без костей.       Дитер самодовольно усмехнулся. Его действительно не смущало, что сам он был ростом со среднюю женщину, и ниже, чем та же Эстер.       — Я не сомневаюсь, что язык у тебя без костей, и что женщины любят тебя не за рост.       — Ещё они любят меня за ловкость рук. Твои пальцы пианиста тоже многим понравятся. А ещё, за навыки работы руками меня уважают мужчины.       Дитер почти незаметно провёл рукой по бедру Ганса. Тот, казалось, не заметил, или сделал вид.       — Знаешь, ты чертовски красив. На свою внешность я, конечно, не жалуюсь, но ты всегда одет с иголочки. Тебе к лицу и форма, как бы она не надоела, и это платье. Точёная фигура, стройные прямые ноги, лебединая шея и тонкие запястья. Был бы я художником, просил бы тебя позировать.       Ганс покраснел. В полумраке сложно оказалось понять, было ли это смущение, или кровь так приливала к лицу от воздействия алкоголя.       — Ты изящен, как кошки, ходишь бесшумно даже в армейских сапогах. Иногда мне нравится наблюдать за твоими движениями. Иногда я даже завидовал, но по белому. Такие мужчины нравятся женщинам; даже Эстер мне так говорила, а ей говорили подруги.       — Это ты так подыгрываешь, пока перед тобой мадам Лили? Мог бы тогда обращаться к ней.       — Тогда бы я действительно к ней обратился, но сейчас я обращался к Гансу, моему другу, оберлейтенанту.       Дитер обхватил его за талию, грубее притянул к себе. В нос ударил запах дорогого парфюма Эстер, смешавшегося с запахом пота и алкоголя. Теперь Дитер слышал, как билось сердце Ганса, так как вплотную прижался к его груди. Оно забилось ритмично, дыхание участилось, стало ещё жарче, до невыносимого.       Несмотря на это, Ганс не спешил вырваться из объятий, хотя оставался напряжён. Дитер провел рукой снова по бедру друга, на этот раз легонько скользнув пальцами под подол платья. Тело Ганса дрогнуло, по нему пробежали мурашки. Дитер поцеловал друга в шею, спустился ниже до ключицы, но остановился.       — Тебе очень идёт платье, даже не отнекивайся. Не всем женщинам так идут платья.       — Ты же называл меня вешалкой, в части?       — Это была шутка, я так не думаю. Ты знаешь, я там над всеми шучу.       Ганс зевнул и потянулся, его начинало клонить в сон.       — Извини, завтра вставать рано, отгул кончился.       Дитер затянулся сигарой и отстранился от друга, хотя тот всё ещё сидел на его коленях.       — Что тебе беспокоиться, ты опять встанешь с петухами, а мог бы ещё поспать.       Ганс встал, показательно скривил гримасу:       — Не надо пускать мне дым в лицо, пожалуйста, много раз просил. Если я не встану рано, тебя же поднимать будет некому.       Дитер пожал плечами и потушил окурок. Ганс протянул тому руку, чтобы поднять с кресла.       Ганс смывал в ванной макияж, когда туда зашёл Дитер.       — Так я бы тоже хотел умыться на ночь. Вообще, мы тут в одной квартире, ты по хозяйству следишь, всё такое, не хуже, чем муж и жена.       — Я уже почти закончил. Ты это опять шутишь?       Дитер слегка отстранился, хотя был близок, чтобы снова обнять Ганса за талию.       — Конечно. Ты же меня знаешь, Гензель.       На следующий день они снова переодевались в форму в мужском туалете на вокзале. Явиться нужно было, как положено по уставу. Дитера раздражало — колючий китель, аляповатая повседневная рубашка и душащий воротник-стойка. Он снова наблюдал за Гансом, поправляющим свою форму. Несложно было поверить, почему того считали примером хорошего офицера. Так он производил впечатление, сродни школьному учителю, снова становился холодным и отстранённым.       Дитер опять невольно вспомнил прошлый вечер. Теперь это казалось скорее сном перед пробуждением. Реальность же была сейчас, им снова было пора возвращаться в расположение воинской части.