Контрасты

      Арсений на концертах и Арсений бесповоротно его, домашний и расслабленный, — вселенные абсолютно разные, пересекающиеся разве что буквами в названиях, и Антона от сравнения до сих пор разматывает так, что хочется стучать «сос» азбукой Морзе. Этот, конечно, «ать» достучит, хоть в чем-то сомнений никаких.       Арсений на концертах — взбалмошенный, активный вечно, но трогающий как будто бы с опаской, оглядкой на зал, реже — на Антона. Выдающий каламбуры пулеметной очередью и красивый-красивый-красивый невозможно, но красивый он всегда, это не считается. С энергетикой своей особенной, умный и в последнее время такой — нежный, что ли?       Потому что в жизни состоявшийся, понимающий, чего хочет, теперь не доказывающий — ничего никому. В объективе камеры и в мире солнечный, теплый, улыбчивый.        И спустя десять лет — все еще дурак, пытающийся спрятать очевидное в осторожности.       Антон его знает залюбленным в кровати, мягко улыбающимся на поцелуй в лоб, шею, плечо; размотанным с шутки до истерики, просящим ласки слишком по-кошачьи и расстроенным — обиженным? — внезапно или не очень. Знает, как выглядят слезы на щетинистых щеках и плавные движения «возможно-вальса» посреди темной кухни, где можно — и ближе, и в губы.       Арс это все про него самого знает, конечно, тоже.       Они после концерта едут в московскую квартиру поспать и собрать вещи; как только на переднее сиденье рядом падает — не садится и не опускается, верно — уставший Арсений, Антона от контрастов опять несет. Включается ненавязчиво знаменитая «четверка», в него стреляет лукавый взгляд из-под ресниц, в груди тепло и совсем чуть-чуть — волнующе. Этот Арс тянется за поцелуем первый, сгребает его на диване в охапку и тревожные мысли гонит одним только «цыц».        Промурчи, как говорится.       Этот Арс — теплый-теплый бородатый дом, в Москве, Питере, Бурятии или Карелии, к нему перманентное желание —  прижаться и до утра не отпустить. Антон, может, с сентиментальными мыслями перегибает, но после острых концертных шуток в обе стороны хочется обнять и лужей растечься, чтобы думалось только светлое, легкое.        Чтобы «Арс, приехали» — и следующие двенадцать часов быть похожими на слипшиеся пельмени на дне пачки.        — Антошкинс, — Арс материализуется в дверях кухни, мокрый, взъерошенный и подозрительно довольный, отвлекая его от залипания в телефон. Антон укает вопросительно: он в душ полез первый, согрелся, расслабился и из мира, признаться, выпал. — Мне кто-то обещал вечер обниманий.       — Уже ночь, скорее, — машинально поправляет он, переводя взгляд с экрана блокировки на Арса в растянутой домашней футболке. Не своей, как обычно.       — Спафибо за вафе замефание, — коверкает Арс на манер самого Шаста в одном из выпусков. В несколько шагов оказывается рядом, смотрит улыбающимися глазами и целует — как мажет губами по губам. — Давай, включим что-нибудь. Я заманался и требую любви.         Влажные волосы щекочут шею, в голову приходит дурацкое сравнение с мокрой кошачьей шерстью; таких котов в детстве всегда хотелось тащить домой, греть, гладить, а Антон, кажется, из десятилетнего пацана сердцем не вырос.       Приходится со стула подняться, преодолеть расстояние от кухни до кровати и захватить пульт от телевизора, потому что — так уж повелось — их обоих фоновые звуки больше успокаивают, чем нет.        Арс в его объятиях затихает под бормотание каких-то людей о дельфинах — почему вообще решил смотреть документалки? — и довольно жмурится от поглаживаний по голове; на сознание самого Антона медленно наползает сонная дымка.        Он думает почему-то, что если существует самый заметный контраст в какой-то точке между Арсением концертным и Арсением домашним, то этот контраст лежит сейчас на нем, отросшие волосы за ухо заправляет и говорит — мягко так, как будто только одному человеку в мире.       — Капец они, — тихо смеется Арс, — серферы. Дельфины-серферы.       Антон, почти заснувший, убаюканный теплотой вокруг, полумраком комнаты и размеренным голосом диктора, только фыркает:       — Спи, серфер.       — Я просто представил дельфинов на досках. Типа… на волнах.       — Арс, пожалуйста, — страдальчески вздыхает Антон.       — Ладно-ладно, сладких снов.       И подтягивается на руках, чтобы клюнуть в щеку.       Антон себя чувствует самой настоящей лужей — этой же лужей засыпает, небезосновательно уверенный, что во сне что-нибудь в любом случае напомнит ему о дельфинах-серферах.