Красавица и Чудовище

      Щелчок. Свист. Удар. Боль.       Отчаянный девичий вопль прорезал тишину ночи.       Свист. Удар.       — Отец, стой! Молю!       Свист. Удар.       — Не надо! Хватит!       Свист. Удар. Свист. Удар. Свист. Удар.       — Прости! Я все сделаю! Все-все! Папочка!       Боль. Боль. Боль.       Мужчина замер лишь тогда, когда распростертая перед ним девушка не смогла больше произносить членораздельные слова.       Он стоял над ней, грузный, седовласый, будто высеченный из камня. Возвышался как скала, непоколебимый и не ведающий жалости. Ни единой эмоции не отразилось на его испещренном морщинами, загрубелом лице при виде того, как хрупкая, обнаженная девушка корчится у его ног, захлебываясь рыданиями.       — Македа, я запретил тебе называть меня столь фамильярно. Глупая девка.       Он медленно поднял руку, которой сжимал плетку. С конца ее сорвались несколько капель крови и бесшумно разбились об пол.       — Хватит притворяться, джиново отродье, — в голосе мужчины прорезалось отвращение, — раны на тебе зарастут через пару дней и даже шрама на шкуре не останется. Незачем выть так, словно ты вот-вот подохнешь.       На губах его появилась жестокая улыбка. Он едва заметно кивнул, и двое рослых, мускулистых воинов, до этого безмолвно стоящих поодаль и безучастно наблюдающих за жестоким наказанием, стремительно приблизились, сначала вежливо поклонились своему господину, а затем заученными движениями перевернули содрогающуюся девушку на спину и развели ее стройные ноги с стороны.       — Нееееет! — в ее аквамариновых глазах плескался ужас, граничащий с безумием.       Она точно знала, что сейчас последует. И всем сердцем желала умереть.       —От твоего визга у меня начинает болеть голова. Моей дочери не пристало вопить словно проклятый призрак, — отец скривился и поднял руку с плеткой повыше. — Ты должна быть благодарна, Македа, за то, что я приютил тебя, а не перерезал тебе глотку и не выбросил твое смердящее тело на прокорм псам и воронью, как следовало бы. Или не отправил обратно к твоей пропитанной грехом матери, где ее собратья с тобой творили бы вещи куда хуже, при условии, что вовсе оставили бы полукровку в живых.       Свист. Удар.       Плетка оставила грубую отметину на нежной коже внутренней стороны бедра. Македа выгнулась в руках своих мучителей и вновь завопила протяжно, отчаянно.       Крик ее взлетел в темнеющим небесам, отголоски его разбились о массивные стены, окружающие дворец.       Но никто не откликнулся, никто не вышел во двор к конюшням, никому и в голову не пришло пытаться помешать хозяину здешних земель чинить расправу.       Один из воинов, повинуясь новому кивку головы господина, грубо зажал Македе рот.       Более она не могла кричать, да и сил вырываться у нее уже не было. Все, что ей оставалось, это исступленно мычать, да вращать широко распахнутыми, невидящими, едва не вылезающими из орбит от боли глазами, пока отец наносил все новые и новые удары по ее бедрам и промежности.       — Твой удел — покорность, джиново отродье. Боль очищает и возносит тебя ближе в истинному Богу. Твои страдания искупят мои грехи и, возможно, отчасти и твои тоже. А за то, что вводишь меня ежечасно во искушение ты будешь наказана снова и снова, распутница. Такая же, как твоя проклятая мать.       Македа не разобрала большую часть слов, все еще охваченная мучительной болью. Но ей этого и не требовалось. Отец каждый раз говорил примерно одно и то же. Никакие доводы на него не действовали, а те, кто когда-то пытался вразумить его, дорого заплатили за свою наглость и замолчали навсегда.       Отец небрежным движением отбросил плетку в сторону. Из глубины конюшни тут же тенью выскочил мальчик-слуга, подхватил орудие наказания и так же бесшумно скользнул обратно. Смотреть на развернувшееся прямо рядом с ним жуткое в своей жестокости действо он не смел.       Воины, удерживающие Македу, напротив, не сводили с пленницы пристальных взглядов. Они тоже знали, что должно вот-вот случиться. И были вознаграждены в тот миг, когда их господин развернулся, чтобы покинуть двор и бросил небрежно через плечо:       — До утра она принадлежит вам. Удовлетворите ее распутство как следует.       Не теряя ни секунды, воины склонились над завывшей на одной ноте Македой, легко удерживая ее и преодолевая последнее слабое сопротивление. Они намеревались насытиться нежной девичьей плотью вволю, реализовав все свои самые жестокие желания.       Повелитель этих мест тем временем уходил все дальше. Он собрался расположиться на веранде, откуда будет отлично слышно, как истязают его родную дочь. Виночерпий подаст превосходное вино, а прекрасная наложница уймет огонь в его чреслах. Это будет отличная долгая ночь, как и все предыдущие, как и многие последующие.

***

      Она не могла двинуться, не могла выдавить из себя ни звука, не могла даже дышать. Ужас и боль захлестнули ее с головой, пронзая каждую клеточку тела, подчиняя себе, загоняя разум в удушающий туман безумия. Крик застрял в глотке, раздулся там, разбух и, наконец, все же вырвался наружу громким, отчаянным рыданием.       Очень смутно она осознавала, что больше уже не спит, но, вместо того, чтобы закончиться, отвратительный, мерзкий, гадкий сон лишь сильнее впился в нее своими гнилыми зубами. Словно перетек в реальность и решил остаться с ней навсегда. Боль в ранах, которых наяву не существовало, не стихала, разгораясь с новой силой. Она не ощущала в себе даже крохи магической силы и, казалось, еще немного — и сама жизнь оставит ее измученное тело.       — Царица?       Она не смогла узнать голос, чудом сумевший пробиться к ее сознанию через стену кошмарных, до сих пор стоящих перед глазами видений и порожденных ими страданий. Но рефлекторно попыталась отодвинуться.       Еще один мучитель пришел по ее душу. Вкусить ее плоти. Один из многих. Она должна сражаться за себя... Сражаться, как делала это всегда. Должна...       Но она не могла. Тело не слушалось, способное только беспомощно содрогаться от рыданий, которые неконтролируемо рвались из горла. От тщетных усилий заледеневшие конечности свело судорогой, лишь множа ее муки.       За что ей такие пытки? За что она обречена на подобное? Это расплата за кровь джиннов? За кровосмешение, на которое по одной ей ведомой причине пошла ее мать? Или за то, что она — всего-навсего женщина? Все вместе?       — Царица... Сон более не властвует над тобой. Ты вредишь сама себе.       Чьи-то руки схватили ее, с легкостью оторвав от пропитанных потом простыней, а у нее не было даже сил рвануться прочь. Вот сейчас новый мучитель развернут ее к себе поудобнее и...       Но вместо грязной грубости и унизительной боли она внезапно ощутила теплые, бережные объятья. Кто-то держал ее, устроив на коленях и прижимая к груди, словно малое дитя. Кто-то сильный, могущественный, но в то же время милосердный. По крайней мере к ней.       Она постаралась замереть, дабы не причинять себе еще больше боли, и принялась часто-часто моргать, силясь разглядеть через пелену слез того, кто невзирая на все запреты осмелился прийти в королевскую опочивальню без приглашения.       И наконец — разглядела. Лунный свет, льющийся в окно, играл на его белоснежных волосах и превращал вплетенные в перекинутую через плечо косу алые рубины в черные угли. Черты лица словно еще больше заострились, а вертикальные полосы, идущие по одной с каждой стороны лица от глаз к уголкам губ казались глубокими ранами.       Единственный, над кем даже в собственном Царстве у нее не было власти.       Он выглядел бесстрастным, как и всегда, но в глубине его золотых глаз она все же заметила легкое беспокойство.       — Если слезы сделают тебе легче, не удерживай их. Но постарайся не напрягать тело больше чем нужно, — вот теперь она узнала и голос, гулкий и завораживающий, но в то же время успокаивающий и полный рассудительности.       Она слышала его уже бессчетное число раз и только поразилась, что не сумела признать сразу.       Ей хотелось извиниться за то, что предстала в столь неприглядном, жалком виде перед Его Величеством, за то, что невольно потревожила его покой и, наконец, за то, что никак не может взять себя в руки и поприветствовать его, как подобает... Но вместо этого она склонила голову, прижавшись лбом к его груди, и вновь расплакалась.       В этот раз слезы не были столь мучительными, а плачь столь бурным. Постепенно рассудок прояснялся, туман безумия отступал, а судорожно сведенные мышцы расслаблялись.       Это неправда. Нет. Нет. Все было не так. Не так.       Воспоминания той, другой, коей она стала в гадком сне, начали блекнуть, но боль упрямо не желала отступать, как и жуткий холод, пронизавший все тело, из-за чего оно сотрясалось крупной дрожью.       Вдруг удерживающие ее объятья на несколько мгновений ослабли. Послышался шелест ткани и плащ, который он носил на плечах, внезапно плотно укутал ее. Теперь со всех сторон ее окружило его тепло, его подавляющая все энергетика, его запах...       И холод начал отступать.       Он покрепче перехватил ее одной рукой, а другой плавно провел по ее спине ладонью вдоль позвоночника раз, другой, третий... И вслед за холодом исчезла боль.       Она не сумела сдержать облегчённого стона, чувствуя себя теперь уютно и спокойно, как никогда.       В безопасности.       Ирония жестокой судьбы, что единственное существо, рядом с которым она ощущала себя подобным образом, в то же время являлось ее естественным врагом.       Впрочем, Его Величество, судя по всему, этот факт ни капли не волновал. И ее, по большому счету, тоже.       Она с трудом разлепила припухшие от долгого плача веки и шмыгнула носом. Ох и долго же придется приводить себя в порядок! Так расклеиться из-за какого-то ночного кошмара, подумать только! Как же горько осознавать, что отголоски прошлого по-прежнему имеют столь сильную власть.       Нестерпимо хотелось спать. И все же... Должно быть Его Величество ждет от нее объяснений. Уж кто-кто, а он точно заслужил право знать, что с ней, будь оно все проклято, происходит.       Она уже было набрала в грудь воздуха, чтобы сказать хоть что-то... Она еще не придумала что именно, но была уверена — нужные слова придут в процессе. Но только выпустила воздух долгим, протяжным выдохом, натолкнувшись на спокойный, понимающий взгляд золотых глаз, сопровождавшийся коротким, едва заметным отрицательным покачиванием головы.       — Твоему телу и разуму требуется отдых. Прямо сейчас. Мы поговорим позже, когда ты будешь в силах, — его губы тронула легкая, едва заметная улыбка. И тут же пропала, словно мираж в жаркой пустыне. —Спи, Македа. Пока мы рядом, ни один кошмар не потревожит тебя.       У нее не было причин сомневаться в его словах. Как не было причин и ослушаться их. Македа устало закрыла глаза, чувствуя, как стремительно проваливается в сон.       Одними губами она прошептала, подобно ему отбросив на мгновение условности:       — Спасибо, Гоэтия...       Последнее, что она ощутила перед тем, как окончательно заснуть — его пальцы, касающиеся самыми кончиками ее бровей и переносицы. Эти легкие прикосновения заставили исчезнуть весь дискомфорт, который принесли за собой отчаянные рыдания.       Ей почудилось, что Гоэтия ответил ей — но Македа уже не разобрала слов.