Hysteric

Всё, связанное с Конохой, в его руках смотрелось дико, неправильно, чужеродно. Мерзко. Должно либо убить, либо умереть. Но память — бессмертна. И эта светлая бессмертная память — в руках у тёмного противника в оранжевой маске с потёртостями и трещинами. Совсем по-другому бессмертного. Память прямом смысле — в его руках. В виде старых очков с по-другому оранжевой оправой и надтреснутым стеклом. Узор этой трещины повторял шрам Какаши. Не на лице. На сердце. Противник дразнил Хатаке очками, которые некогда принадлежали Обито, его трагически-единственной любви. Оранжевая маска прыгала с ними перед Какаши, взвизгивая что-то противное, грязное, извращённое, вывернутое на изнанку. И всё… Пугающе личное. И всё… Хорошая осведомлённость с слабостях оппонента, из-за которой уже были изранены его душа и тело. А сам Какаши всё не мог задеть противника кунаем. Не то что вернуть очки из рук противоположности Обито. От этого жгло, щипало даже не глаза, а сердце, хотя и глаза тоже. И особенно болел шаринган… Его шаринган, почему-то никак не влиявший на исход боя… Противник казался пугающе всемогущим и пытался казаться до смешного нелепым. И в этом всём было что-то противоречивое и глумливое. Противное. Было понятно, как всё действует на Какаши, и способности оранжевая маска с оранжевыми очками явно использовала не в полную силу, и можно было в любой момент уйти… Его задачей являлось только задержать Какаши. Однако всё равно нужно было бороться, и он боролся. И с собой, и с противником. Зная, как безрезультатно первое, и догадываясь, как безрезультатно второе. И в какой-то момент этого бессмысленно бесконечного боя Какаши яростно прошипел, обращаясь к своей героически-единственной любви, что не позволит никому пятнать его память. Противник в ответ на это лишь заливисто рассмеялся. И Какаши в порыве гнева не заметил, как в этом смехе звучали истеричные нотки, которые прорывались даже через его безупречную игру.