(временно без названия)

Эми смотрит сочувственно, теребя в ладонях самодельные руны — подарок Бишопа, — и говорит, что Билли отжил своё. Уильям Альфред Стаббс обречён. У смерти красивое лицо, аккуратные волосы, высокий рост и полное бессердечие. У смерти отрешённость в карманах доверху, и потому нет места для детских холодных рук, и потому Билли дует так, чтобы смерть продолжала идти, не отвлекаясь, а Билли шёл бы и шёл, не останавливаясь, смотря в одну точку на этой широкой спине, злорадствуя, что даже смерти от его взгляда печёт. Смерть не поворачивается — гордость превыше всего. Когда они подходят к ветхой лачуге, Билли в отчаянии. Дом может ещё и стоит, может и сгодится, но на основное жильё тянет не так, чтобы взаправду. Он, конечно, привык к крысам и насекомым, но надеется, что его матрас не успел провонять бесперспективностью и невезением. Дверь входная скрипит, что даже душе противно, на ней, успевает увидеть Стаббс, висит змея. Заходя первым, он молится Иисусу, чтобы усыновитель не оказался педофилом. Хотя бы не жестоким. Усыновитель оказывается лётчиком королевского ВВС Британии, а ещё у него награды за битву за Лондон, жена — Билли не уверен, что она прям вот супруга, — дочь (обе на фотографиях), почти выкашлянные лёгкие и одиночество, оплетающее всё вокруг. Билли не задаёт стандартных вопросов «Почему я?» и «Можно я буду звать вас папой?», Билли, доев ужин в тишине, мышью собирает посуду и идёт к раковине, стараясь быть полезным хоть в чём-то. У него крыша над головой, еда и постельное место, да и опекун не буйный вроде. Ему достаточно. Так уж выходит, что дом слишком маленький. Это не дом, так, позорище бомжатское, помойка хоть не вонючая; тут чистота всё хуже делает, потому что ветхость лачуги не скрыть чистящими средствами и небольшим ремонтом, её бы вообще снести, но Билли помалкивает, отчего-то чувствуя, что герой войны и так хочет сжечь этого полусгнившего дьявола. Может быть, он и привыкнет к дому. Так утешает себя Билли, засыпая после долгих потрясений в своей крохотной комнате. Своей. Стаббс улыбается, а лётчик прикрывает дверь. Имя у него простое, распространённое — Том. Лачуга принадлежала родне, и тут даже Стаббс сочувствует, потому как ему мать оставила хотя бы украшения. Которые сейчас на ком-то болтаются, пропитые его алкоголиком-отцом. У Тома действительно была любовь со сложным именем, она была англичанкой, была шпионкой, женой немца Родольфуса (всё-таки не Тома), и их запутанный роман-трагедия окончился гибелью Лестранджей. А опекун, Том то есть, блестящий выпускник лётной академии, показавший превосходные навыки во время экзаменов и суровой военной жизни, после ожесточённого боя с братом Родольфуса получил ранение и стал не у дел. Девочку, Дельфию, отдали каким-то родственникам на воспитание, потому что сирот принято опекать родне, и Стаббс ощутил себя какой-то заменой. Теоретически, она могла оказаться дочерью Риддла тоже. Но, опять же, регулярная пища, тихоня-пилот и собственная комната затолкали обиду подальше. Информацию о Томе Риддле он вычитал из газет. Том закрытый тип, и у Билли нет желания раскрывать его. Он ковыряется уныло в желтке и игнорирует холодные взгляды пилота, не отказывается от апельсинового сока, и неуверенно берёт из протянутой руки хлеб с черничным джемом. Дети получали ягодные бутерброды довольно редко, импорт нарушился из-за военных действий, и вся мелюзга кляла нацистов и просила господа бога чистого неба. Билли, решивший поначалу не есть откровенно жадно, забыл об этом, стоило языку почувствовать джем. Том прерывается, разглядывая Стаббса. Билли замечает это не сразу. Глаза у смерти холодные, отрешённые, пугающие, как у змеи какой-то, потому что Билли не может оторваться от них, хоть и голоден. — Нравится? — Голос у смерти хриплый, болезненный, едва слышимый. Билли осторожно кивает, и получает ничего не значащий кивок в ответ. — А что ещё? — Кролики. — Немного подумав, добавляет. — И ежевика. Том не отвечает. Но протягивает размазанную аккуратным слоем чернику снова. Чуть позже к ним заглядывают с проверкой. Военные.