Катастрофически тебя не хватает

Леви в очередной раз приходит сюда ночью, пока никто не видит его в темноте и не слышит тихих шагов босых ног. Он бы обязательно его отругал за босые стопы, стоящие на голом камне, и обязательно пустил бы к себе под одеяло. Он бы позволил холодным ступням Леви прижаться к его ногам, а небольшие ладони с мозолистыми и тонкими пальцами взял бы в плен из своих больших рук. Эти руки крепко бы потом обняли Леви, прижимая ближе и согревая всю ночь напролёт. Эрвин был бы рад увидеть его в своей комнате, пусть их отношения и нарушали все уставы. Но теперь... Теперь Леви каждую ночь приходит в эту комнату, в которой начал образовываться слой пыли, который Леви обязательно сотрёт днём, когда у него появится свободная минутка. Сегодня полнолуние. Он снова здесь в надежде, что его встретит недовольное бурчание Эрвина о холодном каменном полу штаба и голых стопах. Тишина. Даже шорохи за дверью кажутся громкими от пустоты этого места, к которому капитан так привык. Леви вздыхает. Глаза щиплет от неприятного ощущения забытой эмоции. Он садится на узкую кровать Эрвина, на которой они коротали долгие ночи вдвоём, и внутри разливается знакомое тепло, будто сейчас в комнату зайдёт его человек и скажет, что задержали на внеочередном совещании. Зайдёт, улыбнётся по-родному и ляжет на кровать, положит голову на колени Леви, и будут разговаривать до самой полуночи, нарушая все уставные правила. Леви глупо улыбается, сидя на кровати, и его с головой накрывает эмоцией, которую так порицал Кенни в его детстве. Взгляд мутнеет, а по щекам течёт обжигающая влага. Он даже не пытается её стереть с лица, только облизывает солёные губы от слёз. Самое страшное, когда человек плачет беззвучно, задыхаясь в слезах, во рту пересыхает и в носоглотке горит от напряжения. Здесь нет Эрвина, который бы просто сидел рядом, поддерживая одним своим присутствием. Его здесь нет! Это осознание выбивает Леви из колеи окончательно. Эрвина больше нет. Леви вздрагивает от холода, что прошёлся от самых кончиков пальцев ног и до шеи, будто пытались распилить на две части. Он ложится на его кровать, она кажется слишком широкой и холодной. Подушка тонкая и мягкая, в отличие от плеча Эрвина, на которое почти всегда ложился Леви, когда засыпал. Тонкое одеяло кажется омерзительным, только от того, что оно не сохранило тепло его человека, только слабый запах чернил, травяного настоя и армейского мыла. Дрожь вновь проходит по телу, заставляя Леви сжаться в позу эмбриона. Он не привык плакать, скучать по людям и не верить в это. Смерть людей была неизбежна, и он это понимал, но Эрвин... Его Эрвин — совершенно другой случай и он никак не мог умереть, скорее всего, снова задерживается на каком-нибудь собрании в богатом районе. Слишком холодно. Ощущение слёз душит. Леви бросает то в холод, то в жар, пока он лежит на его кровати и пытается укутать замёрзшее тело в тонкое одеяло. — Эрвин..., — единственное, что получается произнести у Леви и быстро осекается. Капитана больше никто не услышит, никто не ляжет рядом, наваливаясь с медвежьими объятиями. В них была поддержка, искренняя забота и некое маленькое счастье от того, что только Эрвину можно было обнимать его, целовать и касаться просто так. Морозит, будто Леви простудился от того, что уже две недели спал один и постоянно замерзал. Уже две недели он молча приходил сюда и лежал до самого рассвета, а потом погружался в беспокойную дрему. Здесь ничего не менялось, кроме пыли, которая медленно оседала на мебели, и присутствия важного человека, который смог завоевать доверие. Он поворачивается и ложится на спину, смотря на до боли знакомый потолок и его трещинки. Он находится в новом приступе тихих слёз, шмыгая носом и чувствуя неприятное горячее ощущение в носоглотке. Резко садится и левой рукой принимается вытирать слёзы, быстро, будто сражаясь с тоской. Он не должен плакать, Эрвин бы это не оценил. Слёзы падают на одеяло. Леви хочется кричать, срывать голос и дозваться Эрвина с самих небес или ада. Так не должно быть, сейчас они должны лежать рядом и наслаждаться сонливым разговором о планах на завтрашний день. — Катастрофически тебя не хватает..., — шепчет в никуда капитан, будто его слова и правда могли достигнуть ушей мертвого командора Эрвина Смита. Его оплакивал весь штаб Разведкорпуса, но по капитану Леви Аккерману это ударило сильнее всего. Они были самыми близкими друг для друга, сами того не всегда понимая. Он снова вытирает слёзы ладонью, иначе одеяло отсыреет, если он продолжит в том жее духе. Его плечи продолжали содрогаться от каждой мысли о нём, о каждой детали, что всплывала во воспаленном мозгу. Само осознание этой потери сжирает Леви изнутри. По телу проходит неприятный холодок, будто и правда поднялась температура. Во рту горьковатый привкус слёз, а глаза опустели. Он выплакал всё, что накопилось у него за много лет за одну неполную ночь. Дышать было тяжело. Он жадно ловил ртом воздух, чувствуя, что не может надышаться. На тело опускается усталость, несколько часов на узкой и холодной кровати выматывали не меньше забитого дня Леви, которому приходилось помогать Ханджи с работой. Казалось, что капитана сковали кандалами и бросили в ледяную воду. Боль от потерь была слишком большой, а от количества жертв рядом становилось дурно. Всё началось с его матери и пока закончилось на Эрвине, но Леви знает, что это не последняя его потеря. Он снова откидывается на омерзительно мягкую, хоть и тонкую подушку, укрываясь одеялом, которое Эрвин иногда в шутку называл «тряпочкой». По телу вновь проходит озноб с дрожью, носоглотка болит. Он смотрит в окно, под которым стоял небольшой письменный стол: Эрвин работал иногда и ночью, не желая идти в кабинет и лишний раз тревожить людей. Стекло мутное, но не грязное, а просто бракованное, но и через него видно рассвет. Леви знает, что скоро уснёт и подремав час или полтора он опять встанет, чтобы работать весь день, пытаясь забыть о своём человеке, важном человеке, которого больше нет. Он обязательно вернётся сюда вечером, чтобы снова попытаться представить объятия Эрвина и поспать побольше, чем в последние дни. — Спокойной ночи, Эрвин..., — он шепчет, пересохшими губами и закрывает глаза, которые утром будут красными. Тишина. Даже шуршание в коридоре становится немыслимо тихим. Чего-то не хватает, чего-то особенного и такого родного, что заставило бы погрузиться в неспокойный сон часов на пять-шесть. Его не хватает.