подвергая милости

Встречи со старыми друзьями спустя долгие годы вдали и все то вблизи прожитое, но так никогда не пережитое, теперь наполнены неловкой тишиной и неискренними улыбками на осунувшихся лицах — Казутора в их присутствии беспокойно кривит губы, прикусывает щеки изнутри, тревожа никогда не затягивающиеся язвы, только распространяя тошнотворный вкус крови по полости рта. Казутора не умеет так, как они, от пустых бытовых разговоров рот заливает желчью, которую не выплюнуть и не проглотить, только давиться молча и бесшумно. Это понемногу сводит его с ума. Казутора к реальному миру не приспособлен, он сам едва ли человек — плоть, кровь и кто-то страшный, живущий за ребрами, выбивающий воздух из легких, морочащий голову, сводящий с ума. Причиняющий боль. Боль повсюду, Казутора за столько лет жизни пропитан ей каждой частичкой, она не дает передышек даже во снах, распространяется как самая страшная зараза и на всех вокруг — она крадет чужие улыбки, он разрушает семьи, друзей, отнимает жизни. С ним так фальшиво непринужденно разговаривают, будто прожили какие-то другие двенадцать лет, будто события, о которых сам Казутора больше всего в этой жизни мечтает не помнить, но которые обязан не забывать до самой смерти, случились в другое время и с другими ними. Рядом с ними всегда тихо — никто не кричит на него, не произносит ненавистные «почему» и «как», они вообще избегают разговоров о том, что важно, ни один не произносит имени Манджиро, не напоминает о жизни до и без, но Казутора слышит, видит, чувствует и страшно хочет разозлиться. Рюгуджи треплет его по голове, проходя мимо, Митсуя берет за руку, помогая пройти сквозь толпу на шумной улице, Пачин позволяет часами прятаться от всего мира у него в кабинете, а Тора сжимает кулаки, поджимает губы, отталкивает, отмахивается, злится. На них. На себя прошлого и настоящего, злится на себя, дающего обещания, которые так невыносимо сдерживать, злится на себя пережившего и живущего. Казутора хочет, чтобы злились и остальные. Они больше не злятся, хмурятся иногда только и смотрят всегда с жалостью. Казутора не знает, что они могут видеть на его лице такого, что не способен увидеть он сам, потому и застревает перед зеркалом часами — смотрит в глаза отца, на чужие волосы, на уродливые выражения на все том же ненавистном лице. Казуторе становится до дрожи страшно, когда он думает, что после стольких ошибок, после предательства и всей той несправедливой ненависти старые друзья оказались в силах отпустить его гнусное прошлое, но не его самого, разглядев в нем что-то такое, что убедило их в том, что перед ними вовсе не монстр, а обычный человек. Это ужасает, это неправильно. Незаслуженно. Казутора успокаивает себя тем, что правда может быть намного проще, с ней и смириться не сложно — окружающим, осознающим в конце концов, что он не человек вовсе, а монстр, приходится общаться с ним, делая вид, что они не замечают его истинной натуры, и со временем они просто привыкают жить рядом с кем-то, настолько отличным от них. Казутора уговаривает себя снова и снова, постепенно успокаивается, и уголки души, замороженные страхом, заливает теплая, знакомая грусть, а ненавистное лицо под дрожащими пальцами такая же знакомая влага. Казуторе в такие моменты наконец становится спокойно и грустно, обидно и отчего-то очень себя жаль — он отворачивается от зеркала, сворачивается на полу и горько плачет. Казутора не желает быть монстром, ему не хочется быть жалким, но Казутора не умеет иначе, он всю жизнь был только собой, но собой ему уже давно невыносимо, ему не хочется так жить. Ему так не хочется жить. Хочется винить бога, проклятие, родного отца, обвинять весь мир за свое такое существование, но Казутора не посмеет больше поддаться этому желанию, он в поисках могущественного зла, виновного во всех грехах его никчемной жизни, нашел свое отражение. Бог отказался от него как от недостойного, самое страшное проклятие всего существования всегда смотрело в ответ его собственными — не отцовскими — глазами. В борьбе с собой не убить и не выжить, не победить. Он даже не пытается. Казутора хотел бы иметь на это силы, он хотел бы изменить в своей жизни так много, что пришлось бы всю эту на написание новой разменять, но даже мысль об этом отзывается в нем тупой, ноющей болью. Казутора нежеланный ребенок в глазах родителей, ошибка в воспитании и в самом существовании, он соткан из боли и страшных грехов, за которые не расплатиться, и ему не верится, что в другой жизни было бы проще. Он только надеется, что в других реальностях его не существует — уже или изначально — и только эта беспощадна настолько, что наказывает необходимостью просыпаться после каждой бесконечной ночи и быть собой день за днем. Казутора окунается в ненависть как в святую воду, глотает, будто обезвоженный, вдыхает ее носом и захлебывается, давится, давится, давится. Так привычнее, уже почти комфортно. В детстве пришлось пообещать, что не будет расплачиваться за совершенное своей жизнью, и Казутора жалеет об этом обещании хотя бы раз в день — обвинительный приговор оказался практически оправдательным, десяти лет, как он и боялся, оказалось недостаточно, чтобы смириться со случившимся, с собой и ожидающей за решетками жизнью, годы пролетели ужасающе быстро, и он оказался выброшен обратно в чужую реальность без подготовки, с небольшим пакетом в руках и тревогой в сердце. Без места в мире, прекрасно существующем в отсутствие всей его грязи, без желания в нем существовать. В первые недели на свободе казалось проще нарваться снова на проблемы, вернуться в привычное хотя бы ненадолго, но в то время повсюду вокруг него были люди. Те дни и ставшие практически незнакомыми уже совсем не детские лица в его памяти смазаны, едва ли собираются в цельную картинку, и это забавно, так неправильно, что только с ним могло случиться. Спустя целую вечность вдали от отца Тора до сих пор помнит, с какой силой он бил и за какие ошибки прилетало больше и больнее, но дни в кругу тех, кто почему-то не перестал заботиться, вдали от физической боли и насилия он с трудом может вспомнить. Время все так же быстротечно - недели превращаются в месяцы, встречи случаются реже, оставлять его с мыслями наедине больше не страшно, а потому их присутствие в его одинаковых днях становится короче, и Тора, оставшийся в прошлом, позволяет старым друзьям ускользать сквозь пальцы обратно в построенные без него новые жизни в ожидании только единственного звонка, которым сообщат, что бесплатный пробный период его новой жизни, построенной без него и не для него, наконец прошел, и ему не потянуть полную его версию, не оплатить подписку. Он не стал бы. И все равно таких звонков не случается. Обычно звонит только Дракен. Казутора знает, что для Дракена самое страшное время — ночи после тихих дней, наполненных неотвеченными сообщениями и пропущенными звонками, а потому никогда не отказывается от внезапных приглашений даже в те вечера, когда в теле остаются только силы доползти до кровати, свалиться на нее как можно удобнее и перестать дышать. Это всегда такие вечера. Рюгуджи знает, он знает это и все же не верит ни единому его слову, а потому придумывает оправдания, рассказывает сказки о срочных заказах, которые не могут ждать до утра, пропадает на работе по ночам. Казутора пропадает в такие ночи рядом с ним, свернувшийся на старом неудобном диване в гараже, едва ли на что-то годный как помощник, но не убивающий себя, так что без каких-либо жалоб со стороны. Кен с возрастом становится тише, он редко разговаривает, погруженный в работу, а Казутора в голове прокручивает все слова, которые хотелось уже давно сказать, но которые старому другу не хотелось бы от него слышать, и потому тоже в основном молчит. Чаще всего в такие ночи Казутора прикрывает глаза, притворяясь спящим, но редко действительно засыпая, потому что диалоги у них не клеятся - Дракен спрашивает, как Тора себя чувствует, какие планы на будущее строит, освоился ли в новой жизни, но отмахивается от вопросов о Сано Манджиро. Разговоры не удаются. Ханемие Казуторе не привыкать - он уже двадцать шесть лет проваливается в попытках научиться жить. Иногда притворство утомляет больше наполненного тревогой и постыдными желаниями дня, поэтому Казутора сдается сну, пусть и всегда старается спать в гараже у Рюгуджи как можно меньше — иногда мозг предательски напоминает ему, где он находится, и ребенок из прошлого вскакивает с места испуганно, отчаянно пытаясь разглядеть труп Шиничиро в темноте, почти всегда во снах его преследует отец, дьявол с глазами Казуторы, чаще — Баджи. Почти каждую ночь его навещает Майки. Он разбивает лицо беспощадными кулаками, забивает до смерти, стреляет в голову, сталкивает с крыши, душит и поджигает, Манджиро во снах всегда другой: смотрит холодными глазами, скалится в злых ухмылках и однажды горько плачет — Тора не догадывался, что тот так умеет, и молится никогда больше не вспоминать ни слез на чужом уязвимом лице, ни честных слов, ни самоубийства, которое не предотвратил. «Это твоя вина, это твоя вина, это твоя вина, это твоя вина, это ты во всем виноват, ты убил их всех, ты убиваешь меня, уйди, умри, умри, умри, дай мне умереть» Когда Тора проснулся от этого кошмара, ему хотелось забиться на полу в истерике, топать ногами, громко кричать, лишь бы с ним поделились, рассказали хоть слово про жизнь Сано Манджиро, лишь бы позволили увидеться с ним и положить всему конец, наговорить мерзостей, как он умеет, и довести до безумия, кричать, что это убивает, вернись, убей меня, убей, убей, убей, дай мне умереть. Он никогда не позволяет себе ничего из этого. Он устал проигрывать в бессмысленных битвах без права на победу. Он потерял его уже очень давно. Потерял все - право знать про Манджиро, право знать Манджиро, право на него. Никто из старых друзей больше не говорит с ним о Майки, и Тора все не может понять, кого, по их мнению, они этим защищают. Казутора знает, что Майки существует — он тень, не преследующая, а избегающая, он делится с ним друзьями и их временем, он гость на встречах, на которые Казутору не приглашают, он подарил прощение, но лишил своего присутствия, и Торе ужасно хочется обменять одно наказание на другое. Казутора знает, что прощение Манджиро не только незаслуженное, но и неискреннее — Майки простил не ради Торы, не ради себя, а во имя Кейске, и им обоим было бы проще, откажись он от своего слова, вернись с желанием причинить боль и убить. Казутора знает, что Майки не нарушит слова, данного самому близкому другу, не станет убивать. Казутора знает, что он убивал Манджиро уже несколько раз. Он знает, знает, знает. Они все знают. Такое не прощают, может, поэтому они и молчат. Казутора прикрывает глаза рукой, скрываясь от ярких ламп, беспокойных взглядов Рюгуджи, то и дело возвращающихся к его дрожащему телу, постепенно сдается усталости, позволяет боли в конечностях перетечь в голову, разлиться ядом по угасающему сознанию, чтобы могла преследовать и во сне. Сегодня ему снится темная ночь и озлобленный ветер, заставляющий трястись, холоднее с Ханемией случаются только глаза Майки, но их холод обжигает, он беспощаднее, пробирается в самую глубину, через плоть, через кости. Манджиро сегодня говорит почти неслышно, отводит взгляд, будто ему смотреть в чужое лицо невыносимее, и все равно Тора слышит его отчетливо, словно тот шепчет прямо в ухо, а потому мечтает, чтобы вместо этой жестокости дорогой друг просто разбил ему лицо, забил до смерти, выстрелил в голову, столкнул с крыши, задушил и поджег, только бы не подвергал непрошенной милости, не отводил взгляда холодных глаз, только бы не позволял им наполняться слезами. От этого зрелища так щемит в груди, что кажется, будто еще секунда — и сердце взорвется. Должно так болеть? От голоса, от влажных дорожек на лице, от глаз может до сих пор болеть в искалеченном сердце? Еще мальчиком он надеялся, что от постоянной боли, рожденной ненавистью в его сердце, все другие чувства затупятся, словно потерянные под шкафами ножи, о которых не вспоминают. Конечно, это не так. Боль от такого не сравнима с ударами сильнейшего, даже пулевые ранения перед ней кажутся помилованием — Тора вспоминает это чувство и боится произнести его вслух, он не осмелится назвать его любовью, потому любить его не научили, выбили кулаками какое-либо понимание, и он теряется в понятиях, теряет всякую уверенность. И все же, и все же Казутора знает (верит, что знает) — любовь, на которую он способен, именно такая, она разрывает сердце, забирает то, на что не имеет права, страшит и отравляет тех, кому предназначается. Любовь в сердце Казуторы — это Кейске, это Манджиро. Казутора проглатывает слова, топчет беспокойные мысли, давит их, будто муравьев, и не просит прощения, не велит отказаться от милости, не умоляет снова принять в сердце, впустить в жизнь или лишить ее. Казутора не способен контролировать даже собственные сны — его лицо кривится во что-то уродливое, рот, будто сведенный спазмом, едва открывается, и он просит, велит, умоляет. Принять, впустить, лишить. Пожалуйста. Пожалуйста. Майки вздыхает утомленно, шагает ближе. Казутора хочется потянуться навстречу, но отступает дальше, к краю. — Казутора, разве я не говорил? Ты мой. Прими, впусти, лиши. Манджиро качает головой. Казутора позорно всхлипывает. — Во всем виноват я. Я убил Шиничиро, я забрал у тебя Баджи, из-за меня он… Майки, из-за меня ты… это все из-за меня. Манджиро качает головой. — Ты убил Шиничиро. Я научился жить с этим. Ты забрал у меня Баджи, но он хотел, чтобы я простил тебя, и я стараюсь выбирать прощение каждый день. Казутора, ты отобрал так много, что я до сих пор не знаю, что от меня осталось, что стало с нами. Думаешь, я хочу твой смерти? Он должен. Казутора этого хочет. В другой реальности, что не была бы столь беспощадна, Манджиро мог схватить его крепко за плечи, не отводить взгляд, отталкивая назад, не отводить взгляда и от трупа несколькими секундами позже и многими этажами ниже — трупа Казуторы с застывшими на глазах слезами, но без всякой боли впервые за всю его ничтожную жизнь, но эта наказывает чужой милостью — в этой вселенной Манджиро опускает свои руки на дрожащие плечи некогда друга из прошлого, чтобы притянуть ближе к себе и дальше от края крыши, и эта крошечная вселенная ненавистна и желанна, она фальшива настолько, что у Манджиро даже не остается лица, он прячет выражения, которые невозможно вообразить, на чужой груди. Тора хватается за его протянутую руку своими дрожащими, и ощущение тепла под пальцами реально настолько, что хочется плакать. Казутора ненавидит знать, что его сознание, ненавидящее это обличие так же сильно, научилось мучать его еще одним способом. Ноги Ханемии подгибаются под тяжестью откровений, которыми делится сознание, облеченное в форму бога и единственного палача, и он утаскивает Манджиро с собой. Казуторе кажется, что он падает, разваливается, но Майки собирает его в кучу, раскладывает кусочки по местам — зарывается пальцами в волосы, гладит так, как можно только любимых, и Казутора весь страшно болит. — Я не хочу больше терять родных, — бог, палач, друг шепчет в ухо, будто к кому-то еще обращаясь, пока земля становится все ближе, — не забирай у меня моего Казутору. Я вернусь к нему однажды. Тора, я обязательно вернусь. Майки обещает ему прощение, обещает место в будущем, и сердце Казуторы взрывается болью, каждая частичка его тела протестует, плоть взрывается алым фонтаном крови при столкновении с землей, и они пачкаются в ней, захлебываются и тонут. Казутора не боится умереть, но страх чего-то страшнее смерти все равно до него добирается, когда он не может добраться до Манджиро, уносимого волнами грязи, вытекающей из тела вместе с кровью, все дальше и дальше от него. Казутора не может позволить ему исчезнуть — не после этих слов, не после стольких лет. Хотя бы не во сне. Он распахивает глаза, вскочить пытается, но запутывается в одеяле и сваливается на пол, больно ударяясь локтем, за который тут же хватается. Боль отрезвляет. Майки больше нет. — Будь осторожнее, — Рюгуджи забавляется, опускаясь на колени рядом, — это его любимое одеяло, он без него спать отказывается, так что вернуть нужно в целости и сохранности. Казутора растерянно смотрит на старое, изношенное одеяло, в которое во сне закутался, из-за чего и упал, стаскивает с себя, поднимает, чтобы бросить на диван. Вспоминает, что засыпал без него. Мысленно проговаривает сказанное Дракеном. Отчаянно пытается вспомнить что-то, о чем не рассказывали. — Его? Тора уточняет нерешительно, а механик скрывает улыбку за ладонью. Поднимается с колен, протягивает другу руку, помогает подняться обратно на диван. — Майки заходил. И запрет, сводящий с ума месяцами, забывается с такой беззаботностью, брошенной словно обыденность, что даже смешно становится. Майки, Майки, Майки, Майки, Майки, Майки, Майки, Майки, Майки, Майки, Майки. Майки заходил, он был здесь. Два мира - до и без - сталкиваются, и из горла Торы вырывается не то смешок, не то всхлип. — Он в порядке? — Казутора спрашивает дрожащим голосом. — Он будет, — Дракен обещает, вырисовывает круги на его подрагивающей спине, почти по-родительски утешая, — и ты?