×××
8 октября 2023 г., 12:37
— Значит, боггарт.
Они в Выручай-Комнате; та, приняв образ одной из аудиторий, давила на них оглушающей пустотой бесконечных парт и долгого коридора, который, как красный ковер, вёл их к одному-единственному живому предмету в комнате — трясущемуся шкафу.
Каб, не отводя холодного взгляда от него, тянет руку к палочке; Гриан, неловко смеясь, останавливает когтевранца, сжимая свою ладонь вокруг его пальцев.
— Просто… Хочу знать. На уроке до меня не дошла очередь, я даже… не представляю, чего мне ожидать. Да и потренироваться будет полезно, не считаешь? Всегда хорошо быть готовым к неожиданностям.
Каб наконец смотрит на него — его взгляд был прикован к шкафу все их время пребывания в комнате, и Гриан даже вздрагивает, когда его глаза щурятся, впиваясь в лицо слизеринца. Гриа не признается себе в этом, но он скучал по равнодушно-озабоченному блеску льдистого взора. Ах, глупая голова! Заставляет Гриана прятаться, отворачиваться, будто бы стыдясь мысли, которую Каб никак не мог узнать.
Гриан знал Каба уже много лет — они познакомились в поезде, который вез тогда ещё совсем юных волшебников в новый, загадочный и пугающий мир волшебства. Два чистокровных волшебника из гордых и звучных семей, имеющих огромное влияние в волшебном мире… и два напуганных ребенка, не знающих, что их ждет впереди, к чему им готовиться и чего ожидать.
Они, как котята, сжались в своём купе, обсуждая все и ничего, пытаясь хоть как-то отогнать чувство волнения и колкого страха. Гриан говорил о человеческой школе, о оставленных дома друзьях, а Каб — о своих опытах и изучениях, и тогда маленькому Гри ничего не казалось более интересным, чем запутанные и малопонятные разговоры Каба о биологии магических растений в его огородике и их поведении.
Тогда им казалось, что это — начало невероятной дружбы, которая наверняка протянется через года и будет супер-пупер-крепкой и все ей будут завидовать; но пройдет всего несколько часов, и мальчики пойдут разными путями, когда Гриана распределят в Слизерин, а Каб попадет в Когтевран. Юный учёный полностью утонет в своих изучениях, застрянет в книгах, а Гриана затянет в группу «типичных слизеринцев», громких и горделивых задир, к словам которых он будет относиться как к святой религии почти четыре года своей жизни в Хогвартсе. Оглядываясь назад, Гриан видел лишь кучку хулиганов, считающих, что их богатые семьи оправдывают тх отвратительное поведение… Он рад, что смог соскочить с этого крючка и не пойти тёмным путём.
И это означало, что у него наконец был шанс попытаться вновь с Кабом… Но тот был холоден и равнодушен, и Гриану совсем не удавалось найти к нему подход. Вот только сказочное упрямство ему было дано не просто так, и Гри включал занудство на высший уровень и проводил часы в библиотеке, чтобы соответствовать уровню знаний своего… приятеля? Было опрометчиво назвать его как-то иначе.
И не вините влюблённого за то, что он хотел звать Каба своим партнёром. Чувствам сложно противостоять.
— И из всех людей ты позвал меня быть твоим партнёром в этом, потому что.? — вырывает его из мыслей голос Каба, и Гриан мысленно улыбается вопросу. Кого бы он ещё выбрал?
— Ты самый опытный, — пожимает плечами Гри, и он даже не кривит душой — Каб был самым крутым волшебником из всех, кого он знал! С лёгкостью обгоняя даже старшекурсников! — Ты так легко справился со своим страхом. Я даже не успел разглядеть, во что превратился твой боггарт!
Когда Гриан снова смотрит на него, он видит, как губы Каба сжимаются, дергаются; он выглядит немного напуганным,. но какая чушь! Каб не мог бояться простого боггарта, он был мастером заклинаний и точно справился бы с одного плевка. Его невозможно было поколебать!
— Хорошо, — медленно, растягивая гласные, Каб выдыхает это дрожащее от напряжения слово — и Гриан, облегченно улыбаясь, тянется за своей палочкой. Каб, однако, останавливает его.
— Ты точно не знаешь, в чем твой страх? Подготовиться заранее было бы полезно.
— Ни единой мысли! — Гриан лишь хихикает, абсолютно уверенный, что ему нечего бояться. — Но это не может быть настолько ужасно, не так ли?
Каб раздраженно трет лоб, явно недовольный его легкомыслием.
— Это твой самый главный страх. Твоя фобия, вынутая из глубин подсознания и воссозданная в жизнь. Это будет хуже, чем ужасно — это даже хуже, чем твой самый плохой ночной кошмар.
— Ты справился с этим так легко–
— Не сравнивай меня и себя! — и голос Каба так остер и резок, что Гриан вздрагивает, сжимаясь. — Я был готов. Я уже сражался со своим страхом вживую. Это другое.
Гриан лишь качает головой, потирая рукой мурашки лёгкого ужаса, появившиеся после резкого возгласа Каба. Часть его уже начала немного сомневаться в этой затее… Нет! Тихо-тихо! Надо быть сильным. Это самая главная цель.
— Нет ничего, с чем не справились бы немного упрямства и много мастерства! — поправляя свой галстук, Гриан ухмыляется, напуская на себя маску равнодушного веселья. Ему кажется, или он слышит раздражённое «слизеринцы!» за своей спиной? — А мастерство не приходит из пустоты. Не получится с первой попытки — попробую вновь. Я не могу сдаться страху, это непозволимая роскошь для меня.
— Твоя гордыня, — Гриан морщится от этого слова, расстроенный, что его помыслы опять принимают за семейную гордость, — погубит тебя однажды. Меньше болтай языком, больше делай. Заклинание помнишь?
— Риддикулус, — бормочет Гри, крутя палочку в пальцах. — Не так уж и сложно.
— И?
— И представить, как мой страх превращается во что-то забавное. Всегда можно подумать о том, как трагично Скар падал с лестниц вчер- а! а! ай! Молчу, молчу, молчу, хорошо, отпусти ухо!
— Не говори о нём так, — ворчит Каб, отпуская схваченное ухо Гриана и закатывая глаза. — Ты обещал, что не будешь.
— Мы друзья! — скулит в ответ слизеринец, потирая болящее теперь ухо и расстроено хмуря личико. — Он тоже над этим смеется, и я больше не дразню его за это!.. Ну. Не дразню злобно! Только дружеские шутки. И вообще, ты меня отвлёк, вот!
— Иди уже, — и в выдохе Каба уже даже не раздражение, а скорее смирение; он отходит немного в сторону, наблюдая, но держа палочку наготове. — Но будь осторожен. Помни…
— …Мой самый страшный кошмар, да-да, — лишь отмахивается Гриан, дрожа от радостного (или нервного?) возбуждения. — Справлюсь, не маленький. Наверняка там какая-то глупость или…
Шкаф открывается беззвучно — Гриан не совсем уверен, было ли то молчаливое заклинание Каба или Выручай-Комнате надоело его бахвальство. На несколько секунд замирает гнетущая тишина, дрожа в ставшей неожиданно маленькой и давящей аудитории; а потом воздух взрывается шумом, когда сущность вылазит из своего гнезда и видит Гриана.
Сначала она бесформенна, будто бы боггарт ещё не нащупал его страх, ещё рассыпался в сомнениях, проводя пальцами по сущности души Гриана и прощупывая каждую её часть. Слизеринец замер, ожидая его реакции; ползучий ужас крался по его телу, будто бы оно первее него знало, чего ему ожидать. Будто бы он уже боялся того, чего не видел…
А потом образ наконец-то меняется, собираясь, как сломанный, деформированный пазл — и Гриан тут же чувствует, что не может дышать.
Он не знал своего страха; было глупо с его стороны не догадаться.
— Привет, Гри-оон!
И вот он — такой же, каким он был всю жизнь, с его глупой шапкой с кроличьими ушами, милыми кудрями и светлым пиджаком. Вот только Гриан мог поклясться, что раньше у него не было такого безумного красного отблеска в глазах.
Раньше. До того, как он встал над Грианом с ножом, до того, как кровь окрасила его руки, до того-
— Гриан! — врывается в его реальность голос Каба, и сильная рука сжимает его плечо; Гриан внезапно понимает, как сильно он дрожит и какими горячими в сравнении с изморозью в его костях кажутся обычно холодные руки Каба. — Заклинание, Гриан, и это прекратится!
Но Гриан не может.
Он хочет, да, без сомнений; больше всего в мире он сейчас хочет, чтобы Сэм исчез, чтобы он не улыбался этой до дрожи знакомой ухмылкой и не смеялся своим сладким хихиканьем. Но он просто не может, он не может двинуться, он не может поднять руку с палочкой; все его кости превратились в лёд, и их холод острыми когтями режет лёгкие, отчаянно пытающиеся вдохнуть хоть каплю воздуха. Он не может, не может-
Сэм поднимает руку с ножом, и на лезвии блестят красные капли, и Гриан ужасается, зная, кому они принадлежат.
— Ой, Гри–оон, не будь таким трусливым. Тауртис даже не кричал, он был таким хорошим мальчиком — почему же ты так дрожишь, как мокрый, жалкий, бесполезный котенок? Неужели ты слаб, Гри-он? Не можешь даже защитить тех, кого так любишь?
И Гриан даже не знал, была ли это реальность, был ли это боггарт или лишь его воспоминание, восставшее в жизнь, чтобы погубить его, разрушить, расколоть, разбить…
— Риддикулус!
Холодный возглас Каба прорезает воздух подобно грому; дрожащий от ощутимой ярости и подобный вьюге и молниям, он обрушивается на Сэма — на боггарта? — и разрушает его в пыль, преображает его, перестраивает; поспешно отосланное вслед заклятие запирает боггарта обратно в шкаф, но Гриан не может найти в себе силы, чтобы радоваться этому.
Его дрожащие колени предают его, и он падает на пол, сжимаясь в комочек и рыдая, с трудом вдыхая вновь и выдыхая с эхом боли, отражающимся в его лёгких от каждого движения груди. Мир вокруг него становится расплывчатым, ярким, режущим и давящим, и, пряча глаза в мантии и прижимая плотно колени к себе, Гриа бежит от него, пытаясь найти покой в темноте, найти защиту в незнании и невидении.
Его касается мягкая рука; Гриан дергается, остраняясь, но она упрямо возвращается, сжимая его колено и осторожно поглаживая его. Тихий голос Каба врывается в гул и шум его дрожащего от паники и боли разума, и это первый столб покоя и спокойствия, за который Гриан может ухватиться; это свет во тьме, и он тянется к нему.
— Ты в безопасности, пузырёк, — шепчет Каб очень мягким голосом, медленно рисуя круги на его коленке. — Никто не тронет тебя. Опасности нет. Я защищу тебя.
Открываться страшно; открываться больно; холод все еще режет, как ножи, его лёгкие, и ему все еще тяжело дышать, а существование Сэма еще ощущается в его разуме, как отпечаток мороза, не желающий растворяться. Но когда он поднимает взор, он не видит Сэма, не видит красного, не видит безумия; перед ним заботливые и теплые аквамариновые глаза, полные такой любви, которой Гриан в них никогда не видел.
Он мог бы смотреть на них всегда; он бы хотел смотреть в это лазурно-зеленую глубину, мягкую и нежную к нему, только к нему. Но они уходят, и Гриан снова сбивается, снова цепляется за сбитое дыхание в своей груди — только лишь для того, чтобы обнаружить через мгновение, что Каб никуда не исчез, и его рука все еще держится за Гриана, тогда как вторая заботливо набрасывает на плечи слизеринца тёплый плед.
— Вот так, — бормочет он, вытаскивая шоколад из сумки Гриана и протягивая его дрожащему студенту с мягкой улыбкой на устах. — Все в порядке. Здесь нет никого, кроме нас. Я никого не пущу к тебе, никому не позволю тебя обидеть. Все хорошо.
Гриан тянется к нему, цепляется за него, и Каб притягивает его ближе, позволяя уютной тишине застыть между ними, нарушаемой лишь хрустом шоколада и шорохом обёртки.
Проходит очень много времени — Гриан врядли заметил бы это, если бы не грохот часов, уведомляющий о наступлении позднего вечера. Скоро им нужно было возвращаться назад, но Гриану не хотелось уходить… Он не чувствовал, что был к этому готов.
Потому он жмется к Кабу, вздыхает; тот в ответ гладит его рукой, и, слабо улыбаясь, Гриан ловит его ладонь своей, находя покой в том, как приятно морозны его руки.
— Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Каб, и Гриан морщится от этой мысли; но, сбито вдыхая и выдыхая, сталкивается с осознанием того, что должен был Кабу объяснение всего этого кошмара.
Он должен был сказать Кабу, что с ним произошло, чтобы он мог понять… и он говорит.
— Мы были друзьями, — шепчет Гриан, сжимаясь в комочек под пледом. — Я, он и Тауртис… Мы были неразлучимы. Всегда вместе, всегда друг за друга. С детского сада. И даже когда меня взяли в Хогвартс, они всегда ждали меня, думая, что я просто поступил в интернат. Так мне всегда приходилось говорить.
Он затихает на мгновение, слишком занятый попытками стереть слезы с щек тканью мантии; Каб, отводя его ладонь в сторону, заботливо убирает солёные капли платком и трет щеку пальцами, рисуя на ней маленькие круги — бессмысленный, но приятный жест. Гриа бездумно тянется к нему, смертельно боясь, что он отпустит и уйдет, но Каб только тянет его к себе, поправляя осторожно плед на плечах.
— Я… Я думал, что мы будем друзьями всегда. Что нам предназначено быть неразрушимой троицей. Я даже надеялся, что смогу рассказать им о Хогвартсе, волшебстве, показать что-то магическое… Я знаю, знаю, нельзя но мне так хотелось! Мне так хотелось быть честным с ними.
— А потом, вдруг, внезапно, что-то меняется, — и тихое бормотание Гриана едва слышно, сжатое и сдавленное. — Я возвращаюсь с третьего года — а что-то пошло не так. Что-то изменилось, и я понятия не имел, что и как мне это исправить. Я пытался! Честно! Я очень старался, но я даже не знал, что между ними произошло. Что между нами произошло. И они оба отказывались объяснять. Это не было… Это не было в словах, больше как ощущение. Чувство неправильности. Их отношение друг к другу поменялось, их голоса звучали иначе, их действия казались фальшивыми. Они возненавидели друг друга, а я оказался посередине.
Гриан, как зачарованный, неосознанно тянется к груди, прижимая руку к месту, где под плотной тканью прятался тот самый шрам. Длинная рана, огромный разрез, бывший бы смертельным для него, если бы не вовремя пришедший на помощь Мамбо. Если бы не заветное волшебство.
— Я никогда не хотел, чтобы все так закончилось. Я думал… Я считал, что могу помирить их. Что могу все исправить. Вместо этого я потерял их навсегда. Тауртиса больше нет, а Сэма я, видимо, боюсь все еще…
— Не прошло даже двух лет, — прерывает его Каб, и его голос хриплый, дрожащий от эмоций, которые Гриан не мог понять. — Это слишком мало времени. Особенно если прятать это в себе. Закрывая тьму в колбе, ты не избавляешься от неё, Гриан. Это лишь обратный счётчик до момента, когда она разрушит колбу изнутри.
— Я не хочу больше бояться, — Гри, сжав крепко руку Каба в своих руках, поворачивается к нему и смотрит прямо в острые, но необычно нежные аквамариновые глаза. Его сердце вновь предательски сжимается, безрассудно падая вновь в его груди. Как глупо. — Я не хочу бояться, Каб. Я хочу стать сильнее. Я хочу защитить себя и тех, кто мне дорог. Пожалуйста… Прошу… Помоги мне. Ты умнее и сильнее всех, кого я знаю… Я не справлюсь без тебя.
Каб, сжимая губы, молчит; но в его глазах пляшут черти, и Гриан молился, чтобы эти черти были на его стороне. Ему нужен был Каб. Как ментор, как помощник, как друг… Хотя бы как друг. О большем он боялся просить.
Он и не собирался, никогда не собирался просить… Но Каб свободной рукой вдруг клонит его голову вниз, мягко сжимая пальцами щеки; и замерший от клокочущего в груди давления Гриа чувствует холод его тонких губ на своём лбу.
— Я помогу тебе, — бормочет Каб ему на ухо, и для безумно разбивающего кости груди своим вальсом сердца Гриана это звучит как самая дорогая из клятв и самое бесценное из обещаний. Что-то, что он мог бы запомнить навечно, что он мог бы врезать в память несмываемыми чернилами и нежно хранить в душе.
Он даже не мог знать, что для Каба эти слова были равны чему-то более символичному и значимому, чему-то, что Каб пока не был готов сказать.
«Я помогу тебе. Я твой.»
