Gossip

— Ты сказал, у тебя другой диагноз. Брюс барабанит подушечками пальцев по гладкой слегка холодной поверхности дубового стола, прожигая взглядом собственные компульсивно до блеска начищенные туфли и ежится внутри от какого-то неприятного чувства, что царапает поперек горла, заставляя прокашлятся в натянутой тишине. — Другой, — кивает Джонатан. Он крутит в руках карандаш, изредка выдает себя подергиванием ноги и ухмыляется на чужое утверждение, упираясь взглядом в белую штукатурку на потолке. — Расскажешь? Вопрос в защиту, не в нападение. Сцепленные в замок руки, перекат мышц под белой брендовой рубашкой в попытке наконец отогнать от себя эту ненужную скованность. Только в позе от этого не сильно больше уверенности. — Это не сеанс, Бэт-мен. Хищный оскал и это дурацкое, по чужому мнению, супергеройское прозвище в растяг по слогам, перекатывая на языке этот перелом, где от его страха, обращённого в оружие, остаётся простой человечек, который продолжает просыпаться в кошмарах посреди безлунной ночи. — Тебе заплатить? Сколько? Выгнутая в вопросе бровь. Он откидывается на спинку стула наконец вылавливая глазами чужое прыгающие внимание в глазах напротив. Юркий язык по пересохшим губам, он замирает в миг, закидывает ноги на стол и поворачивается всем телом, начиная очередную игру. — Я не беру денег. С тебя уж точно. Хриплый низковатый разливающийся откуда-то из груди смешок, вибрирующий на кончиках чужих пальцев искрящимся азартом. — Спасибо за честь. Так что там с диагнозом? Облокотившись руками на стол, с черной челкой над яркими голубыми глазами, поддаваясь вперёд, куда-то к чужим губам, растягивая свои в очередной широченной сумасшедшей улыбке. — Дурацкая игра слов. Всего одна буква, а сколько смысла. Уверен, ты сделал это в напоминание о том, что нихрена ты не такой хороший, каким хочешь казаться. Медленный выдох без вдоха. Сжатые кулаки, чтобы не дернуть на себя сейчас же, зарываясь пальцами в отросшие как будто вечно влажные пряди. — Я и так это знаю. Очередной смешок. Шок.Одна рука на чужом плече. Вторая чужая зеркалит чужой выпад. В одинаковом положении снова, бессознательно, и уже на автомате. — Не знаешь. Именно поэтому всё время лезешь. Одобрение. Кажется, мамочку с папочкой не сильно занимало твое существование, эй, Уэйн? Сжатые до онемения челюсти, до побеления пальцы, расцветающие на коже синяки. Он отрывает руку раньше, снова падая в кресло и разворачиваясь спиной. — А на деле ты ничем не отличаешься от нас. Разве что тем, что показательно и чересчур горько плачешь над умершими подружками, которых больше не получится трахать. Раздражением с тихим шипением на согласных. Без лица, но догадаться не трудно. — Хочешь, чтобы я трахал тебя? Истеричным смешком, пол оборота и профиль в жёлтом свете фонарей. — Твоя влажная фантазия — не моя проблема, мой плохой мальчик. Снова с нажимом, как катализатор, прекрасно зная как это подействует. Рывок, толчок, глухой болезненный стон. Кровью по губам, инстинктивно прикусив, вкусом железа на языке и собственным сумасшествием в чужих глазах напротив и в крепкой хватке на шее. — А может, всё-таки твоя, Крейн?