Спектакль

      — Будь тише, Тома, — шепчет Аято, облизывая мочку уха парня, который закусывает губу, опускаясь ниже на член. Спиной он чувствует чужую грудь, и рука Аято ложится на его живот, сильно сжимая — у Томы напрочь сносит голову. Горячее дыхание щекочет шею, член Аято ощущается приятно внутри, и сдерживать стоны становится всё сложнее. Он медленно двигает бëдрами, когда Аято сжимает его соски, и приходится задрать голову к потолку и сильно зажмурить глаза, чтобы не застонать во весь голос — иначе их точно застанут врасплох.       — Блять, — Тома тяжело дышит, стараясь расслабиться и ускориться, чтобы член Аято был глубже, чувствовался сильнее, мощнее — Тома перекладывает руку Аято с живота на свой член, безмолвно прося провести по нему своей рукой. Аято больнюче кусает в загривок — там точно останется засос, который придётся скрывать, и пережимает член Томы у основания, не двигая, — Бля-я-я.       Аято сильнее отрывает свои бëдра от кровати, начиная управлять процессом, чувствуя, что Тома начал слегка уставать, потому что ощущений вокруг слишком много, и он уже не в состоянии контролировать процесс самостоятельно — Аято хочется безумно громко, хлëстко ударить Тому по заднице, и он уже замахивается, но неожиданный стук в дверь ломает все планы — Аято быстро затыкает рот Томы ладонью, останавливаясь, чтобы он не издал никаких компрометирующих звуков.       — Аято, — Томе хочется укусить Аято за руку и громко прорычать, потому что Аяка пришла в самый неподходящий момент, когда Тома весь горит от поцелуев, засосов и укусов, и ему хочется более жëстких толчков и быстрого темпа, — ты Тому не видел, нигде не могу его найти? — Аято лишь сильнее зажимает рот Томы, чтобы тот не смел даже пикнуть — он разберётся со своей сестрой сам, ведь нельзя допустить, чтобы она даже предполагала, что между её братом — действующим главой клана Камисато, и Томой — его управляющим, что-то есть, даже если это «что-то» включает не просто крышесносящий секс, но и чистую, благородную любовь.       — Не видел, — и Аято резко делает толчок, закрывая рот Томы двумя ладонями, лëгкий недостаток кислорода сильнее ошпаривает возбуждением, и у Томы начинают слезиться глаза, потому что сейчас, как никогда, хочется быть громким, показать всем, что Аято делает приятно лишь ему и только его доводит до такого состояния, что хочется кончить, не прикасаясь к своему члену, — вот, негодник, — Аято выкручивает один сосок Томы, что скорее походит на пытку, потому что Тома сходит с ума от перевозбуждения, — я обязательно его накажу за то, что он пропадает посреди дня, — голос Аято тоже дрожит, но он всë-таки решает рискнуть и ударить Тому по заднице, не так звонко, как хотелось бы, но всё равно ловит от этой грани быть застуканными наслаждение, — тш-ш, мальчик мой, ты же не хочешь, чтобы Аяка тебя услышала, — уже еле слышно шепчет Аято на ухо Томе, отпуская его рот и сжимая покрасневшую задницу, заставляя его контролировать себя самостоятельно и не издавать ни единого громкого звука.       — Может, он занят чем-то важным, — предполагает Аяка, — если увидишь его, передай, пожалуйста, что я его искала, — Тома шёпотом матерится, проклинает Аято, Аяку и вообще всех, потому что его тело разрывает от эмоций, они так долго скрывают свои отношения, прячутся, обманывают — играют перед Аякой в спектакль, где у каждого важная роль: не говорить ничего лишнего, контролировать свои эмоции на публике, сдерживать себя, чтобы не бросаться тут же в объятия после долгой разлуки.       — Хор-рошо, — раскатисто произносит Аято и прислушивается, чтобы понять, что Аяка ушла и, блять, он надеется, что их больше никто не побеспокоит и он сможет всего себя отдать Томе. Уложить его на кровать, взглянуть в любимые, зелёного цвета глаза и зацеловать лицо, утопая в запахе его тела. Тома закидывает на Аято ноги и прижимает ближе к себе, чтобы его член тëрся о чужой живот.       — Сколько мы ещё будем скрываться от Аяки, разыгрывать этот спектакль? — Аято сильнее, чем обычно кусает шею Томы, вылизывает засосы языком и царапает его бëдра ногтями, начиная медленно двигаться. Тома запускает пальцы в волосы Аято, желая, чтобы он никогда не отрывался от его кожи, а всё ласкал её, плюнув на все дела. Может, Тома в душе чëртов собственник и хочет, чтобы все знали, что чуть ли не каждую ночь именно он заставляет кончать главу Камисато, что его зовут «хорошим мальчиком», растягивают и тут же отсасывают.       — Правда хочешь поговорить о моей сестре, пока мой член находится в тебе? — и Аято нарочно делает жëсткий толчок, чтобы окончательно выбить из Томы все ненужные мысли, что всегда запросто получается. — Кончи, мальчик мой, — он сжимает шею Томы и целует, забирая остатки воздуха и чистого разума — каждый толчок для Томы смерть и жизнь в одном флаконе, он не сопротивляется поцелую, хотя сам отвечать уже не в состоянии, потому что его член приятно зажимает между их телами, и он кончает, стоная в подушку, но даже так его голос слишком громко раздаётся по покоям Аято. — Хороший мальчик, — Аято отпускает шею Томы и делает несколько грубых толчков, чтобы кончить самому, потому что, блять, Тома — невозможно красивый, с ним сдерживаться невозможно.       Аято вытаскивает член из Томы и, придерживая за бёдра, чтобы провести языком по его заднице и слизать свою сперму — Тома не может спокойно лежать на месте, он пытается уворачиваться, но цепкая хватка Аято не даëт ему сдвинуть ноги. Аято поцелуями по тазобедренной косточке поднимается выше и целует Тому в живот, слизывая уже его сперму, которая по вкусу ещё вкуснее, чем своя собственная. Тома притягивает его для глубокого солëного поцелуя и расслабленно улыбается, не веря своему счастью.       Если бы он не заметил неоднозначные намëки Аято, его двусмысленные действия и слова, которые выходили за рамки рабочих и даже дружеских — и не решился сделать ответный шаг, ответя такой же кричащей пошлостью двусмысленностью, ничего бы этого не было. Он бы каждую ночь засыпал в одиночестве, будучи одиноким всегда и никогда, и не подумал бы, что любовь может быть настолько близко — за соседней стеной. Сейчас его зажимают по углам, пока никто не видит, мягко одаривают комплиментами и заботятся, как о самом дорогом, что вообще может быть в жизни — каждый волос, каждая веснушка и засос на теле Аято принадлежит ему.       — Блять, как же это было хорошо, — Тома открывает глаза только, чтобы вновь полюбоваться Аято, он может часами не отрывать от него взгляд, наслаждаясь красотой изысканного тела. Аято дышит ему в шею и оставляет мелкие, приятные поцелуи, водя по Томе кончиком носа — он влюблён окончательно и бесповоротно, и порой очень часто хочет рассказать всему миру, насколько же Тома хорош, но вовремя себя останавливает — ещё рано, пока нельзя, и надо держать их отношения в секрете, чтобы никто не знал.       — Останься со мной подольше, — Аято проводит кончиками пальцев по оставленным фиолетовым пятнам, откровенно любуясь. Они оба — два занятых человека, но порой душевное счастье важнее счастья целой Инадзумы. Ему хочется никогда не отпускать Тому, спрятать в свои объятия от всего мира и злобно рычать на каждого, кто смеет к нему прикасаться. — Слышал, Аяка думает, что ты занят чем-то важным… А что может быть важнее объятий со мной? — и Тома смеётся, решая, что все дела в этом чëртовом мире могут подождать, потому что сейчас у него по расписанию объятия с любимым человеком.       И даже если однажды занавес спадёт, актёры забудут реплики и спектакль пойдёт не по сценарию — они знают, что смогут преодолеть и это, начав мастерски импровизировать.