Монтана

Это случилось двадцать первого октября две тысячи второго года: день стоял смурной, солнце зашло за тучи, протянувшиеся с севера. Они закрывали небо белой каймой, похожие на лебяжий пух или мягкую вату из распотрошённого игрушечного брюха. Они плыли над верхушками деревьев — тяжелые, набухшие, готовые исторгнуть из мягких чрев первые снега, и Текила, выйдя тогда на террасу, поставил чашку с кофе на широкие деревянные перила, облокотился о них и, сгорбившись, посчитал этот день началом зимы. Он родился и вырос на Аляске, и не было ни одного случая, когда бы он ошибся насчет погоды. Кто бы знал, как он это делал — многие охотники, егеря, рыболовы, да просто местные дорого бы отдали за такой дар. Текиле он достался снисходительно, от природы; и распоряжался он им соответственно — небрежно, не кичливо. Он сделал глоток кофе и вытянул руку из-под террасной крыши. На смуглую ладонь, кружась, опустились две белые точки: хрупкие, похожие на сухую соль снежинки. Текила сжал кулак и посмотрел в небо: оно посерело, стало мраморным и свинцовым, и тучи были что океанские валы, только опрокинутые над землёй. Здесь, в горах, масштаб и громада неба чувствовались иначе, чем на равнине. Близко к нему: как близко к нему они были. Потянулась четвёртая неделя, как Монтана жила в горном доме. Ничего хорошего это не сулило; Текила думал, что она ни разу не выходила наружу, и всё существование её теперь проистекало из сна, пребывания в темноте без окон, без свежего воздуха и солнечного света, еды — дважды или трижды в день, и редких прогулок по дому от уборной и обратно. Это её доломает; он знал, что Вермут задался как раз такой целью, а Мескаль ему тихо потворствует. Он знал и то, чего в итоге они хотят. Чего хочет и он тоже. И он не хотел бы, чтобы Монтана вот так внезапно исчезла из его жизни. Хотя жизнь ли это для неё, вот вопрос. Он отпил ещё и покатал кофе на языке прежде, чем проглотить. В одной только рубашке было пока что не холодно; но когда Текила вернулся в дом, повалил снег такой силы, что мужчины — и Вермут, и Мескаль — шумно и радостно гомоня, столпились у большого кухонного окна: весёлые, как дети. Текила медленно поднялся на второй этаж. Ветер нанёс сухих снежинок в его волосы; они быстро растаяли, осели в чёрных прядях сверкающими каплями. Шаг за шагом, всё ближе к прачечной, он думал о том, что все эти дни не перекинулся с Монтаной ни словом. Он молчал, она молчала тоже. Она ненавидела его, разумеется. Он задумчиво потёр руку под рукавом рубашки; появилась у него такая привычка, которую сам Текила не замечал. Шрам, неглубокая насечка на коже, который она оставила как на память, казался пульсирующим и горячим. Два поворота ключа, петлю в сторону; на ковёр, покрывавший пол, упал столб света — на Текилу пахнуло спёртым воздухом и сладковатым густым запахом женского пота. В прачечной было душно, но он, как человек ко многим условиям приспособленный, равнодушно отнёсся к тому, с каким страданием Монтана еле подняла голову от софы. В том, как именно она проводила дни своего пленения, было много потаённой опасности. Когда мерзавцы не слышали её, она билась в дверь и пыталась выбраться на свободу. Наощупь искала в потолке решётку вентиляции, нашла и запомнила её в редкие посещения кого-то из троицы, пока её кормили или насиловали: но та была слишком маленькой — в неё и головы не просунуть. Обидно, Монтана на это очень надеялась. Она пыталась много ходить, двигаться, делать хоть что-то, чтобы не дать телу завянуть, а духу скиснуть, но ни то, ни другое не помогало. В каждом члене вязла тяжкая ломота; болели все кости, все до одной — а когда она мерила шагами комнатку, кружа взад-вперёд, от стены до стены, всё заканчивалось тремором в руках и истеричными слезами, такими, что Монтана задыхалась. Здесь она была как мёртвая птица в коробке из-под обуви. Злой мальчик по имени Вермут и двое его друзей поймали эту птицу, сломали ей крылья, выпотрошили и похоронили ещё живой. Когда Текила показался в дверях, она даже ни о чём не подумала. В голове было оглушительно пусто: только далёкие образы и мысли из прошлого вспыхивали и гасли где-то в сознании, и даже страха перед тем, что с ней будет дальше, почти не осталось. Текила подошёл ближе; он молча помог Монтане встать и с неприязнью поморщился. Сменной одежды ей не дали, и эта была очень несвежей. Волосы, грязные и сальные, скомкались и спутались. Лицо её стало лицом узницы, бледным и серым, узким, как полоска гранита: почти неживым. Теперь хотя бы всё болело не так страшно; прежде трудно было сделать хоть шаг самостоятельно, и после того броска с осколком тарелки Монтана и сама, как раненая, провалилась в беспрерывный океан боли, отомкнувшей врата в её личный ад. То, что было между её ног и глубже, дальше, ближе к матке, ближе к животу, обратилось в проклятие, выжигавшее тело изнутри. У Монтаны не было лекарств и подходящей врачебной помощи: гигиенического ухода мало, когда тебя беспрерывно насилуют, и одна рана наслаивается на другую. Непроходящие разрывы болели постоянно. Ей больше не снились цветные сны. Иногда казалось, она слышала, как далеко отсюда лает Малышка. Монтана с трудом вспоминала лица родных и даже собственное — тоже, особенно прежней себя, а не тощей бледной тени с обескровленными губами и запавшими глазами. Но лица этих трёх ей оттеснили раскалённым железом с изнанки черепа: их она не забыла бы никогда, даже если закрывала глаза — они были выжжены по ту сторону век. Текила помог встать. Дело обычное. Раз так, значит, надо подчиняться и идти. Монтана ухватилась за его руку. Будто немощная, сделала несколько слабых, неловких шагов к двери. Руки дрожали; кожа была влажной, но ледяной. Если бы ей сказали сейчас — беги как можно быстрее, и мы отпустим тебя — у неё не хватило бы сил. От такого не сломленный пока ещё дух метался и злился в угнетённом теле. Монтана вышла на свет и устало сощурилась. Темнота теперь стала ей привычнее. Куда Текила её ведёт? Сегодня был другой маршрут, дальше через дверь после ванной комнаты. Монтана похолодела. Она не знала, что там, и замерла, когда Текила опустил ручку и аккуратно открыл дверь. Обычная с виду комната: бежевая, уютная, тёплых цветов; двуспальная кровать, лампа сбоку, торшер с другой стороны, кресло в углу, комод, встроенный шкаф с решётчатыми дверцами. По центру комнаты, напротив входа — окно. Монтана не смогла сделать ни шагу, не веря своим глазам: за окном этим медленно падал снег. Сколько времени она провела в плену? — Первый в этом году, — заметил Текила, и от звука его голоса Монтана вздрогнула и диковато покосилась. — Сначала растает, конечно, но в этих местах зимы ранние. «Зачем он говорит мне об этом?» — устало подумала она, глядя на снегопад со страхом и горечью. Снаружи была будто глубокая осень. Текила взял её за руку, другую ладонь опустил на нарывающую поясницу. За одно это Монтана хотела разорвать его на куски, но не подавала виду. Вместе они подошли к окну: две длинных тени упали на узкий подоконник. Затем постояли, глядя на снег. Монтана вдруг нестерпимо захотела туда, на холод. Почувствовать, как он кусает за щеки. Ощутить резь в легких от морозного свежего воздуха. Вдохнуть его, глубоко вдохнуть, так, что голова закружится. Текила тихо сказал: — Они придут к тебе с условиями, и если ты не глупая, согласишься на них. Монтана изумленно повернулась к нему и посмотрела в холодное, отстраненное смуглое лицо. — Что? Текила помолчал. Затем протянул ладонь и приложил ее к стеклу, оставив на нем теплый отпечаток руки. Пошевелив пальцами, будто впервые чувствуя холод и влагу, он продолжил: — Ты же не думаешь, что у тебя есть какой-то другой шанс. Либо они тебя до смерти заморят в этой каморке… — Куда ты сам меня посадил, — зло перебила она. — …. либо сделают особое предложение, и когда ты согласишься, быть может, впоследствии сможешь выбраться. Без идей об отмщении и справедливом воздаянии, конечно, — он вздохнул. — Но если повезет, хотя бы живой. — Это все случилось из-за всех вас! — выплюнула Монтана гневно. Руки ее дрожали. — И из-за тебя! Он задумчиво кивнул, не отрывая пустого взгляда от снега за окном. — Да, так и есть. Я тоже в этом участвовал. — Не сдержался? — колко бросила она. — Да я не особо пытался. Оправданий не ищу, я был пьян. Ты мне…. я… — он вздохнул и поморщился. — Не обращай внимания, ладно, мы не об этом. Надо, чтоб ты поняла одно: если хочешь выжить, не будь занозой у них в заднице. И не жди, что тебе удастся за это все их…. — Вас. Он посмотрел на нее внимательно и долго и вдруг усмехнулся: — Да. Нас. Не жди, что ты нам за это отомстишь или покараешь сумеешь. Типа, выберешься отсюда, побежишь к копам и все будет как по маслу. Избавься от этих инфантильных мыслей. Это жизнь, а не кино. — Посмотрим, — тихо сказала Монтана. Текила лишь мягко продолжил: — Ты знаешь, как Вермут здесь оказался? Монтана зло покачала головой. Текила вздохнул. — Ну, он прилюдно избил свою невесту Нэнси, искалечив до неузнаваемости. Он лупил ее на студенческой вечеринке в этом их клубе для богатеньких мальчиков так крепко, что у нее в теле насчитали двенадцать переломов. Он разве что на голове ее не прыгал, а его товарищи смотрели, боясь вмешаться. После он оттащил ее в комнату наверх и изнасиловал. Вроде бы не единожды. — Он спокойно посмотрел Монтане в глаза, и их взгляды встретились. В ее он прочитал ужас. — Родители отмазали его в суде. Девчонке оплатили несколько хирургических операций, хотя Френк — так вообще-то зовут Вермута — сделал ей почти что трепанацию. Не знаю уж, как он так умудрился, но у девчонки теперь пол-черепа справа почти отсутствует. Знаешь, он шутит, что у нее из башки можно вино пить, как из бокала, потому что там глубокая такая яма. Она калека на всю жизнь, а он вот так шутит. И ничего. Он пожал плечами, по инерции коснувшись шрамика на запястье, того, что остался после Монтаны, пока она стояла оцепенев от истории. — Ты все еще думаешь, что твоя история кого-то из копов разжалобит? Вряд ли. — Зачем ты мне все это рассказываешь? — осмелела она, стараясь говорить твердо. — Для чего? — Чтобы не была дурой и осталась целой, — ответил он. — Что проще: умереть или заплатить некоторую цену, но все же выжить? — Смотря о какой цене речь, — дрогнув, сказала она. — Если жить так, как та несчастная Нэнси… — А если с шансом освободиться однажды? — медленно спросил Текила, убрал руки за спину и искоса посмотрел на нее. — В плане, уйти отсюда с гарантией уцелеть и никогда больше нас не видеть. Ну да, не наказать. Но выжить. Монтана нахмурилась, тяжело вперившись взором в окно, где валил снег. Она сжала ладони в кулаки и снова разжала их; она нервничала. Что за условия такие? Она спросила вслух. — Они все расскажут, — кратко сказал Текила. — Если это тайна, для чего меня посвящать в нее раньше времени? Он вскинул брови и странно посмотрел на нее, будто она была не в себе. Невольно Монтана напряглась. — Я думал, ты поймешь. Когда такое предложение поступит, тебе дадут очень мало времени на раздумья. Выбор предстоит сделать быстрый, и я не хочу, чтобы ты ошиблась. По ее шее и плечам пробежал холодок. Она только теперь поняла, о чем он и почему рассказал. Он против своих же приятелей? Он хочет ее предостеречь? Его послали сюда нарочно, чтобы запугать ее? — Я спрашиваю, — наконец выдавила она, — для чего ты так со мной разоткровенничался? В чем причина делать это именно тебе? Текила не ответил. Он смотрел на снег, потому что она повернулась к нему, а до того неотрывно наблюдал за Монтаной. Но теперь, безразлично и устало, будто делая это против своей воли, он следил за тем, как успокоился ветер и перестал вьюжить, и, с трудом сглотнув, неохотно ответил: — Пора возвращаться обратно, пока чего лишнего не подумали. Да, Монтана не ошиблась в одном: владея чужими секретами, своих Текила не раскрывал.

***

Однако он был прав и не солгал. Прошло два дня, когда в комнату к ней зашел Мескаль, к которому пленница так и не привыкла — не он занимался распорядком ее дня, не он следил за ней, кормил и выводил в туалет, но он справлял свои потребности с помощью ее тела. Монтана вздрогнула, невольно напрягшись. Так повели себя сами ее мышцы при виде того, кто насиловал, истязал, бил, издевался. — Доброе утро, птичка, — сказал он своим обыкновенным веселым голосом. Человек довольный жизнью, вот каким он ей показался: гладкий и сытый, теперь никуда и ни от кого не бежал, не перебивался случайными ужинами, не выглядел ни измученным, ни худым; он не спал в дешевых мотелях или чужих автомобилях, которые подбирали его попутчиком, если удачно голосовал на дороге, и он чувствовал себя здесь вольготно. Монтана не ответила вовсе. Всех троих она презирала, вдобавок, скажет она что-то или нет — не имеет значения. Они возьмут все, что захотят, и никто ее не услышит. Она приготовилась к обычной шоу-программе, однако Мескаль с усмешкой бросил: — Нет, милая, сегодня без секса, уж извиняй. Вставай. «Либо заморят до смерти, либо сделают особое предложение» — точно на ухо нашептал ей Текила, снова, как там, возле окна, и она вздрогнула, дичась и ежась. Мескаль упер в бока руки. — Ты что здесь, совсем оглохла? Подъем, детка. Третий раз повторять не буду. Слова были грубыми, но говорились с насмешкой, а насмешка граничила с издевкой. Монтана знала, что Мескаль казался игривым и добродушным повесой, и совсем даже безобидным, но умел быть жестоким. Он отвешивал ей хлесткие болезненные пощечины, такие, что от одной у нее выпал боковой зуб. Он любил вбиваться до самого горла, до рвотного спазма, и с удовольствием наблюдал, когда ее жестко брал Вермут. В нем была тяга к злости, тяга к свирепости, и он любил, когда другим было больно. Монтана мгновенно встала и пошла за ним. Никто ее не поддерживал; она сама опиралась о стену, с трудом ковыляя за ним. Шагу он не сбавлял, но посматривал, где пленница. За столько дней заточения она словно разучилась ходить. Разучилась жить. Преодолеть лестницу было нелегко. С улыбкой Мескаль повернулся к ней и протянул руку: сжав зубы, Монтана лишь налегла на перила, спускаясь шаг за шагом. Сердце колотилось до боли в груди. В последний раз она была здесь той страшной ночью, когда они привезли ее в этот дом; удары сердца, как и тогда, шли сквозь все тело, так что его сотрясала мелкая дрожь. Монтана видела при утреннем ясном солнце комнату, большую и хорошо обставленную, но запущенную, грязную; тут и там валялись какие-то вещи, все лежало не на своих местах, кругом осела пыль. Здешние хозяева не заботились о доме. Дом, кажется, совсем не принимал их. — Что ты морщишься? Не нравится? — усмехнулся Мескаль и придержал ладонь у талии Монтаны, словно желая приобнять, но так и не коснулся. — Проходи. Она хмуро сделала несколько тихих шагов. В крохотной каморке свежего воздуха не было, а здесь его показалось в избытке. Привыкшая к заточению, к темноте и узкому, маленькому пространству, Монтана теперь сжалась. Как глупо, — с досадой подумала она про себя. Как глупо, что тело и разум так запуганы, так истощены. Они тоже будто бы сжались соразмерно клетке, в которой ее заперли. Понимая все, она не могла ничего с собой поделать и быть сильнее. Она прошла, куда Мескаль велел, и опустилась на краешек дивана, затянутого светлой кожей. Сомкнув пальцы на собственных коленях, она пыталась умерить дрожь. Открылась и закрылась входная дверь. Снаружи было ветрено, и с террасы вошел, стряхивая дубленку, Текила. Голова его была непокрыта, в во влажных волосах блестел подтаявший снег. Он остановился, держа дубленку за воротник, и, хлопнув по ней еще пару раз, с трудом оторвал взгляд от Монтаны. — Вот и стягиваемся все вместе потихоньку, — бодро сказал Мескаль. — Сходишь за Вермутом? Текила промолчал, не опуская взгляда. Мескаль улыбнулся. — Ну, нет так нет. Может, предложишь тогда нашей даме выпить? Монтана хотела домой, очень сильно. Сидя здесь, в этой пронизанной утренним солнцем комнате, она смотрела, как свет обнажает все здешнее уродство, всю грязь, нанесенную тремя ублюдками даже этому дому. Они поганили все, чего бы ни коснулись. Они и ей жизнь разрушили. Если бы кто-то из них дал ей воды или выпивки, она плеснула бы это ему в лицо, она не сомневалась. Какими бы ни оказались последствия, но нервы ее были что сжатая пружина, и она не желала, чтобы к ней относились как к побитой собаке. Она наградила Текилу тяжелым взглядом, мол, только попробуй, и Мескаль тихо рассмеялся. Он спокойно взял из холодильника пиво и сорвал крышку о край стола, а после, слив пену в раковину, жадно отпил. Текила, сняв дубленку и повесив ее на крючок, безразлично прошел к камину и подбросил в тлеющие угли еще дров. Огонь занялся, среди пепла вспыхнули искры; поворошив там кочергой, взятой из железной подставки, Текила вернул ее на место и, скрестив на груди руки, встал у окна. Вермут сбежал по лестнице минут через десять. На плече его было полотенце, он, видимо, только что побрился и казался свежее остальных. Посмеиваясь, взглянул на бледную Монтану, на хмурого Текилу, на Мескаля, увлеченного пивом. — Вот и все в сборе. Я вовремя? — Ага. Вермут вытер щеку и перевесил полотенце себе на шею, пройдясь по затылку. — Все же бритьем пренебрегать не стоит. Чувствую себя прямо живым после него! Ненавижу отпускать бороду, — пожаловался он. — И не буду больше. — Не стоит. Тем более, у нас в доме маленькая мисс, — оторвавшись от пива, галантно сказал Мескаль. И Монтане стало не по себе. Эти люди, эти звери изводили ее целый месяц. Ее били и насиловали как им вздумается. Эти двое не давали ей продыху. Вся троица воспользовалась ею в первую же ночь; ее украли, удерживали силой, едва не убили. Она и так на волоске от смерти. Ее жизнь зависит от них. Долго она взаперти не протянет, ведь это настоящий жестокий плен, еще и с пытками. Но вот теперь они стояли перед ней и шутили, будто ничего особенного не произошло, и не было этого месяца и той жуткой ночи, и она была снова той свободолюбивой и красивой девушкой у костра, перед которой они расправляли перья. Она с отвращением застыла. — Кофе? — со странным участием спросил Вермут, подойдя к Монтане вплотную, и усмехнулся. В глубине его глаз, у самых зрачков, горело странное, лихорадочное возбуждение. Она могла бы поклясться. Если бы не двое других, он тут же сделал бы с ней что хотел, и возможно, после этого она бы не выжила. — Она не хочет. Она гордая, гордая и недоверчивая, — сказал веселый Мескаль. — Но мы сейчас кое-что ей скажем, и наша ледяная принцесса растает. Монтана резко взглянула на него. Сил у нее совсем не было, но так хотелось броситься на ублюдка и исполосовать ему лицо, и впиться зубами в шею, в вену, стучащую под загорелой бронзовой кожей, и чтобы на языке стало солоно от его крови. Ею овладело на долгий миг бешенство, какое толкает отчаявшихся, жалких, как она, существ, загнанных в угол — существ любого вида и племени — в последнюю секунду жизни броситься на врага с боем, заведомо зная, что это будет последним жестом. Дальше — только смерть. — Послушай, милая, — мягко сказал Мескаль. — Всем нам есть что тебе сказать. И в первую очередь, думаю, нам надо извиниться, что мы все начали неправильно. По ее плечам и рукам пробежал холод. Неправильно? Неправильно? Она расширила глаза, слыша только эти слова, падающие в ее сознание, как камни в воду, и думала, что теперь все стало даже хуже чем было. — Я думаю, спокойный разговор прояснит многие моменты. И поможет найти выход из этого дерьма, в котором мы все барахтаемся. Ей было что сказать, о, ей было чем ответить, но она не стала. Ее ребра и тазовые кости помнили тяжесть мужских кулаков, на ее плоти остались следы от их зубов. Сознание требовало высвобождения, но тело было умнее потерявшего контроль разума: оно работало как предохранитель, и Монтана не могла ни пошевелиться, ни открыть рты, ни языком пошевелить. Она была что живая, дышащая, изредка моргающая статуя, и это спасло ей жизнь. — Мы сейчас на горе, — продолжил Мескаль, и Монтана задумалась, почему он с ней говорит, а не те двое. Самый обаятельный? Умеет подобрать нужные слова? — Подходит зима, уже лег первый снег, и скоро вниз будет не спуститься. Мы вынуждены будем остаться в этом доме на почти четыре месяца в компании только друг друга, нравится нам это или нет. И ты, так уж получилось, эту зиму будешь жить здесь. У нее закружилась голова. Она только оперлась на ладонь, поставив ее сбоку от бедра, и устало моргнула. Холодом пронизало всю ее суть, и она показалась себе тяжелой, безвольной и неповоротливой. — Мы начали как-то не так, как хотели бы, — сказал Мескаль. — Но прошлого уже не вернуть, не так ли? Мы пораскинули мозгами… «У вас есть мозги?» — хотелось ядовито прокричать Монтане, но она сжала губы. — …и решили. Давай-ка, детка, сделаем такой вид, будто той маленькой неприятности на стоянке между нами не было. Монтана окаменела. Странно, что пока он говорил, ее тело охватывало разной степенью онемения. Она была обездвижена, но ее пронзали то боль, то холод, то жар. Она становилась и слабой, и тяжелой. То чувствовала, что ее можно поднять и швырнуть через всю комнату, то боялась, что стала неподъемной, как глыба. Она перестала чувствовать свои руки, ноги, туловище, и прикажи сейчас пальцам пошевелиться, а коленям согнуться — ничто не произошло бы. Это были страх, горечь, паника и отчаяние. Все вместе охватило ее, и она больше не принадлежала себе, потеряв связь с собственным телом. — Не было? — едва слышно проклокотала она раздутым от жажды языком, и корень его стукался о гладкое, но сухое нёбо. — Не было, — улыбнулся Вермут и подсел к ней на диван, положив ладонь на хрупкое колено. — Не было. Ты сама добровольно сюда с нами поехала. Сама захотела остаться здесь. Ты сама делала то, что мы хотели, потому что хотела того же самого. Монтане захотелось рассмеяться, громко и взахлеб, истерично. Безумная улыбка тронула ее губы, но она кинула случайный взгляд на Текилу, и уголки рта упали: он смотрел так неотрывно, напряженно и серьезно, что это мгновенно отрезвило ее. Никто здесь шуток не шутит. Речь идет о спасении ее жизни, прямо сейчас. — Потом ты себя плохо почувствовала, — небрежно сказал Мескаль. — Приболела малость, с кем не бывает. Мы тебя отвезли в дом, да? Вермут кивнул. Текила воздержался, отвернувшись и посмотрев в окно. Грудь его тревожно поднялась дважды, будто стиснутая чьей-то рукой. — Кто-то на стоянке спустил в реку твою машину. Может, обокрали и утопили ее, может, просто баловались — кто знает? Ты решила погостить у нас до осени, а там и остаться подольше. — До весны. — До весны. Двое окружили ее, сидя так близко, что она слышала их дыхание на своей коже. Вермут бездумно водил пальцами по ее колену, и пока он был нежным, но что станет, когда она резко ответит им? Его рука может в любой миг сомкнуться на ее теле. У нее такие хрупкие кости, не то что у него. У любого из них. — Зачем вам это? — спросила она, почти не помня себя от ужаса. — Нам не нужны проблемы, — поморщился Вермут. — Нам не нужны проблемы, — подтвердил Мескаль. — Мы подумали, какой у нас выбор. Их всего два. Ну так-то сама погляди. Убить тебя, спрятать тело, сделать вид, что тебя не было. Он говорил это так просто, будто речь шла о выброшенном стухшем йогурте. У Монтаны по спине побежала дрожь. Волны мурашек. — Мне ничего не стоит это сделать быстро и относительно безболезненно, например, ударить тебя пару раз молотком по голове, пока ты спишь, или свернуть тебе шею, — сказал он. — Но видишь ли его? И он ткнул большим пальцем в Вермута. Тот с улыбкой продолжал водить круги по ее колену, теперь уже не подушечкой пальца, а аккуратно подстриженным, но жестким ногтем. — Он очень любит истязать женщин. Он любит делать людям больно. Он будущий врач и знает, как сделать еще больнее, если захочет, и честно говоря, перед тем, как тебя добить, он истерзает тебя всю. Живого места не останется. Не факт, что твое тело вообще можно было бы опознать после того, что он хочет с тобой сделать. Я слышал, он мне рассказывал. Жуткие вещи он себе вообразил, знаешь ли. А коронная его фишка — ты же в курсе про его девушку, правда? Тебе наверняка кто-то из нас рассказал. Монтана быстро взглянула на Текилу и опустила глаза. Двое усмехнулись. — Так вот, его коронная фишка — ногами добить так, что все кости станут как желе. Он тебя забьет до смерти. В черепе свистеть ветер будет. Потом он тебя трахнет. — Прямо в дырку в твоем глупеньком мозгу, — подтвердил Вермут. — Искалечу тебя, пока не будешь куском мяса и костей, и суну в каждую новую дырку, которую сделаю в твоем теле. Монтана изнемогала. Слушать это было невозможно. Слишком страшно. Невыносимо. Она вся дрожала. Мир сомкнулся до крошечной точки перед глазами, в которой была рука Вермута на ее колене и их страшные голоса. Мескаль бросил: — Но есть другой вариант. Можно разойтись полюбовно весной, как снег стает. Без обид друг на друга, без всех этих глупостей. Можно уйти на своих двоих. Мы отпустим тебя и дадим тебе денег. — Моя семья не бедствует, — сказал Вермут. — Я проломил Нэнси башку, а ее подлатали, и формально я чистенький. — А это был даже не парк Глейшер. Не глушь. — Центр студенческого городка, общежитие, куча свидетелей. Никто ничего не сделал. — Никто не вякнул даже. — А какие свидетели у тебя? Твоя тупая брехливая псина, которая облизала сверху донизу Текилу? — Кто вообще подтвердит, что ты не сама, не добровольно приехала с нами сюда? Не отдалась нам, потому что так хотела? — Так вот, девочка, лучше всего тебе будет согласиться. Условия простые. Ты ведешь себя прилично, не пытаешься сбежать, не дерешься и живешь здесь как человек. — Задумайся. Своя комната. — Ванная в любой момент. Под присмотром можешь гулять. — Никаких проблем. А может, разрешим тебе позвонить как-нибудь домой. Хочешь позвонить домой? — Конечно, ты будешь делать, что мы скажем. Готовка, уборка. Только попробуй нас потравить. Всю жратву будешь пробовать сначала сама. — Секс. Обязательный регулярный секс. Ради чего тогда тебя тут держать? Само собой, постараемся тебя не калечить. — Ну, тут никто не обеща… Но Мескаль толкнул Вермута в бок, и тот заткнулся. Монтана слушала так отстраненно, точно говорили не ей. Они хотят держать ее тут при себе до весны, а потом, если сдержат слово, отпустят. Она должна быть при них тут безмолвной шлюхой, почти рабыней, но сохранит жизнь. — Разумеется, поскольку мы тебя отпустим, — с нажимом сказал Мескаль, — истязать не станем. Но, поверь, если ты решишь спуститься в город и побежать в полицию, знай, что копы с Вермутом очень хорошо знакомы. Они на короткой ноге. И кто тебе поверит? — Я дам денег, — снова напомнил Вермут. — Я тебя не обижу, потом сможешь уехать из своей глуши и снять в городе приличную квартирку. Но если только вякнешь про нас… сама знаешь что…. поверь, я устрою тебе настоящий ад. Текила молча наблюдал за девушкой. Он только сжал руку на дверном косяке, и глаза его застыли, как два оникса. — Скажешь да, и все будет в порядке. — Прямо сейчас. — Никаких проблем. И в кладовку ты больше не вернешься. Она молчала. Она пыталась прийти в себя: они что, всерьез хотят, чтобы она пошла на сделку?! Они думают, она забудет все, что они сотворили с ней?! Забудет и переступит через себя?! — Вы что… — невнятно пробормотала она. — Вы что же, хотите от меня, чтобы я вас здесь обихаживала, а потом… Она не успела ни слова больше сказать. Вермут выбросил руку и схватил ее за горло, подмяв под себя. Его пальцы сжались на ее шее так туго, что Монтана захрипеть — и то не смогла бы. — Погоди, погоди, — слышался далекий, как из-под воды, посмеивающийся голос Мескаля. — Она же не отказала, подожди ты! Но он лишь туже стиснул ладонь. Монтана услышала щелчок, и заныли кости, и агонией охватило позвоночный столб; в груди сдавило. Она забарахталась. Прошло несколько секунд на самом деле, а для нее — вечность боли, когда Текила с жесткой силой перехватил Вермута за запястье. Смуглая рука страшно стиснула белую. Вермут вскричал. Текила медленно, но упрямо вывернул ему руку, а затем толчком отшвырнул самого Вермута, и тот упал на кофейный столик. Задребезжало стекло столешницы. Монтана не видела лица Текилы, но с Мескаля сползла его улыбка. Текила ничего не сказал больше и не сделал. Монтана лишь чувствовала на себе его тяжелую тень, и, кашляя, закрыла ладонями свое горло, схватившись за него крест-накрест. — Пошли, — процедил Мескаль и, схватив ее за предплечье, протащил за собой до лестницы. Она как-то умудрилась перебирать ногами и оглянулась уже на ступеньках. Вермут встал и выпрямился. Он был выше Текилы, а тот коренастее, крупнее. Оба смотрели друг на друга, схлестнувшись пока одними взглядами. Как два зверя, готовых впиться друг в друга клыками, они молчаливо предупреждали: подойдешь — и все будет кончено. Один из зверей был домашним, другой — диким. Монтана вслед за Мескалем поднялась и потеряла их из виду, вдруг заволновавшись. Только теперь Монтана поняла, что с этой минуты она на волоске от смерти, и если там внизу будет драка и кто-то один прикончит другого, она хотела бы, чтобы этим другим не был Текила. Иначе ей тоже конец. Однако она, запертая снова в душной и темной кладовке — Мескаль выключил свет и ушел, будто бросив там забытую вещь, а не человека — не знала, что драки не было. Даже без нее дикий зверь пока победил.