Монтана

Вермута на самом деле звали Френком Баумом, и это действительно были вещи его матери, миссис Линды Баум. Ему не очень-то понравилось увидеть в них девчонку, которую сегодня после ужина он собирался завалить в постель и жестко отыметь так, как того хотел еще со вчерашнего вечера. Она возилась на кухне возле плиты, в большой кастрюле что-то булькало, оттуда к потолку подымался пар, когда она снимала крышку. Она то ли делала вид, что его не замечает, то ли боялась повернуться, то ли впрямь сосредоточилась на готовке. Мескаль развалился на диване и смотрел бейсбол, трансляцию из Флориды; Текила сидел в кресле с початой бутылкой пива, но едва ли пригубил его при Вермуте. Так, держал в руке, и пиво застыло между одной и другой темными стеклянными стенками, само как стекло. — Какого это черта она разодета? — спросил Френк, почесывая затылок. Голова у него ныла и болела, всему виной чертов снег. — Кто из вас, придурков, это придумал? — Он, — улыбнулся Мескаль, покачивая ногой в кроссовке, спущенной с дивана, и кивнул на Текилу. Мескаль был здешним заводилой. Среди них троих — настоящим провокатором. Он развлекался, наблюдая за тем, как собачатся друзья, и если бы один из них накостылял другому, ничего дурного в том не усмотрел бы. С жадностью следя за недовольным лицом Вермута, он перевел взгляд на Текилу. Тот был совершенно безразличен и пялился как будто в телек, но на самом деле — сквозь него. Вряд ли его интересовал бейсбол. А что тогда его интересовало? Мескаль ломал голову порой, что такого творится в мыслях этого странного парня. Ему не нравилось то, что делали они с Вермутом, и в развлечениях их он участвовал редко. Но если требовалось вступиться за них и подраться с кем-то, он дрался, притом жестоко и отчаянно, словно это были взаправду лучшие его друзья. Потом он с безразличием, настоящим, а не деланым, садился к ним в тачку и вел себя как всегда. Вермут полагал, он заносчивый и высокомерный ублюдок. Мескаль думал, у Текилы есть какая-то история, которая воспитала в нем человека хладнокровного и недоверчивого. Единственный из них троих он сидел в тюрьме и говорил, что больше туда не вернется. Может, поэтому он вел себя как пай-мальчик? Ну почти что. Мескаль знал: Вермут никогда ничего Текиле не скажет, даже если тот обрядит девку точно его мамашу, и веселился, потому что Вермут бесился из-за этого. Между ними за последний месяц и так били молнии. Вермут был недоволен их общим индейским другом. Он полагал, что все должны держаться одного и того же: если решили, что девчонка останется с ними до весны и будет играть по их правилам, значит, так тому и быть, и всем надо вести себя одинаково с ней. Смотреть в одну сторону, так сказать. Мескаль посмеивался: он был пока в компании, это правда, но смотрел всегда в оба и в тех направлениях, куда считал нужным, и никто не был ему указ. В этом плане он прекрасно понимал Текилу. Попробуй-ка покомандуй им — покомандуй ветром или бурей, это бесполезно. Чего только стоил один холодный непроницаемый фирменный взгляд. И если оружием Текилы был этот холод, а Мескаля — внешнее обаяние, то Вермут брал напористостью и звериной непрошибаемостью. Если он чего-то хотел, он это привык получать, и неважно, чем мог поплатиться. «Золотой мальчик» — прозвали его между собой Текила и Мескаль, Текила — пренебрежительно, Мескаль — с насмешкой, и кличка прилипла, правда, заглазно. Кличка прилипла, потому что она отражала то, кем Френк Баум был на самом деле. Всего лишь глупцом, избалованным богатством собственных родителей, вот и все. Ужина ждали в основном молча, каждый занимаясь своим делом, что значило, Вермут и Мескаль пялились в телек, а Текила делал вид, что пялится, а когда еда приготовилась — Мескаль раза три спрашивал, какого черта девчонка возится так долго? — Монтана быстро сервировала стол в столовой, в той части большой комнаты, поделенной двумя ступенями, которые отсекали небольшую столовую с буфетом от диванов, телевизора и кухни. Пленница не выказала ни малейшего недовольства и все делала быстро. Вермут задался вопросом, откуда в ней столько сил. Он не кормил ее со вчерашнего дня и думал, что Мескаль не кормил тоже. Так оно и было. Никто из них или не знал, что Текила задал ей обед, или — возможно, Мескаль догадывался — молчал, чтобы не нажить себе неприятностей. Тем не менее, девчонка волочила ноги быстрее прежнего. В закрытой одежде она чувтсвовала себя пободрее. Она была теперь чисто вымытой, с чистыми же волосами, убранными в косу. Вермут возненавидел ее опрятный, пусть и потрепанный вид отощалой уличной кошки, выгнанной из дому хозяевами: ничего, он ей задаст, сегодня ночью он так ей задаст, что все ее довольное личико снова станет изнеможденным и уродливым, как было! Он испытывал огромную нужду в том, чтобы издеваться над кем-то. Другое ему было скучным; он изнывал и бесился, что его заперли здесь, в горном доме, до самой весны, и с жалостью подумал, что не может спуститься в Глейшер и там снова подцепить какую-нибудь тупую суку типа той, что вилась теперь с кастрюлькой возле стола. Когда все уселись каждый на свое место, Монтана не знала, куда ей идти и что делать: она не поставила себе тарелки, однако Мескаль елейным голосом сказал: — А что же ты, откажешься от ужина? Ужин этот был простым: картофель в кожуре со сливочным маслом и приготовленная ветчина «Спам». Монтана пока еще не знала, сколько еды у них было заготовлено и смогут ли они спуститься за нею еще в город, а потому ужин был скромным. Вермут понюхал содержимое тарелки, нарочно подняв ее к ноздрям, и с отвращением поставил обратно: она стукнула по столу. Монтана, садившаяся между Мескалем и Текилой, едва заметно вздрогнула. Желания быть здесь, среди них, у нее было, судя по лицу, не больше, чем жажды добровольно испить яду. — Что за собачий корм? — фыркнул Френк, небрежно ковыряясь в мясе вилкой, будто это были сырые потроха. Мелкие кусочки ветчины то и дело отскакивали на края белой тарелки. — Я такое даже псу своему жрать бы не дал. — Но ты не он, — тихо сказал Текила. Вермут поднял на него сердитый взгляд, Мескаль рассмеялся. Монтана не знала, куда деваться. На лице ее было замешательство. Вдруг Мескаль сказал: — Прежде, чем мы начнем ужин, милая — попробуй-ка из моей тарелки. Ее бледные щеки покрылись пятнами, словно она задыхалась. Она помедлила. Мескаль вскинул темные брови. — Что, нет? Я же могу попросить по-плохому. Она не успела ничего предпринять: попросту оторопела от неожиданности, не думая, что ее действительно попросят об этом, будто она хотела их отравить. В мыслях ее промелькнуло: «А может, и хотела» — и она открыла было рот, чтобы сказать что-то, оправдаться или возразить, ведь ей так не хотелось, честно говоря, хотя бы прикасаться к тому, к чему прикоснется потом этот подонок… но Текила ее опередил. Закатив глаза, он молча взял мяса у Мескаля из-под носа, сунул в рот, прожевал, проглотил. Потом запил пивом. — Если однажды ты сдохнешь, пеняй на себя, — усмехнулся Вермут. Текила лишь закатил глаза опять, но после опустил взгляд, голодно набросившись на свою еду. После ужина, когда мужчины ушли от стола, Монтана снесла посуду к раковине и там перемыла всю, а затем дочиста вытерла и вымыла кухню, чтобы ей не попало за беспорядок. Она выкинула любые мысли об унизительном своем положении из головы и приняла новую данность с этого дня: чтобы выжить, нужно делать, что велят. Предпринимать что-либо сейчас бесполезно — нужно посмотреть на распорядок этих сволочей, на то, как они живут, что из себя представляют, какие слабые стороны у них есть, что делать с ними можно, а чего нельзя. Монтана не считала себя наивной. Ей нипочем не совладать с ними, вот главное, что она знала. А если так, значит, ей придется прикусить язычок, собрать в кулак всю свою волю и ждать, ждать, ждать удобного момента. Закончив свои дела, она подошла к диванам, где они сидели. Громко работал телевизор. Мескаль читал какую-то книжку — обложки Монтана не разглядела, Текила смотрел в никуда, Вермут листал каналы, сжимая и разжимая свободный кулак, и лицо его побагровело, налилось кровью, а на лбу стучала жилка. В мыслях было тесно, в штанах было тесно. Он хотел забрать эту девку и погрузить в нее столько своей ярости, что внутренности ей обожжет каленым железом. Стоило Монтане оказаться близ них, Текила стремительно поднялся и больно схватил ее за плечо, потащив за собой почти что силой. Так грубо он не обходился с ней никогда, ни разу, сколько она была здесь, даже когда ей жилось очень плохо. Плечо тут же занемело, застонали кости, она перестала чувствовать половину тела — от ребер до локтя, и ошарашено поглядела Текиле в спину, оробев. Мескаль позади расхохотался. Монтана уже на ступеньках обернулась и увидела перекошенное, злое лицо Вермута. — Я тебе говорил, он терпел весь вечер! Беги быстрее, сейчас лопнешь! — подначил Мескаль криком. Текила лишь бросил на него свирепый взгляд искоса и, затащив остолбеневшую Монтану наверх, рыкнул: — Пошла! — а потом пропустил ее вперед и небрежно толкнул между лопаток. Она оступилась и дрогнула, но не упала, по счастью. Взрыв смеха в гостиной теперь задвоился: смеялись оба, и Мескаль, и Вермут. — Ладно, может, ему нужнее, — сказал второй. Ей на шею опустилась горячая сухая ладонь. Монтана сжалась, пытаясь инстинктивно поднять плечи, чтобы не позволить ладони этой обхватить загривок, но Текила был быстр, как змея, и стиснул ее в ладони, рявкнув: — Что ты возишься? В замешательстве, она не знала, как себя вести, а потому была покорна. Он доволок девушку до своей комнаты, втолкнул, запер дверь и подняв указательный палец, словно воззвав к молчанию, прислушался к тишине коридора. Монтана ничего не понимала. Затем, кажется, до нее начало доходить. — Это потому что… — начала было шепотом, но он предостерегающе взглянул на нее, и она смолкла. — Раздевайся, — глухо, но громко сказал он, отойдя от двери, и на мгновение это прозвучало так серьезно, что она поверила: она здесь не потому что он ее выгораживает, как обычно, а на самом деле хочет развлечься. В нерешительности, она взялась за свою потрепанную кофту и потянула наверх, но Текила положил руку ей на ладонь и покачал головой. Затем сообщил уже гораздо тише. — Ни тебе, ни мне не нужны проблемы. Сегодня Фр… Вермут очень зол. Не думаю, что тебя спасет замок собственной комнаты. Поспишь здесь. — И как долго это будет продолжаться? — прошептала она. — Ведь однажды это так или иначе случится. Не буду же я спать здесь всегда, они все поймут. — Может быть. Но не сегодня, — сузил глаза Текила, и на это ей нечего было возразить. Она до сих пор не понимала этого странного человека. Довериться ему не могла, но доверять кроме него некому, а он хотя бы не обижал ее, не делал дурного. Да, не отпускал, да, засунул в чертову кладовку, да, был таким же паскудой в тот вечер, как все они. Она до сих пор помнила его силуэт в свете костра, его плотное тело между своих ног. Она помнила все, всех их — и ей некого было оправдать. Но если выбирать из зол меньшее, она выбирала спрятаться этой ночью здесь, в его комнате, и кивнула вместо ответа. Спасибо говорить она не стала. За что спасибо? За то, что не хватает яиц помочь ей, чтобы выбралась, взять на себя ответственность за содеянное, вытащить отсюда и отвезти в город? Она огляделась, не знала, куда лучше деться. В комнате были только кресло и большая двуспальная кровать. Наверное, это одна из гостевых спален: безликая, чистая, опрятная, будто нежилая. Монтана посмотрела кругом. Здесь было чисто, и ничто не говорило о том, что в комнате действительно жил уже целый месяц человек. Как странно видеть такой порядок, учитывая, какой бардак они развели внизу. Ей захотелось открыть шкаф или комод, увидеть его вещи там. Свитер, нижнее белье, что угодно — чтобы удостовериться: это не пустая комнатка, куда он ее затолкал. Он ее не обманывает и взаправду спит здесь. Впрочем, ей до этого дела не было. Мысли такие посещали ее от скуки и от страха. В ее крохотной душной каморке, оказывается, были и свои плюсы. Во-первых, Монтана к ней привыкла. Во-вторых, там она хотя бы знала, где спрятаться, где приткнуться. Текила снял грубой вязки старый свитер и остался в простой белой майке, убранной под ремень. Свитер он небрежно сложил и убрал в верхний шкаф комода; затем, вздохнув, опустился в кресло. — Можешь лечь, — сказал он глухо, кивнув на кровать. Монтана, стоявшая возле стены, не удержалась от вопроса: — С чего такая забота? — М? — он с непониманием посмотрел на нее, будто не ожидая, что она вообще что-то скажет. — С чего, говорю, такая щедрость? Он поморщился, опустил взгляд опять на пол, в никуда, и налег локтями себе на колени, тяжело сгорбившись. — Какая разница. Ляг и не шуми. Если будем болтать слишком много, они чего подумают. Считаешь, не станут под дверью? Еще как. Так что поменьше разговоров, усекла? Эти слова сбили с нее всякую спесь, и она кивнула. Да, в них был резон. Она все еще здесь пленница, девушка на птичьих правах — да вообще без них, если честно; он зачем-то ее выручил. Ткнутая в это носом, Монтана сняла туфли, осторожно подошла к постели и легла со стороны окна. Она рассудила так. В этой-то комнате рамы не забиты гвоздями, а уж если что, она всегда разобьет стекло, либо чтобы сбежать, либо чтобы обороняться. Она не доверяли никому и, по-хорошему, не доверяла Текиле тоже. Прошло сколько-то времени: может, полчаса, может, немногим меньше, и Монтана, легшая на самый край постели, но не решившаяся накрыться одеялом, вдруг спросила: — А то, что у нас так тихо, их не насторожит? Текила сидел в кресле, прикрыв глаза. Казалось, он дремлет, но, когда Монтана произнесла это, слегка улыбнулся одним только краешком губ, так, что в уголках их показались жесткие глубокие складки, сделавшие черты и без того грубого, но по-странному безобидного лица еще более простым и некрасивым. — Хочешь дешевую имитацию секса? Можешь попрыгать на кровати и постонать, но вряд ли ты бы стонала подо мной, — заметил он, и она покраснела, смолкнув. Хорошо же, пусть делает что хочет. Она больше не скажет ему ни слова. Отвернувшись к окну, Монтана сжалась. В доме было холодно; ночь выстудила его, потому что в горы пришла поздняя осень, почти что зима, и температура опустилась до двадцати трех градусов по Фаренгейту. Дом отапливался пока что лишь внизу, камином. Текила уговорил приятелей не использовать котел, потому что он мог пригодиться много позже, во время действительно лютых холодов. Монтана недвижимо лежала поверх одеяла, устроив голову на невзбитой жесткой подушке, и глядела в уголок окна, в черное небо, рассеянное маленькими веснушчатыми звездами, мерцавшими где-то далеко, за много световых лет от нее самой. Холодные и мертвые, может, давно уже погасшие, они были безучастны к ее горькой участи и к каждому, кто смотрел на них с Земли. Она смотрела и медленно погружалась в тоскливый, безысходный сон. Спросонья же, почти не понимая, что это наяву, она почувствовала, что ее накрыли. Текила выправил одеяло с другой стороны, не став будить ее из мреющей дремы, и накрыл второй половиной, так, что она лежала теперь, как в коконе. Снизу доносились голоса и смех мужчин, шум телевизора. Они что-то обсуждали до поздней ночи, потом хлопнула входная дверь: возможно, один из них или оба захотели курить. Текила удобнее устроился в кресле, затем все же встал, снова оделся в свитер, только теперь другой, с пуговицами. Когда он только зашел в комнату, тело горело, как от жара, зато теперь ему стало очень холодно. Он лег затылком на изголовье кресла, сложил на груди руки и, пока было время покемарить, прикрыл глаза. Сон его был чутким, и он не боялся чего-то не услышать. А потому, поглядев в последний раз на закутанную Монтану, провалился назад в то время, которое вспоминать не хотел — однако оно раз за разом возвращалось к нему снова и снова, если не в этом мире, так в другом. *** Дни потекли по накатанной, неостановимой чередой, и Монтана могла ясно сказать, какой из них плохой, а какой хороший, хотя по-настоящему хороших не было с тех самых пор, как ее заточили здесь. Если прежде время текло сквозь нее, как полноводная река, теперь оно замерло и загустело, и тянулось, будто патока. Ничто из того, что имело значение прежде, теперь не было важным. На ее социальный статус, из-за которого она так сокрушалась, троице было плевать. Внешность, которой Монтана раньше гордилась, за которой следила, чтобы понравиться себе и другим, теперь была не ее даром, а ее проклятием: она не раз ловила на себе мужские сальные взгляды, омерзительные, от которых хотелось вымыться — избито, но что поделать, и она помногу благодарила Господа за нелепые и блеклые тряпки, в которые прятала красивое, пускай и измученное тело. Впрочем, стараниями Текилы она наконец начала прощаться с болезненной, изнеможденной худобой, потому что стала питаться лучше и получила возможность больше двигаться. Забавно, но, как только она стала для них не только девушкой в заточении, но и той, кто стирает, готовит, убирает и обихаживает своих пленителей и дом, сексуальный неуемный голод стал не таким явным. Большую часть времени она скользила словно тень по двум этажам внушительных размеров загородного дома, наводя порядок, но всегда — под чьим-то неусыпным контролем. Не во все комнаты ей было можно зайти. Не всегда она могла выйти без разрешения в другую комнату или уборную, даже по большой необходимости: бывало, Мескаль забавлялся над ней, запрещая покидать комнату, где он находился, будь то столовая или гостиная, и глядел, как девушка скучала, мялась, жалась, а может, если ей нужно было по-маленькому в туалет, вздыхала и сжимала бедра, чтобы дотерпеть. Он издевался над нею тонко и улыбался, скаля белые зубы, и давал нелепые указания, только чтобы занять ее чем-то. Так, она перебирала четыре часа книжные шкафы в гостиной, так, чтобы во всех шести огромных секциях книги стояли точно по алфавиту. После этого, зажав ее возле стены, у стопки не до конца разобранных книг — потому что Монтана не уложилась в заданное время — Мескаль спустил джинсы, сгреб ее волосы в кулак на затылке и вошел ей в рот короткими быстрыми толчками, с удовольствием слушая, как она задыхается. Вермут был хмур и несговорчив; он, как ни странно, долго избегал девушку. Она раздражала его, и по его реакции Монтана догадалась о простой вещи: она не возбуждала Вермута и не нравилась ему, возможно, была не в его вкусе. И это замечательно, так она находила. Во всяком случае, когда он спустя неделю все же вошел к ней в спальню перед самым отбоем и навалился сверху, она получила пару легких пощечин. Отделалась легко: он быстро сделал что хотел, вытер член о ее простыни и вышел. После пережитого, Монтана полагала, что вполне может так существовать, и это оказалось страшнее всего. Как она и думала, Текила не мог защитить ее ото всех бед, которые подстерегали в этом доме, да и не стал бы так подставляться — чего ради? Он удивлял ее. Он был то внимателен и заботлив, помогая с тем, что тяжелее всего было выполнить по дому, то казался безразличным и отстраненным. Иногда он отгонял от нее двух других мужчин, и она видела это собственными глазами; иногда не препятствовал им шлепнуть ее по заду, скабрезно пошутить, распустить руки и потереться о ее бедро стояком, пока она мыла посуду или загружала стирку. Текила был непредсказуем, а непредсказуемость пугала ее больше всего, потому что она не знала, чего от него ждать, и испытывала слишком противоречивые чувства. Иногда ей становилось страшно, как и прежде, когда она была в заточении в той каморке без воздуха и света, и ей хотелось человеческого тепла и участия. Найти этого было негде. Кругом враги. Изнемогая, Монтана, не в силах выдержать столько дней бесчеловечного отношения к себе — отношения как к куску мяса — короткие порывы, в которых не было ни глумления, ни жестокости, воспринимала почти как ласку. Она понимала, что это с ней играет собственный разум. Что делает он это затем, чтобы она выжила и не свихнулась здесь, в безысходном своем положении. Стараясь балансировать на грани между адекватной оценкой реальности и собственной тягой к людям, за прошедшие дни она училась находить короткие моменты странной, болезненной радости, если ее касались не грубо; если за целый день никто не измывался над ней; если ей не было больно во время секса. — Мы так, глядишь, воспитаем эту цыпочку, — посмеивался Вермут, и Монтане становилось особенно тошно. Она помнила, зачем ведет себя так, и помнила, чего хочет — выжить, уйти отсюда, спастись, а потому вела себя умно, не дичилась и не грубила, не пыталась строить из себя попранную добродетель и жертву, которой на самом деле была. Она улыбалась и кивала, хотя любой мало-мальски внимательный человек заметил бы, что улыбка эта суше осенних облетевших ветел, и выполняла все, что ей прикажут. Дни шли. Монтана пристально считала каждый, найдя за дверью уголок в вечной тени, где ручкой украденной из столовой чайной лодки прямо на стене рисовала одну черту за другой. Штрихи складывались в семерки, зачеркнутые длинной полосой. Таких семерок набралось ровно три, и Монтана подумала, что готова сойти с ума в бесконечной череде дай-подай-принеси и бесплатной не-любви, которую покорно дарила двум пленителям, но никогда не третьему, потому что он ее ни разу не просил. И когда сознание ее медленно пожирало само себя, а рассудок тлел и угасал в постоянном напряжении, и только с виду она казалась в порядке, а на деле — тонкий лед, хрупкое стекло, наступи и треснет в беспроглядную черную зыбь — случилось то, что выбило почву у нее из-под ног и стоило ей единственно ценного, что осталось. Жизни.