Игра начинается заново

Сколько может длиться эта грёбанная Игра?

      — Я ненавижу тебя.       Заглушенный свет факелов нагнетает атмосферу, заставляя впасть в омут похоти и разврата, наплевав на свои чувства. Тени на стенах императорских покоев обнажают чужие души, тонкими струйками предрассветной мглы проливаясь на чужие тела.       Руки скованы.       Мысли убиты.       Чувства раздеты.       Её тело отныне — не её вовсе.       На нём бутонами цветет светящийся чёрно-красный цвет.       Цвет засохшей крови, жгучей страсти и кровавой войны.       Цвет проклятого индикатора благосклонности над его головой.       По телу от горячего дыхания бегут липкие мурашки, хочется не только отстраниться — провалиться сквозь землю. Чужие грубые руки больно сжимают бёдра до синяков, а на чужих тонких губах расцветает довольная, хищная улыбка. В глазах цвета стали поселился ад, и черти вырвались наружу, танцуя танго на её могиле и играя томным отзвуком минора на костях.       Она — его желанная Ева.       Он — её ненавистный Адам.       Змей-искуситель: изворотливый, скользкий и похотливый.       Иклис — мудак, и это — объективная реальность.       Ча Сиён/Пенелопа Экхарт/слабо шипит, чувствуя болезненный укус на ключице, и дёргает руками, проверяя наручники на прочность. Наручники на запястьях неприятно звякают о кованную спинку кровати, болезненно надавливая на раскрасневшуюся кожу.       Иклис не умеет быть нежным.       На бледной коже под его ладонями появляются яркие бутоны фиолетовых и синих цветов, багряные узоры из укусов и засосов, которые не проходят и спустя неделю, скрываемые под тонкой тканью ночной рубашки. Мелкая дрожь пробивает тело, и к горлу подступает ком из сожалений и звонкого, ядовитого «ненавижу».       Иклис не умеет любить.       Он проводит носом по тонкой шее и ей почти точно кажется, что он вопьётся зубами в сонную артерию, прекратив её земные мучения. Но нет — очередной засос ложится на кожу позорной меткой абсолютного подчинения, и внутри у неё что-то хрустит, громко ломаясь.       Сиён стискивает зубы и воздух сквозь них выходит с чуть слышимым свистом, будто бы заигрывая.       Иклис хмыкает, глядя сверху-вниз, издеваясь, а пепел пустоты его души в глубине радужек так и спрашивает насмешливо: «что, больно?»       Больно-больно-больно.       Она чувствует боль до слёз в разноцветных глазах.       Её боль — кроваво-чёрная роза — разрастается от напряжённого живота по всему телу, оплетая скелет, шипами раздирая мягкую плоть и дробя в труху кости.       Ей до безумия хочется умереть.       Умереть хотя бы от того, что эти прикосновения начинают сводить с ума, от того, что они самые любимые, и боль от них самая-самая сладкая.       Иклис целует неумело, ни капельки не ласково, нижнюю губу прикусывая до крови и неприятного жжения в глазах, и всё равно как-то до дрожи, до исступления, до приятного чувства слабости в теле.       Сиён кусает чужие губы в отместку — до крови, впиваясь зубами в плоть, ощущая себя бешеной собакой, забывая, что бешенство по венам бежит не только у неё.       Иклис шипит, облизывает окровавленные губы и кривит рот в улыбке, полной эйфории. Подминает её под себя одним быстрым движением, просунуть колено между её бёдер и рывком их раздвинуть не составит труда, стащить остатки одежды — тоже. В отличие от хозяйки, свою он срывает и швыряет куда-то в сторону.       Сиён беспомощно дёргается в оковах, изворачивается в кольце его рук, но ей не освободиться, не скрыться, не сбежать от тлеющих глаз. Её тело может только выгибаться сильно-сильно в спине, жмурится от боли, запрокидывая голову и просить-кричать-молять. Изо рта вырывается томный стон, грубый толчок вдавливает в матрас, заставляя распахнуть глаза и тихо прошептать «ублюдок».       Ча Сиён ненавидит Иклиса.       Она правда старается убедить их обоих в этом.       … но теряется, выстанывая его имя, и, кажется, находит в этой боли свою определённую эстетику приятного, а с губ предательски, вместе со стоном, срывается так страстно желаемое им:       — Я л ю б л ю тебя.       Тогда происходит рестарт.

Игра начинается заново.