Невидимка

      Кавех осторожно провёл рукой по гладкой поверхности стола, стараясь смахнуть с него тонкий слой пыли, после чего поднял ладонь и, посмотрев на неё, тяжело вздохнул.       Входная дверь хлопнула. За этим звуком последовал шорох одежды, а за ним тихие шаги и падение на диван. Кавех покинул кухню и уставился на аль-Хайтама. Он выглядел уставшим. Под глазами неугомонно работающего секретаря академии покоились заметные синяки усталости. Он почти не спал. Рано или поздно это начнёт отражаться на работоспособности его организма. Вот же дурень!       Кавех упёр руки в бока и приземлился в кресло, стоявшее напротив дивана. Острым взглядом он, вероятно, пытался пронзить аль-Хайтама насквозь, чтобы знал, что он недоволен. Аль-Хайтам успешно это проигнорировал. Не обращая никакого внимания на Кавеха, он с чувством потёр лицо и хлопнул себя по щекам, пытаясь взбодриться. Кажется, это не помогло. Мужчина взял со стола книгу, улёгся, открывая её на том месте, где находилась закладка, и больше старался не делать лишних движений.       Поняв, что внимания ему не достанется, Кавех решил немного подоставать этого сухаря. Он потянулся, прокашлялся и во всё горло запел одну из народных фонтейновских песен, которые предназначались для призыва дождя в засушливое лето. Уже второй месяц вокруг царила осень, да и дождя было предостаточно, но Кавеху хотелось запеть именно её: — «Небо дарует нам капли дождя!», — он пел самозабвенно. Закрыв глаза. — «Чтоб бесконечно питалась земля!», — одним глазом Кавех посмотрел на аль-Хайтама. — «Мы поклонились Архонту за это…», — его голос стал тише. — «Пусть урожай помилует лето…», — затих.       Аль-Хайтам продолжал игнорировать все его жалкие попытки обратить на себя внимание. Как можно быть таким бесчувственным? Хоть бы комментарий отвесил! Да хотя бы в его стиле. А мог бы и вообще похвалить за то, что он так великолепно спел эту песню. В любом случае он должен был хотя бы хмыкнуть. Но он и этого не удосужился сделать.       Да, они недавно поссорились. Ну и что? Когда они держали обиды друг на друга дольше суток? Они уже давно не вспыльчивые подростки, а взрослые люди. К тому же находящиеся в отношениях! Как можно игнорировать своего возлюбленного? Кавеху очень сильно захотелось пойти жаловаться Тигнари. Он знал, что друг его точно выслушает, даже если ему это было не особо интересно. — Ты… Ты… Личинка песчаного жировика! — придумав обзывательство, Кавех вскочил на ноги, обиженно надул щёки и двинулся в сторону выхода из дома. — Игнорщик проклятый! Чтобы у тебя все книги сгорели! — обсыпая его проклятиями, Кавех подошёл к двери и замер, протянув ладонь к дверной ручке. Через минуту гробовой тишины он опустил её и вернулся. В этот раз сев на корточки возле лица аль-Хайтама, который продолжал читать книгу. — Эй… Я тебя расстроил? — голос архитектора смягчился. Ему стало интересно, что он читает, поэтому он повернул голову. — Какая нудятина. Эй! Разве не на этой же странице ты оставил закладку? Читать разучился? Сколько можно читать одну и ту же страницу? Хочешь выучить книгу наизусть?       Получив очередную порцию тишины в свою сторону, Кавех улёгся на ковёр, подняв руки к потолку и внимательно изучая свои пальцы. Как же ему было скучно. Сейчас бы схватить в охапку бумагу и канцелярию, после чего выйти за город и от души порисовать пейзажи. Хотя… Даже если бы у него была такая возможность, он бы всё равно остался здесь. Чтобы докучать тому дурню, который притворяется обездвиженной холодной статуей.       В дверь неожиданно постучали, что заставило Кавеха резко поднять голову. Аль-Хайтам же неспеша поднялся, закрыл книгу и, подойдя, открыл дверь. — Привет, — Тигнари по-дружески улыбнулся, сразу протягивая в руки аль-Хайтама корзину с фруктами. — Мы пройдём? — Конечно, вы же сообщили заранее. Проходите, — аль-Хайтам сделал шаг назад, приглашая в дом гостей. — Йо, — Сайно хлопнул его по плечу, но больше ничего не сказал. — Добрый день, уважаемый аль-Хайтам, — Коллеи всегда чувствовала себя неловко в компании таких умных людей. Только Сайно, Тигнари и Кавех не смущали её в этом плане. Она знала, что аль-Хайтам хороший человек, но его аура всё равно зачастую её пугала. Хотя сейчас она робела не из-за этого.       Все прошли в гостиную и сели вокруг пустого стола, на который аль-Хайтам немного погодя поставил корзинку с фруктами. Некоторое время в комнате царила тишина. Она словно обрела форму и стала очень тяжёлой и холодной. Кавех не хотел, чтобы так продолжалось, поэтому взял на себя инициативу и начал разговор: — Коллеи ведь на днях выпускается из академии, верно? — начал он, присаживаясь рядом с аль-Хайтамом. — Думаю, что это замечательное событие стоит отметить. Дома толком ничего нет. Даже алкоголя, представляете?! И нет, его выпил не я, а этот пьяница справа от меня. Это просто безумие! Он выпил все мои запасы. Ладно… забудем. Предлагаю сходить к Ламбаду. Как вам идея?       Ему никто не ответил. Кавех обиженно скрестил руки на груди и спрятал лицо, уткнувшись в плечо аль-Хайтама, принюхиваясь, стараясь уловить любимый запах. — Коллеи выпускается, — голос Тигнари не выдавал беспокойства. Он был ровный, словно эту фразу репетировали. — Можем ли мы рассчитывать на то, что ты заглянешь на выпускной? — О! Так я был прав! Да, мы придём! — Кавех встрепенулся и сел прямо. — Не думаю, что моё присутствие скрасит вечер, — аль-Хайтам был иного мнения. — Вот же вредина, — мужчина ткнул пальцем в его щёку. — Если не будешь общаться с другими, то вскоре станешь бояться любого общения. Думаешь, что социопатам легко живётся? — Мне правда было бы приятно, если бы Вы пришли… — Коллеи опустила взгляд на свои руки, кивнула и уверенно посмотрела на мужчину перед ней. — Вы помогали мне во время обучения. К тому же… Я всех присутствующих считаю своей семьёй… Простите, если это наглость. — Это приятно, — уголки губ аль-Хайтама слегка приподнялись. Зрелище весьма необычное для любого, кто был с ним знаком. И будь ситуация иной, Сайно бы схватил фотоаппарат и запечатлел этот момент. Но вместо этого он выдавил из себя ответную улыбку. Так же поступили Тигнари и Коллеи. — Если ты не хочешь, то ничего страшного. Но если всё же решишь… Мы будем очень рады, — Тигнари прищурился, смотря на стол. Так пыльно. — …Не хочешь поговорить? — Я должен был сказать «да, конечно». Но вынужден отказать, — аль-Хайтам поднялся с места, намекая на то, что гостям лучше покинуть помещение. — Гостеприимство не твоё, — усмехнулся Кавех. Сначала он хотел потянуться за фруктом, но передумал и откинулся на спинку дивана. — Аль-Хайтам, — голос Сайно не был громким, но он старался донести свои слова до ушей друга. — Ты в любой момент можешь отправить нам письма. — Для чего? — он перевёл взгляд. В окно закрался алый закат, слепящий глаза, но аль-Хайтам упрямо смотрел на него не моргая. — Не знаю. Но обычно их пишут для того, чтобы получить ответ. Чтобы вспомнить о том, что они не одиноки.       Слова Сайно неожиданно показались ему трогательными. Но больше аль-Хайтам ничего не произнёс. Даже когда гости попрощались с ним. Словно его словарный запас на сегодня закончился, и теперь он не способен был вытащить из себя банальные «до встречи» или «пока». Перед тем, как уйти, Тигнари попросил аль-Хайтама, отходя ко сну, обязательно выпить содержимое одного из флаконов, которые находились на дне корзинки. А затем в доме вновь стало тихо. — Ну вот…, — Кавех недовольно простонал, уронив голову на стол, а затем повернулся в сторону аль-Хайтама. — Мог бы и подольше поговорить с друзьями. Ну что это такое? А вообще обидно быть невидимкой. Ваши эти первоапрельские приколы скоро меня действительно рассердят. Где съёмочная группа? Завязывайте.       Аль-Хайтам всё ещё смотрел на закрытую дверь. Мужчина простоял так минут пять, а затем на ватных ногах двинулся в сторону ванной комнаты. Кавех забеспокоился. Он устремился за ним. Войдя следом, он увидел душащую сердце картину: аль-Хайтам упёрся руками в раковину. Включив воду, он смотрел на водоворот, который она образовывала, шумно и долго вдыхал и выдыхал. Его пальцы сжимали хрупкую раковину всё сильнее и сильнее, будто он пытался её сломать. — Снова? — Кавех положил ладонь на его спину и успокаивающе погладил, — Тшш…       Кавех старался убаюкать его. Всё гладил-гладил. Так нежно, как кошки вылизывают своих котят шершавым, но приятным язычком. Он надеялся, что его руки обладают волшебством и вытянут из этой большой мужской спины всю печаль и негатив, заставив её обладателя выпрямиться. Но аль-Хайтам явно хотел его позлить, поэтому продолжал стоять, скрючившись над страдающей от давления раковиной.       Но Кавех не злился. Вместо этого он наклонился, улыбнулся и оставил на щеке аль-Хайтама самый мягкий поцелуй на который был способен. Кавех и раньше был романтичным и нежным, но сейчас он мог бы посоревноваться с принцами и принцессами самых сладких историй. Очень хотелось окружить аль-Хайтама комфортом и уютом.       До его ушей донёсся всхлип, заставивший улыбку Кавеха померкнуть. Если улыбку аль-Хайтама ещё кто-то мог увидеть, то слёзы были доступны только одному человеку. Но даже для Кавеха они были редкостью… Редкостью, которую он не желал видеть.       Кавех сочувствующе взглянул в его влажные глаза. Слёзы собирались в них, стекали по щекам, подбородку и капали, смешиваясь с проточной водой. Не оставляя после себя улик. — Где болит? — Кавех опустил свою ладонь на его грудь. Туда, где бешено колотилось сквозь стены сердце. — Вот тут? Не слишком ли часто в последнее время у тебя здесь болит? Может, выпьешь то, что принёс Тигнари? Я узнал это лекарство. Он давал мне его, когда Алькасар-сарай был уничтожен. И потом ещё было… Ну, ты же знаешь. Я впечатлительный. — Кавех, — услышав своё имя, его владелец вздрогнул. Но не отстранился. Вместо этого он постарался вытереть влажные дорожки слёз на лице любимого человека. — М? — Хочешь я… Сделаю тебе кофе? — вся твёрдость в его голосе пропала, будто её никогда и не существовало. Он был слабым, дрожащим, как у человека, который вот-вот вдохнёт в последний раз. — Я не против. Только в этот раз следи за огнём. А то опять подгорит.       Уже час они сидели на кухне. Кружка аль-Хайтама, касаясь стола, то и дело поднимала в воздух частички пыли. Кавеха это слегка раздражало. — Мог бы ты протереть стол? Скоро утонешь в пыли, — его голос продолжал быть ласковым, несмотря на слова. — Почему ты не пьёшь? — Передумал… — Выпей хоть немного, — он редко кого-нибудь уговаривал. Но сейчас его слова сквозили отчаянием. — Если будешь продолжать плакать, то твой кофе станет солёным.       Кавех не выдержал. Он поднялся и вновь подошёл к аль-Хайтаму, взяв его щёки в свои ладони. Глаза опухли, лицо покраснело. Ну что это за вид? Ничего общего с его родным аль-Хайтамом. Где его гордость? Где строгость? Где… где всё остальное? Почему в его глазах остался лишь образ одного человека?       Аль-Хайтам разбит, уничтожен. Его больше не существует. Сегодня он держался из последних сил, но больше он не мог надеть маску. Он еле как дотянул до конца разговора с теми тремя. Он завидовал. Жутко завидовал. Почему они пришли втроём? Лучше бы они вообще не приходили. Лучше запереться в комнате и до самого конца сидеть в углу, сверля взглядом книгу с несуществующими словами. — Хэй, — аккуратно позвал его Кавех, мимолётно касаясь чужих губ своими. — Я рядом, всё будет хорошо. Ты выберешься. Я в тебя верю. Ты всегда находил выход. — Скажи что-нибудь, — голова аль-Хайтама опустилась на стол. Его слова наполнились хрипотой. — Хочешь, я тебе спою колыбельную? Но перед этим выпей лекарство. Я подожду.       Аль-Хайтам не торопился. Он оказался в постели лишь спустя три часа. Он не был грязнулей, но уже две недели не менял постельное бельё. Честно выпив лекарство, аль-Хайтам накрылся одеялом, закутавшись в него плотнее, словно пытался сжать всю окружающую его пустоту до максимально маленькой точки. Ему не нужно было столько пространства. Ему нужно было окружить себя чужим запахом. Это действовало даже лучше того успокоительного от Тигнари. Но в этот раз аль-Хайтам заметил, что запах стал слабее. Это не на шутку его напугало. Мысленно он жадно хватал руками ускользающий аромат, но физически не делал ничего. Просто смотрел в темноту, надеясь, что больной мозг нарисует на чёрном холсте желаемую галлюцинацию. Но этого не происходило. — Ты лёг на мою сторону… — Кавех вздохнул, прилёг рядом и обнял беспокойную душу, прижимаясь как можно ближе к тёплому телу. — Я обещал тебе колыбельную… «Стать невидимкой, чтоб крепкий твой сон охранять, Грузно гонять все тревоги твои и кошмары Стать невидимкой, чтоб ты мог меня потерять Чтобы искал, обошёл все дворы и бульвары. Чтобы, когда ты решил, что меня не вернуть Я вдруг вернулся и тёплую вызвал улыбку Чтобы счастливее сделать тебя хоть чуть-чуть Я согласился бы с радостью стать невидимкой…»       Послышалось тихое сопение. Наконец, аль-Хайтам уснул. Лёгкий ветерок прокрался в комнату, задевая шторы, наполняя воздух вокруг свежестью нового дня. Завтра аль-Хайтам вновь проснётся и отправится на работу. Сжимая руки в кулаки, скрепя зубами, он сможет прорваться сквозь нескончаемый дождь в его душе. Он вновь уверенно встанет, может, даже напишет письмо своим друзьям. Хотя для этого потребуется время. Время обязательно поможет. Но не избавит его от этой болезни окончательно. — Я подожду тебя, если нужно. Но в этот раз прошу не торопиться. Было бы замечательно, если бы ты смог найти для себя… Что-то новое. Но если нет, то знай, что мои ладони всегда готовы держать твои. Мы столько времени провели вместе… А впереди ещё вечность, представляешь? Я подожду… Правда подожду. Но давай вновь встретимся лицом к лицу лет через пятьдесят, хорошо? Не раньше. Иначе я разозлюсь. Спокойной ночи, хороших снов.       Кавех закрыл глаза и ещё плотнее прижался к возлюбленному. Он не мог вдохнуть его запах, но мог его представить. Он не чувствовал боли, его сердце не стучало в ушах, а щёки не украшал румянец. Но он был уверен, что если он вот так прислонится к аль-Хайтаму и будет думать о самых добрых и светлых вещах, то сон его будет спокойным. «Стать невидимкой, чтоб быть с тобой рядом всегда Петь тебе в ухо невидимой тихой гармонью Стать невидимкой, чтоб вместе встречать холода Руку твою согревать прозрачной ладонью. Чтобы, когда тебе скучно и спать нет сил Быть твоим тёплым и вечно весёлым безумием Если бы ты лишь об этом меня попросил Я невидимкой бы стал для тебя без раздумий».