В ночь на 31 октября

      Эвтида резко села на кровати, совсем не ощущая, как влажная от пота ночная рубашка прилипла к телу. Ее не беспокоил взмокший лоб, как и то, что за окном небольшой комнаты выла собака на зависший над черным небосводом месяц, который был похож на золотой серп, готовый перерезать глотку. Все это было сейчас, как неважный фон ее удаляющегося кошмара: она видела сон — страшный, слишком реальный и совершенно точно невозможный.       Шезму не видят снов.       Эва приложила холодные от ужаса ладони к щекам, пытаясь вернуться в реальность, прокрасться в этот мир, оставить ужасы за чертой сновидений. Но образ был такой знакомый, что хотелось вновь закрыть веки и проверить, а был ли кошмар? Или это было, возможно, предзнаменование беды?       Что же ей снилось? Или, может лучше спросить, кто хотел связаться с ней с того света, вынуждая видеть сны.       — Соберись, Эвтида, — тихим голосом обратилась она к себе и сильно зажмурилась, рассматривая белые точки за веками, которые отчетливо формировались в образ, но перед тем, как она увидела изображение, Эва открыла глаза, всматриваясь в темноту общей с Дией комнаты. Соседка, как всегда, в последнее время отсутствовала, и Эва перестала искать ответы на ее исчезновения, просто игнорируя сей факт.       Она опустила ноги с постели, доставая кончиками пальцев до прохладного пола, и пыталась унять возбужденное сердце, которое так и хотело раздробить оковы ребер и вдохнуть свободы, борясь с заточением, как загнанный в клетку ибис.       Вдох. Выдох. Удар сердца. Страх. Предчувствие.       Комната казалась непривычно пугающей, свет от месяца почти не проникал в окно, а едва достающие отблески делали тени лишь опаснее, словно прятали злых духов в пустых углах. Воздух тяжестью стелился по легким, и Эва провела рукой по шее, массируя кожу, проверяя чувствительность, реальность себя самой.       Эвтида поднялась с постели и подошла к окну, раскрыв створки, впустила воздух ночного Египта. Она прикрыла глаза, втягивая запах цветущих белых цветов, которые раскрывались лишь под покрывалом ночного неба для того, чтобы отдать свои лучшие ароматы перед тем, как погибнуть с первыми лучами рассвета, сгореть от яркого дня.       Обычные люди не любили цветки бругмансии, но боялись ее истреблять, думая, что сам бог смерти и знаток целебных трав Анубис рассыпал семена вдоль Нила, давая жизнь белым соцветиям. Эвтида была человеком необычным и страха перед бругмансией не испытывала, не веря в то, чего увидеть не могла. А белые горьковато-сладкие пахнущие бутоны не могли ассоциироваться с чем-то дурным, злым, плохим.       Но Эвтида не знала, что самый яркий аромат цветы давали в последние секунды жизни, отправляясь в другой мир пустыми, забытыми, ненужными.       Легкая дрожь прошлась по телу, и девушка обняла себя руками за плечи, испытывая острую необходимость оказаться снаружи четырех стен. Запах цветов немного кружил голову, напоминая о чем-то особенном, важном, знакомом…       Эва посмотрела на небольшой стол, заваленный папирусами, и увидела ручной календарь, в котором она отмечала едва заметными точками свои ночные задания как черномага. Последняя неделя, вплоть до сегодняшнего дня — ночи с тридцатого на тридцать первое октября — была пуста.       — Если бы не ты, проклятый эпистат, я бы согласилась на все вылазки…       После кражи мантии из дома Амена прошло несколько дней, и все это время Эва не видела эпистата — причину своего вынужденного нахождения здесь. Никто из охраны Амена не говорил о нем, и Эвтида тоже не спрашивала, чтобы не привлекать лишнего внимания.       Она ругалась на эпистата, но делала это только про себя и для того, чтобы доказать, что она не хочет, чтобы он вернулся, не хочет еще раз ощутить его горьковато-свежий запах мирры, окунуть пальцы в масло и позволить себе коснуться его обнаженной спины, втирая. Руки даже сейчас помнили изгибы широкого тела, твердость мышц и бархатистость кожи.       Если бы он только позволил. Если бы она только поняла, чего на самом деле хочет.       — Да что такое со мной, — Эва медленно потерла виски, успокаивая уже не только сердце дыханием, но и видения — все еще прохладными пальцами.       Эвтида не стала переодеваться или набрасывать что-то на плечи, ее сорочка была совсем из простого материала: грудь отчетливо просвечивалась под тонкой тканью, но кого она может встретить ночью на улице? Эве было нужно просто покинуть замкнутое пространство, она чувствовала, что там будут ждать ее ответы, на никогда не озвученные вопросы.       Пальцы подрагивали, но не от страха — странного предвкушения, будто на мгновение сон вернулся и Эвтида следовала по чертогам собственного кошмара, отворяя с каждой дверью новые кадры событий. Ручка быстро поддалась нажиму, и дверь открылась, заставляя Эву моргнуть пару раз и стараться не выглядеть ошарашенной или испуганной, хоть она была именно такой.       — Эпистат? — Эва звучала неуверенно, голос не слушался, а под ребрами сердце, которое хотело еще несколькими минутами ранее свободы, замерло.       Амен стоял перед дверью и занимал весь проход своим телом. Даже если бы Эвтида решила сбежать, места для такого действия не осталось. Он был таким, каким она его видела в последний раз: сильным, высоким, могучим, никогда недоступным.       Могла ли Эва попасться… могли ли ее подставить собственные «друзья»? Конечно, могли, ответ был очевиден, каждый тут был сам за себя, беспокоясь только о собственной шкуре. И Эва их не осуждала, она сама бы поступила также. Но что ей было делать сейчас, на пороге собственной гибели?       — Я могу зайти? — неожиданный вопрос заставил девушку отступить на шаг и без слов дать возможность Амену пройти. Но он продолжал стоять и ждать ответа, будто был джентльменом или, как и Эва, растерянным.       — Да? — ответ получился с вопросом, и она прокашлявшись, добавила уже уверенным голосом, но не помыслом: — Конечно, — и хотела бы вновь обнять себя за плечи, как-то прикрыть непристойный вид, но руки не слушались, а из головы стремительно испарялись все разумные мысли, вытесняясь другими — опасными, горячими, неправильными…       Амен немного пригнулся и переступил порог комнаты, сразу занимая большую часть пространства. Его и без того бледная кожа подсвечивалась бликами голубоватой луны, рисуя мистический образ мужчины.       — Опять хотел поймать меня за ночными прогулками? — Эва нервничала, казалось, на кону была сейчас ее жизнь, эпистат мог прихлопнуть ее, как назойливого комара, стереть с лица земли и уже на рассвете никто не вспомнит про писаря, а тело будет удобрять Нил.       Говорят, у ног смерти растут самые красивые цветы.       — Нет, Эвтида, я хотел поговорить, — Амен подошел к распахнутому окну, открывая вид на обнаженную спину, приглашая еще раз коснуться, ощутить, стереть запреты. Но Эва не двинулась.       — Где ты был? — без тени приличия спросила, понимая, что не заслуживает ответа. Кто она перед ним? Пленница по вынуждению, писарь, который не может связать два иероглифа в предложение. А он? Божество в лунном свете.       — Я не мог раньше прийти к тебе, — не поворачиваясь, ответил эпистат, всматриваясь в ночь тридцать первого октября. — Но сегодня ты открыла.       Эва застыла, а после всплеснула руками вверх и заставила себя не подходить к стоящему у окна мужчине. Он был ее погибелью, шезму знала это, чувствовала по боли в израненном сердце, но мотыльки всегда летят на смерть. А рядом с ним она была именно бабочкой со слабыми крыльями.       — Можно было постучать, — начала перечислять она, садясь на свою постель, напрочь забывая, что в любой момент могла прийти ее соседка. — Написать или просто позвать меня, да что угодно, — девушка рассматривала мощную спину, прекрасно помня, каково это — касаться его.       — Я не мог достучаться, — отчего-то печально ответил Амен, и Эва почувствовала укол боли от его слов.       Она не могла просить или требовать, она могла только надеяться, что утром ее тело не будет изрезанным трупом, если эпистат пришел в ее комнату со знанием о незаконной профессии.       Эва не должна была привлекать внимание. Но делала именно то, что запрещал ей ее расчетливый разум. Ради прикосновения к эпистату сейчас бы она расплавила маску черномага и пустила плащ на лоскуты. Ради мгновения с ним. Неимоверная глупость, прихоть, ценою в собственную жизнь. Плата, которую Эва готова заплатить.       Слабая, но слишком сильная Эвтида. Но силу своего могущества она узнает только лишь с первыми лучами последнего рассвета.       Она поднялась слишком быстро для того, чтобы не передумать, не сбежать и не упасть в ноги, ожидая пощады. Этой ночью тридцать первого октября ей не нужно было прощение, а лишь он — тот, кто никогда не сможет принадлежать ей и никому. Уже нет.       Эвтида коснулась ладонью правого плеча Амена, отмечая прохладность, но все такую же мягкость кожи. Он был соткан из белоснежного шелка, пах миррой, сладковато и одновременно горько, играя на балансе невозможного.       Эвтиде нужно было сбежать, проснуться, одуматься.       Но вместо этого она прислонилась лбом к его спине между лопаток и почти невесомо коснулась кожи губами. Ужасная ошибка. Но он же первый начал, когда обратил свое внимание на нее? Он привез ее сюда против воли, он позволил видеть и чувствовать, он смотрел, пока она сгорала от его взгляда. Он первый начал, а потом исчез, чтобы вернуться под покровом скрывающей ночи.       — Эвтида, — с надломленным голосом прошептал Амен, и девушка повторила поцелуй, чувствуя сладость на губах. — Мне нужно тебе сказать…       — Утром, — прошептала в ответ и прижалась грудью, обвивая левой рукой мужчину за талию. — Утром ты скажешь мне все, а сейчас, пожалуйста, пока я не передумала и не испугалась. Ты тут, со мной, и я чувствую тебя…       Он тоже чувствовал ее прикосновение, дыхание, тепло. Эпистат пришел к ней для разговора, но, когда Эва была слишком близко, и неважно, что она делала в этот момент — писала ужасным почерком, мыла колбы или просто дышала — он мог думать только о том, что хочет ее. Поцеловать, защитить от мира, спрятать от каждого, кто может причинить ей вред.       И, главное, от себя.       Но великий эпистат был слишком слаб перед ее чарами. И если рассвет скоро спалит их души, то, может, они смогут немного продлить ночь, делая ее единственной, первой, последней, их.       Амен быстро развернулся, заслоняя собой лунный свет и пальцем приподнял подбородок Эвтиды, чтобы посмотреть ей в глаза и прочитать в них подтверждение и его желаний. Взгляд девушки горел янтарными искрами, и эпистат поймал в них свое отражение, и этого было достаточно, чтобы сломаться окончательно.       Они видели друг друга. Чувствовали.       Амен поднял девушку под бедра, легко отрывая от пола, будто она ничего не весила, и прижал ее к себе, показывая, что хочет, чтобы она обвила его ногами. Так Эвтида и поступила. Белая сорочка из тонкой ткани задралась по бедрам и не прикрывала уже почти ничего, но смущения остались за пределами этой волшебной ночи.       — Утром ты не возненавидишь меня? — Амен был в дюйме от поцелуя, от губ, которые манили его с первой встречи, но ему нужно было задать вопрос для того, чтобы продолжить. Ее ответ решал сейчас все, а он лишь повиновался воле своей Эвтиды.       — Нет, — без вопросов и неуверенности ответила и первая потянулась за поцелуем.       Амен ответил незамедлительно, одной рукой сжав оголенные ягодицы под тонкой тканью, а второй — накрутив шелковистые пряди на кулак. Он дернул рукой, до боли затягивая волосы, срывая с губ Эвтиды стон через поцелуй.       — Сегодня ты будешь покорной, — уверенно произнес эпистат и, не разрывая поцелуя, двинулся в сторону небольшой кровати, чтобы опустить девушку на уже остывшие простыни. Амен не стал ложиться сверху, а поднялся на ноги, возвышаясь над хрупкой фигурой девушки, наблюдая, как она дрожит, но не от страха, а от возбуждения.       Последняя, первая, единственная?       На губах мужчины заиграла ухмылка, и под пристальным взглядом Эвы он опустился на колени перед кроватью, резко притягивая девушку к себе за бедра, задирая ночнушку скольжением уже неприлично высоко.       — Я очень хотел этого, — он коснулся губами внутренней части загорелого бедра, забрасывая вторую ногу себе на плечо, поглаживая, проникая под кожу прикосновениями, отпечатываясь навечно в груди. — Попробовать, сделать тебя своей.       Лишь до рассвета.       Эва поерзала на постели, не в силах вести диалог. Они поговорят с рассветом, но не сейчас, когда единственное желание — почувствовать. А его язык еще не там, где мечталось больше всего. Этот момент был зыбким, неуловимым, казалось, что если она перестанет смотреть, он исчезнет, а если Амен не прикоснется — она рассыплется песком под его ногами, так и не испытав желаемого.       — Чего ты хочешь, моя покорная Эвтида, чтобы я коснулся тебя тут? — Амен провел языком по коже бедра, оставляя влажный след. Все еще не там, где хотела Эва.       — Выше, — прошептала и попыталась приподняться перед эпистатом, дать увидеть, где он был ей так необходим.       Тьма воровала смущение, давая волю желаниям. Стирая страхи и неуверенность, сумрак стал невольным свидетелем страсти, разделенной на двоих.       — Может, тут? — мужчина провел зубами уже по бедру второй ноги, отчего Эвтида огорченно застонала.       Просить она не умела. Даже сейчас, стоя на коленях перед ней, Амен испытывал, вынуждал нетерпением к мольбе.       — Прошу, — Эва закусила губу, чувствуя дыхание, которое вот-вот могло обрушиться на нее, но не делало этого. — Поцелуй меня, там.       Она не смогла сказать где, такая дерзкая и расчетливая, она краснела под собственными желаниями и, чтобы показать без слов, протянула руку к клитору и нажала, сразу получая импульс до самого позвоночника.       — Непокорная, — хрипло прорычал Амен и припал к складкам, сразу раздвигая, просовывая язык глубоко, двигая им внутри.       — Исфет! Как же! Ах-х! — Эвтида ухватилась руками за простыни, натягивая ткань, пока сама растягивалась под настойчивым языком эпистата, к которому он добавил палец — в начале один, проникая лишь наполовину, и потом второй, не давая девушке и секунды на то, чтобы она привыкла.       Быстро, грубо. Так, как ему хотелось. Так, как она мечтала.       Амен оставил одну ногу лежать на своем плече, вторую отвел в сторону и скользнул языком к клитору, втягивая его в рот и слегка прикусывая, не переставая двигать пальцами, ни на секунду не замедляясь. Эва стекала по его рукам, стонала, взывала к единственному богу, который преклонил перед ней колени.       Мужчина упивался долгожданным моментом и сладостью на языке, вырисовывал признания иероглифами, признаваясь в неизбежном, отдавал себя ей и забирал каждую каплю. Он был с ней, в ней, впитывая ее в душу и запечатывая навсегда.       Когда он почувствовал, как дрожит в его руках Эвтида, то немного загнул пальцы внутри, задевая нужные струны, позволяя ей достичь удовольствия, распасться в его руках на песчинки, которые он никогда не пропустит сквозь пальцы. Он соберет ее, склеит, чтобы забирать из раза в раз. Наивно, глупо, до утра.       Амен сделал больше, чем планировал. Он хотел поговорить, рассказать, предотвратить… но не смог.       Эва села на краю постели, смотря немного расфокусированным взглядом, но останавливаться она не планировала, перечеркивая все выдуманные планы эпистата. Девушка потянула вверх за края сорочки, скидывая с себя лишнюю ткань, и прикоснулась рукой к поясу штанов Амена, отчетливо видя желание, скрывающееся под легкой тканью, которую нужно было немедленно снять.       — Непокорная, — Амен перехватил ее руку за запястье, сильно сжимая, останавливая вольное прикосновение.       — Покори, — с вызовом ответила Эвтида, сжимая второй рукой член через ткань, наплевав на запрет. — Сделай меня покорной, — вызов, опрометчивый, необдуманный.       Амен проиграл второй раз за эту ночь. Ее горящие глаза были важнее разговора, а его желание успокоить было уже невозможно, только лишь утолить.       Амен вновь накрутил волосы Эвы на кулак, натягивая до боли, до жжения, вынуждая ее тянуться за его движением. Он приручал, завоевывал, создавал и растворялся сам. Эпистат развязал шнуровку брюк, свободной рукой держа член у основания, и пару раз шлепнул Эву по щеке, проводя головкой по губам, размазывая выступившую влагу. Он не отпускал волосы, удерживая Эвтиду в подвешенном состоянии, немного приподняв, но достаточно низко, чтобы…       — Открой рот, — приказал и, не дожидаясь, скользнул в приоткрытые губы, прижимая Эву за голову плотнее, входя так глубоко, как было готово принять ее горло. Она не сопротивлялась, поддаваясь, приручаясь.       Эпистат вытащил член и еще раз провел по губам, смотря сверху-вниз, как Эвтида не стала ждать второго раза, сама дернулась вперед, высовывая язык и проходя им по всей длине члена, целуя каждую выступающую вену, слизывая собственные поцелуи языком.       — Покорная, — прошептал Амен и теперь уже наслаждался зрелищем, как Эва доставляет ему удовольствие. Он стер бегущие по щекам слезы, немного приподнял подбородок девушки, кладя руку на нежную шею, покрытую тонким слоем пота.       — Расслабь, — он помассировал горло и толкнулся бедрами вперед, чувствуя под пальцами давление. Эвтиде было мало воздуха, времени, света, но она была готова отдать все это за момент, когда он ласково массировал кожу, где еще совсем недавно она проверяла себя на чувствительность, за то, как болезненно натягивались волосы до жгучей боли, за то, что хоть и сосала его член, она чувствовала Амена в собственной власти.       Она покорялась. Но только для него.       Амен вытащил член, но продолжил смотреть в заплаканное лицо Эвтиды, между ее губами и головкой была тонкая ниточка слюны, которая связывала эту ночь обещаниями, которым сбыться не суждено.       И эпистат это знал.       Он поднял Эву и быстро развернул, прижимаясь грудью к ее спине, прикусывая мочку уха, оставляя след от языка вдоль шеи.       — Ты запомнишь этот рассвет, моя непокорная шезму.       Он подтолкнул Эвтиду к подоконнику у раскрытого окна, и вошел в нее, зажимая рот ладонью, сдерживая крик удовольствия и боли. Амен на мгновение замер, давая ощутить непередаваемое чувство целостности, наполненности. Там, где заканчивается он, начинается она.       Он убрал руку от ее рта, смещая вниз, по шее к груди.       — Мне продолжать? — сжав грудь, нагло спросил Амен, будто мог уйти, остановиться, забыть.       Эва не нашлась с ответом, она повернула голову, ища такой нужный поцелуй, подтверждающий ответ.       Никогда не останавливаться, всегда быть.       Рассвет начал разбрызгивать солнечные краски по небу, пробираясь все выше по стене дома, сжигая белые соцветия бругмансии, которые сегодня цвели в первый и последний раз, горьковато-сладкие, знакомые и отчего-то уже родные.       — Ты знаешь, — обреченно прошептала Эва, лежа в объятиях своего палача. Конечно, он знал, она догадалась об этом уже давно. Он назвал ее «шезму» — он знал.       — Был не уверен, — Амен притянул девушку плотнее, наслаждаясь трением их кожи. Они лежали на полу, обнаженные, последний раз счастливые.       — Что выдало меня? — она коснулась губами его шеи, втягивая носом запах кожи, запоминая и сравнивая, вспоминая.       — Ты увидела меня, — Амен поцеловал лоб девушки и улыбнулся, кажется, первый раз за последние годы. — В ночь на тридцать первое октября такие, как ты, могут видеть таких, как я.       Эва резко отстранилась, поднимаясь на локте, нависая немного сверху.       — Это несмешно, — упрекнула, чувствуя, как воспоминания складываются в ответ на тот самый неозвученный вопрос. Он пах бругмансией, цветами смерти, и пришел к ней в ночь «Самайна», когда мертвые показывались живым, которым были необходимы.       — Ты пообещала, что утром не станешь меня ненавидеть, — напомнил ей Амен, опять стирая слезу с щеки. — Не нарушай своих обещаний, моя красивая Эвтида. Если ты попытаешься спасти меня, то мы поменяемся местами, а я этого не хочу. Позволь мне умереть.

***

      Эвтида резко села на кровати, совсем не ощущая, как влажная от пота ночная рубашка прилипала к телу, а перед глазами все еще был сон.       Шезму не видят снов.       Она быстро поднялась с постели, подбегая на дрожащих ногах к окну. За легкими занавесками светило солнце, по улочке, отгороженной ото всех, ходили люди, переговаривались, смеялись, жили. А вот Эва, кажется, умерла в собственном кошмаре.       Сон?       Она посмотрела на стол и на календарь, отмечая дату: двадцать третье октября. Вчера она украла мантию у эпистата, а сегодня…       Эвтида посмотрела в окно, замечая высокую фигуру, скрытую под белым плащом. Он был тут, живой, не знающий ее секрет, и давал ей выбор: подбежать к нему, спасти, выменять его жизнь на собственное признание, или отпустить, позволить уйти, принять.