Оскорбленные и униженные

«Вся моя жизнь — один сплошной позор».

      Один день на переоценку всеми зримых скоплений недостатков в жизни и в собственном рассудке. Двое суток до проявления первого банального уважения среди изгоев общества с сомнительной репутацией. Двадцать семь дней до эволюции из шестерки в лучшего исполнителя, на слуху у всего Японского правительства и на мушке у последователей тоталитарной организации. Меньше полугода, чтобы умудриться из низов отбросов стать правой рукой Босса, в пути укрепляя по всем критериям данное правительством прозвище, как «Волк в овечьей шкуре». Осаму смаковал привкус своего успеха по ночам, упиваясь воспоминаниями о попуганных лицах более низших, менее способных (или в грубой форме — во всем бездарных) людей в Мафиозных отрядах, лишь от его присутствия.       — «Наличие повода излишне в его подлых поступках», — полушёпотная лепета исполнителей струилась, и подобно въедливым метастазам они распространяли слухи меж собой. Пока другие оправдывали каждую стертую мозоль на пятках и загорелую на вид холопскую кожу, он, до неприличия «обременённый» даровитостью с легкостью шагал по ступеням превосходства. Свое влияние ощущалось, даже когда он откровенно совсем в наглеж испивал пунш на собраниях Мафии.       Звенящая тишь прервалась вежливым в подаче, но робким по характеру стуком в массивные двери места его вынужденного проживания. Без тени и шороха Осаму затаился на подоконнике за темными шторами, ненамеренно оставив случайную угнетенную тремором душу шестерки во тьме, и с гедонистическим упоением засек нервозность в лике и конечностях входящего. Наперекор полной слепоте, лакействовавший ощущал гнетущее присутствие исполнителя, чье влияние проникало в легкие, расщеплялось в крови по капиллярам и изничтожала остатки здравого смысла взаимодействующих с ним лиц. Это была тяжелая аура с отрезвляющим запахом накуренности в помещении. Чуждая лицу главного исполнителя печаль вперемешку с табаком, кому-то покажется романтичным.       — Прошу прощения, с-сэр. Босс вызывает вас, — Вежливая реплика вскармливала тщеславие в завышенном самомнении Осаму, и он на речь шестерки равнодушно отвечал:       — Ясно. Прочь.       В затененном углу кабинета на него злостно взирала, любезно даренная Огаем трость. Босс оперировал странными фразочками с умыслом умолить Дазая на уступки и позаботиться, в кои то веки, о собственном здоровье без важничанья. Ему внушали отказаться от личных наполеоновских планов из-за нездоровой ломоты в теле, но в отместку за моральные домогательства он вальяжно, с болезненной грацией сполз с подоконника и с инфантильным упрямством обошел ненавистную трость. В понятии Мори его поведение сравнивалось с обычными детскими капризами, не более, но пока «Язва-Осаму» неизменно поддерживает коэффициент полезного действия на заоблачном уровне дурные манеры и дикие выходки не подвергались осаждению. Возмущение Мори свет не видывало, даже когда исполнитель с важным видом предстал перед ним, он лишь строчил гипотезы на малейшее представление в каком году тот истерял совесть.       — В последнее время, Дазай, я не сомневаюсь в выборе твоей должности, — Когда Огаю, что-то нужно он учится обрамлять слова в красноречивые предложения и поучительные тирады сменяются на цветистые фразы с намерением обласкать слух. Он умел заговаривать, а главный исполнитель падок на лесть, — Потому, так как ты преуспел и являешься лучшим из лучших, я пришел к логичному выводу поручить тебе задание особой сложности.       — Смею предположить, это связанно с «Крысами»? — Мори приходилось напрягать слух по воле Осаму, чтобы услышать его тихий шепот в звенящем застое времени. По началу, в первые беззаботные от нарциссических приступов дни, он удивлялся странным особенностям подчиненного, но позже смирился с мыслю, что лучший из мафиози умело плетет интриги.       — В этот раз, да. Их последователи похитили тройку исполнителей после вчерашней стычки с «Ищейками». Основная цель вылазки — освободить их. Предел мечтаний, если незаметно обойдете весь лабиринт здания и сделаете план.       В мгновение, после произнесенного в кабинете повисла зловещая тишь, чей оттенок безмолвия по знанию принудительно полученного опыта, чреват истериями.       — Обойде-те?       — Лишнее упрямство умерщвляет успех в выполнении миссии, Дазай. Ты сам должен понимать, почему тебе необходим напарник, — Бледный солнечный свет из окон уродливым бликом ложился на плохо очерченные скулы остервенелого лица исполнителя. Громадное большинство кошмаров обходилось без столь подробного описания чувств, которые он испытывал сейчас при полной живости ума. Всеми уважаемый авторитет и Глава Мафии страшным мановением руки вынул из чернильной темени трость, ту самую, брошенную мафиози, которую тот понадеялся разломать пополам.       — Я в ней не нуждаюсь.       — Наш договор, помнишь? Ты носишь ее с собой или твое место в миссиях отдается другому, — Выраженное бесовское искушение таить боль из-за личностного недуга и препираться на зло, как не в себя — само олицетворение Дазая. Он думал, что диктаторские замашки Босса возомнили себе высокие требования в его отношение, пока сам Огай в совершенстве и только в примирительных целях различал прикрытую боль в его мимике. Упрямая особа в лице Осаму с инстинктивным отвращением прожигал взглядом ебучую палку в манипулятивных руках и с такой же ненавистью ко всем и вся выхватил ее, под трибунал недовольного разума, однако тут же напоролся на подвох, — Но, когда я говорил о напарнике я не трость имел в виду.       — Как я помню, в договор входит имение трости на любых допустимых по сложности заданий, а не обязанность ходить с помощником, — Нет слов, чтобы передать всю дикость, в которую в миг преобразился Дазай. Он ненавидел эту крайнюю консервативность, которую Мори облюбовал только в свою пользу, потому хлебнул воздуха в раздраженной наклонности под стать надрывной тираде, — Все из-за того, что я болен, да? У вас сомнения касательно моей выдержки.       — Все задания, связанные с «Крысами», сопровождаются наличием напарника в отряде. Это неизменное условие. Мы не рискуем.       — Навряд ли в округе найдется исполнитель, который способен ужиться у меня в прислужниках, — Было ли это врождённое упрямство или в крови Осаму сочилось чванство заместо гормонов? Он точно знал, что пугливые Портовские шавки по умолчанию делаются недееспособными в его присутствии, но не вникал наверняка каких усилий Мори стоило отыскать одного единственного такого стойкого на Осамовские выкрутасы.       Противный скрип резанул по нежному слуху, как нахождение и сама сущность входящего человека. В Мафии был только один такой, неотесанный, который смел разводить с Дазаем распри на счет его нарциссического обострения, и в чье отношение исполнитель поскупился обернуться лицом. Он уже думал, как разлагается в канавах на окраинах города с липомами в теле и глиомами в мозге. За ним стоял учинитель уличных беспорядков и самый невинный человек в организации, брезгующий показать свою одаренность. Прославленный своим извращенным подходом к митингам, которые Накахара норовился устраивать каждые два месяца в Богом брошенных окрестностях. Каждый из них следовал принципу, что взаимный игнор — лучшее оскорбление. Они враждовали меж собой и с таким же упорством слушали сплетни друг о друге.       — Я понимаю, ваши отношения, отнюдь, не самые лучшие. В чем ваша трагедия?       — Боюсь, с таким напарником дело не то, чтобы не тронется с места, оно пойдет в минус, — едкий шепот ровен шипению кобры с уст бинтованного. Чуя заправил за ухо выбившую прядь и устремил взгляд на ровную спину «напарника». Они год не виделись с последней поножовщины в школе и Дазай заметно претерпел изменения, как внутренне, так и с изнанки, судя по стервозной выходке. Крайний раз Чуя видел его силуэт на одной из миссий, потом тот пропал на полгода без следа, вести и даже без сплетен. Теперь же лик Дазая приукрашен непонятно откуда взявшимися бинтами и наслышанным высокомерием.       — Согласен. Один я управлюсь живей, чем с проблемным помощником, грешащий манией величия.       — За все мое нахождение в организации, у меня не одной провальной миссии, в отличие от Накахары, который выполняет их через раз. При этом в Мафии он дольше меня.       — Босс, поручите это мне…       — К слову, моя работоспособность падает с присутствием любого вида напарника в отряде.       — …Я лучше, чем калека, — Неверие в карих глазах исказилось холодной завесой с последним выпадом Чуи, но слов, чтобы защититься Осаму не нашел. Каждый раз он смел надеяться, что сможет отстоять себя, но появляется Накахара, чтобы одним ублюдским мановением унизить его. И главное, отрицание этих слов останется ложью. Огай охотно вслушивался в препирательства двух исполнителей, чьи личности с видом обращения к Боссу, открыто оскорбляют друг друга.       — Дазай, ты же помнишь миссию в «Аграрных округах» и ее последствия, — Осторожно начал Огай, — Я больше не могу терять на полгода лучшего исполнителя в рядах Мафии. Вы в любом случае отправитесь вместе. Спорить бессмысленно. Можете выступать сегодня вечером и, Дазай, без бунта и кровавых расправ. Не становись зачинщиком. Чуя, — Мори красноречиво оглядел Накахару, но более не сказал, — Надеюсь договорились.       Хромой, Осаму с усилием через двести шестьдесят две ступеньки всползал на верхушку здания. Впервые за полгода он вновь наслаждался причинённой болью — в соме, в костях и кусках кожи, в позвоночнике (в особенности поясница), в душе, которую человек не имеет. Он в излюбленной манере бросил трость где-то на ступенях, почти ползя по ним, подобно змеям извиваясь в болезненных конвульсиях. В больших обилиях кишит стремление отдаться огромным лапам мученических ощущений, лишь бы похоронить в глубинах дарк-воспоминаний все моменты с присутствием Накахары. Чуя. Это имя, столь брезгливо содрогает воздух всем на зло и своим упоминанием приносит непомерное отвращение. Это имя, во благо личному чревоугодию и лучших побуждений к собственной персоне затравит каждую тихоню, дабы запыленное место агитатора в бунтарском сообществе наконец распылилось.       Это имя…       ему даже умственно произносить больно.       На краю крыши вид на невеселый город, с пропитанным запахом тоталитаризма и смиренной печалью под боком в ощущениях. Перепал цветов — желтых, красных, призывно-рекламных или вульгарно-аморальных вывесок в вечерний час казались особенно красивыми с высоты птичьего полета. Со дна города доносилась печальная поступь джазовой музыки — видимо недалеко открыли клуб для облюбленных обществом наркоманов и обдолбанных разумом отбросов. Безликие и безыменные, терявшие остатки дней в пьяном угаре и прикрытой алкоголем печали. Чертами не приметные, тени подтанцовывали у крыльца заведения в пылу полного экстаза и забытия от реального мира, и местный «Гран-Гиньоль» * развлекал их как мог.       Полгода назад, Осаму пьянствовал в приступах одичалой изолированности от общества на излюбленной крыше и с почтенной высоты небоскреба запускал бумажные самолетики. На каждом листе будущего творения он до краев исписал мелким и старательно непонятным подчерком вызывающие фразы в отношение нынешней тоталитарной власти и возможно, немного нытья от себя. Все они улетели в черноту обглоданной Йокогамы и не диво, если каждый был злостно втоптан асфальт или поддавал огня в бочках бродячего контингента, лишь бы отогреться. Конечно, он помнит каждую неровную загогулинку в несколько раз обведенных буквах и словах, и помнит день от а до я, когда исписал пять листов с верху до низу по двум сторонам, вложив всю свою травмированную душу. В разрез страшному образу, который Осаму удалось обустроить вокруг своего лика, многие окрестили его феминным, не только, потому что он курит сигареты элитного «Chapman`а»*. Бледная кожа без соприкосновения с дневным светом лишилась румяного оттенка, но это делало ее более алебастровой и ему нравилось. От природы ли или в следствии болезни, кости возымели ломкость внутренне и внешне — хрупкие запястья, можно с легкостью обдать вокруг большим пальцем и мизинцем, а рост упал со ста семидесяти четырех до ста семидесяти. Помимо этой странности его обвиняли в манерности: то он ногу на ногу закинет, а голову подопрет рукой — негожая для парней поза, то двинется с «грацией», пряча в ленивой изящности болезнь, процветавшую в жилах.       — Я думал, задания подобного рода выполняются исполнителями высшего ранга. Не хочу, конечно, оскорбить, но что ты здесь делаешь? — Чуя почти отмахивается от колкости, заместо этого всматривается в бинтованное лицо напротив. Сначала в кабинете сценка с недо-драматистом распотешила Накахару: Дазай отрастил в характере нотки стервозности. Теперь язвит у края крыши, обдуваемой всеми ветрами, и даже может вывернуться на выебистость в простых вещах, как сигареты.       — Работаю нянькой для одного калеки, очевидно.       Дазай вскинул голову столь резко, словно семь шейных позвонков у него вовсе отсутствовали. Едкая спесь в холодных карих глазах с причинной токсичностью разъедала в суставах и в эпидермисе Чуи непонятное ему чувство. О, да, он знает за что Осаму его ненавидит, по возможности помышляет о его смерти и ведет подкопы по ночам. В миг напряжение в мимике исполнителя испарилось, и он с хитрым прищуром напомнил Накахаре на сколько сейчас у него сучий характер:       — Да-а? А я думал, мой дорогой и прелестный Чу-Чу останется шататься с алкоголиками на улицах дальше, где ему и место, а не пойдет Мафию, чтобы подпортить здесь все своим присутствием.       — Еще раз… — угрожающе начал Накахара.       — Что-что?       Вместо слов, Чуя кинул в его сторону трость. Знание насколько грядущего напарника бесит личностная беспомощность из-за диагностированного недуга развязывает руки над потехами в сторону Осаму.       — Окей. Ладно. Хорошо. До начала миссии еще рано, зачем ты пришел?       — Мори приказал проверить, чтобы ты не сбросился с крыши.       — Теперь следуешь приказам, как собачонка, да?       — Как и ты, Осаму, если хочешь поглумиться надо мной, найти насмешку, которая не относиться к тебе тоже, — Чую заставляли вслушиваться в шепот непосредственно далекого от общественных норм человека, пока на уме масса скрупулёзных вопросов к виду исполнителя: с ног до головы бинтованного и до мозга костей по-детски оскорблённого. Ветер растрепал кучерявые волосы шатена, которые отрасли почти до плеч с их последней переглядки с Дазаем и плавным дуновением раскрыл перевязанную часть лица. Непонятно откуда взявшиеся бинты ужились на лице исполнителя довольно давно, судя по их потрепанности и Чуя задался логичным вопросом: «Меняет ли он их вообще?».       Он отмахнулся от возникшего желания залезть к Осаму под бинты, чтобы разглядеть что с ним не так.       Со дна городской бездны доносились некомпетентные, для приличного общества, выкрики подвыпивших людей. Посчитав пьяных гуляк наиболее достойных внимания, Дазай отвернулся, оскорбившись. Комические куплеты собственного сочинения из казино и питейных заведений никогда не скроют суть города, сколько бы затравленные люди не лелеяли наигранное веселье на своих лицах. Город пытается его убить. Изрезать. Расчленить. Что угодно, чтобы снова стать утопленником в пучине из стыда, позора и унижения. Ведь Чуя вернулся, чтобы убить его. Это ясно, как день, но полное осознание произошло полгода назад, с последней попыткой суицида. Тогда среди помойного мусора, среди ошметков собственной крови и травматических воспоминаний произошел акт свободного выбора. Он впервые задумался, что хочет сам, а не кто-то другой и лежа в захудалом кабинете в полном молчании со вскрытым черепом, ему захотелось жить.       Он сможет выжить.       Он хочет жить.       Чуя ему не помешает. Если посмеет он сам умертвит его своими руками. Удавит под ногами в полном великолепии. Утопчет до смерти, дабы каждая глаза-мозольная рыжая прядь обмокла в городских помоях, а лицо разворотит от нечистот и грязи. Пройдется по нему несколько раз, потешаясь над причиняемыми унижениями, как делал сам Накахара когда-то с ним.       Бог свидетель, он — богохулен.       — Я могу убить тебя прямо здесь и сейчас. — Осаму подбито вздёргивается, словно это не он прошептал эту страшную речь и оборачивается резко обратно на все сто восемьдесят. Чуя смотрит, но в карих глазах ничего прочесть не может, но клянется чем-то вроде чистоплотностью души и отсохшим сердцем, что пустот в глазах напротив бескрайнее марево, — Если мне предоставят выбор, я тебя расчленю.       Чуя только хмыкает.       — Поэтично. Какую часть оставил бы себе?       Размытый силуэт исполнителя обещал затеряться в сумерках. При всей манерности бинтованный сполз к нему поближе в сопровождении раздраженного скрежетания трости, которую Осаму поскупился приподнять, потехи ради волоча за собой.       — Голову. Повесил бы на стену в кабинете или таскал с собой на миссии, для запугивания, — Дазай склоняется по-птичьи на бок и, по-видимому, окончательно сложился в смелости покуражиться над напарником, — Поиграл бы в боулинг. Я осквернил бы твое тело любыми способами. Твой труп разлагался бы у меня на руках.       — Да ты романтик. Правда, слишком много «бы» для действительности, — Чуя пытался уйти в юмор, слепо надеясь миновать дальнейшее конфликтное прение и прежде, чем Осаму смог вставить свое словцо, он прервал поток его экспансивного словоизлияния, — Кажется, стемнело достаточно, чтобы пойти на миссию.       Осенний холод обдул обветренные всеми ветрами губы, которые Дазай поспешил поджать в тонкую линию, видимо упрямясь смириться с представшим пред ним фактом. Он разворотил назревающую дискуссию на своем умелом языке, и потому сникать в примирительном молчании, подобно добровольной капитуляции. Исполнитель вдохнул, загрязненного машинными отходами, воздуха полными легкими, позволив себе отвлечься на отголоски джазовой музыки с улиц. Они обязательно вернуться к этому разговору.       — Я спущусь чуть позже.       Пусть с огромным нежеланием, Накахара подавил в себе хмык. Можно подумать, что королева драмы еще не вымерла в душе Осаму или тот попросту пожадничал наделить напарника своей дражайшей персоной во время сбора, что могло быть вполне в манере исполнителя, но Чуя знал подлинную суть — тот страшился опозориться на лестнице, имея под боком нездоровый недуг. На нижнем этаже его поджидала Теруко. Человек, который выразил прихоть находится в сопротивлении под угрозой собственной жизни, и Чуя дивился такой напористости со стороны удивительной девчушки, которая борется за права одаренных, при этом не имея собственную способность.       — Чуя-Чуя-кун! — Он уважал ее с особым пристрастием, сколько бы не глохли барабанные перепонки от ее восторженного визга. Вместо рукопожатия Теруко прилипчиво повисла на нем, и ее объятья некстати напоминали давящую петлю на шее, — Я вообще-то, все из себя несчастная, ждала тебя целый день! Думала, ты зайдешь.       — Боссу вдруг приспичило объединить меня с одним придурком. Тут без моей вины.       — Придурком? — Она театрально приставила палец к подбородку, намеренно наделав задумчивый вид, потом со всей собирательной невинностью продолжила, — В Мафии дураков достаточно много, кто из?       — Скумбрия.       — Этот?! Но он же… недееспособный, — Потешнее формулировки Чуя не слыхал и мысленно пообещал оклеймить так исполнителя. Ведь перед глазами открылась откровенно упоительная картина: он кличет бинтованного «недееспособным», а Дазай в силу своей беспомощности только щурит взгляд и в мыслях кроет его матом, — На какую миссию пригодиться такой, как он?       — На самую грязную, видимо. Надо освободить наших из вражеского чрева.       — М-м-м… — Ее лицо сложилось в сложном сочетании и прошло пару мгновений, чтобы в итоге она выдала занимательную фразу, — Я пойду с вами.       — Зачем тебе?       — Ну не могу же я остаться в стороне, когда есть возможность раскромсать неприятелей, — Миниатюрный лик Оокуро украшала садистская улыбка.       — Не думаю, что ты можешь без разрешения Босса.       — Ну, Чуечка, ну пожа-а-а-алуйста, — Маниакальная кровожадность в миг снизошла до просящей мимики. Теруко застала Накахару в плен из давящих объятьев, помышляя держат без вызволения, пока не услышит положительный ответ или до голодной смерти в крайнем случае. Он почти согласиться, находясь в поддавках в сторону ее манипуляций, вот только…       — Как мило вы любезничаете, — Должно быть, со стороны Дазая открывалась занимательная картина, раз голос его глумливо раззадорился. В помине растерявши всю веселость, Оокуро парализовано висела на плече исполнителя, яро ощущая кромками эпидермиса, то, что люди излюбленным способом называли «Присутствие самой Бездны». Ни слов, театрально представленных более эмоционально, чем есть, ни пылкого взгляда ревностно обжигающий тушу и душу Теруко, не хватит для убеждения, что пред ней стоит полудохлый человек.       — Вот это скорость. Не думал, что ты так быстро спустишься, — Недобрый взгляд из-под опущенных ресниц и медленно тлеющие угольки терпения в глазах напротив, с раздутой наглостью игнорировались Накахарой, пока он снисходительно приобнял Оокуро, ненамеренно одарив ее своей тактильностью.       — Ты слишком много не думаешь, — Дазай пожимает плечами, — Вообще, здесь есть лифт.       — Долго подслушивал?       — Достаточно. И нет, тебе нельзя с нами. Ты лишняя, — Ситуация развернулась, пожалуй, в шаткую предконфликтную фазу по причинам вредной личности исполнителя и вредность натуры его доказывалась в последующих словах, — Кстати, знать не знал, что у вас роман.       — Дазай.       — А я думал, у дорогого Чуи совсем иные предпочтения.       — Осаму. Заткнулся, — Собственный голос таил осадок животного рычания с каждой более задиристой проделкой исполнителя, и Чуя припомнил забытое рвение к мордобою, выученное при школе в ранние годы уличной жизни. Глумливо-смазливое лицо напротив вскоре растеряет всю насмешливость, заместо нее будут болючие гематомы и ссадины на потертых от побоев скулах.       — Предаешь свои традиции, как я наблюдаю.       Он точно напрашивался.       Теперь без лишних слов и важничанья пальцы в черных перчатках сжимают ворот напыщенного исполнителя, чтобы одним нарочито небрежным толчком вывести в миг рассеянного Дазая из кабинета для свершения акта вразумления с этим неполноценным недоразумением. Без лишних слов его прижали к стенке и бинтованный, лишенный ласки со стороны Накахары апатично сжался в чужих руках, пока его глубокий взгляд из-под опущенных ресниц терроризировал каждый неровный мускул в поисках чужой слабины. Ведь карие глаза Осаму — не виски, прожжённые лучами солнца, а цвет засохшей крови, ведь Дазай не раздутый чванливостью спесивец, а самый извращенный в жестокости мафиози, сейчас припертый к стенке человеком совершенно не его уровня. Смятый ворот в руках рыжего насильника почти рвался от напора и видимо не вдаваясь в откровенно агрессивные намеки бинтованный крутил свою интригу:       — Что? Ты не говорил, что для тебя это деликатная тема.       — Если ты отыгрываешься из-за прошлого, то советую тебе оставить свои потуги, пока не поздно. Что было, то прошло.       — Жаль, так хотелось прошить вереницу розовых треугольников* на твоей одежд… — Мир исказился в красных кругах и головокружительном качании. По праву уязвленной личности, Чуя не сдерживался в силе и с удовольствием разбил паршивцу нос и хотел бы повторить сей трюк еще пару раз, заместо этого он обошелся крепкий хватом на чужом затылке, занимаясь нелегальным припугиванием:       — Осаму, в отличие от тех несведущих, я знаю твой недуг и потому, тебе следует держать свой язык за зубами. Один мой удар — перелом каждой косточки в твоем скелете. Запомни, — Под гнетом деспотичных прикасаний Дазай неспешно выпрямлялся, когда болезненная хватка у корней волос, вконец, ослабла. Взгляд с дикостью сцепился с Чуевским в дуэли с одной горячкой на уме — вернуть утерянную важность, — Лучше тебе сотрудничать со мной. Мне ведь, не за что тебя ненавидеть.       Из-за дефицита освещенности он мог только вообразить душе на сласть обмазанное лицо недруга кровью, сейчас притихшее в темени коридорных стен. Впрочем, Накахара не ханжа, он довольствовался звуком павших сгустков крови на ковер премиум класса и последней светлотой синего часа для разглядки смазанных черт лица напротив. Недолгая словесная дуэль изнурила их обоих, вот только последнее бранное словцо, увы, осталось за ним.       — Да-а? Даже за то, что я единственный в Мафии, помимо Босса знаю о твоей сокрушительной способности и то, что она выворачивает из тебя совершенно агрессивное существо — то бишь твою настоящую суть. И даже то, что эта суть настолько непримирима, что делает из тебя н е ч е л о в е к а и это правда. Все-таки наши встречи — это судьба, — И Дазай, как типичный аморальный тип невиновно ощерился в спину, уже собиравшегося уходить, напарника.       Что ж.       1:1       Чуя одним нелюбезным мановением с маху выбил трость, с которой Осаму существует и, по сути, опирается, без которой тот позорно падает на пол. Без укрытия и всякой эмоциональной воздержанности все существо его ликует, стоит расслышать болезненный стон со стороны и приглушенное мычанье, точно, услада для ушей нежит слух. Сегодня довольно сносный день, Чуя больше не сомневался.       — Увидимся внизу. Если доползешь.       Осаму раздраженно смотрит снизу вверх на удаляющую спину и корчится из-за поломанных костей.       Жизнь, конечно, лучший драматург.