Покалеченные войной

Драко уже давно потерял надежду что-либо сделать с клеткой в гостиной, но останавливаться он не намеревался. В какие-то моменты ему казалось, что если дать себе привыкнуть к присутствию клетки в поместье, то в конце концов можно будет все силы направить на лелеемую цель, ставшую светом в тягучей темноте, — единственная причина продолжать борьбу. Нет. Ему это только казалось. Всякий раз возвращаясь в Мэнор, Драко буквально ощущал, как кожа покрывалась липкой и чёрной смолой. Чёрной, как возможный центр сингулярности, поглощая всё пространство и диктуя свои правила действительности. Виски разрывались от криков Нарциссы Малфой, а склера глаз становилась красной от лопнувших капилляров или может от образов шарахающейся и отстраняющейся Нарциссы и её дрожащих ног и рук. Сегодняшний день не был исключением. Мэнор, бывший когда-то местом для детских и подростковых утех Драко, стал личной тюрьмой, а сам он оказался единственным арестантом этих до стужи одиноких и высоких стен, таящих столько крови, сколько не было на руках у самого Тёмного Лорда. Но это видел лишь Драко, кровь по стенам стекала только в его глазах, это имело значение только для него, его мера, его величина. Его мать. Аппарировав почти в полночь в свою спальню, он бросил окровавленную мантию на изголовье кровати, поверхность которой в миг окрасилась в буро-красный. Малфой устремился к выходу, как делал всякий раз уже на протяжении долгих месяцев, возвращаясь в поместье. Он спустился в гостиную. Наверное, если когда-нибудь ему и удастся убрать клетку из этой комнаты, то это не решит ровным счётом ничего. Чувство скованности его не оставит, воспоминания не улетучатся, а крик в голове не перестанет звенеть. Да он и не хотел избавляться от всего этого, но часть его мечтала о тишине. Мечтать? Он уже давно осознал, что такие вещи не для него. Он знал, что у него есть дело, которое нужно реализовать, и делал всё для этого. Это всё, что осталось у него. Это всё, что он умел теперь. Но всё же был тот мальчик из воспоминаний, мальчик, который сидел на коленях матери и смотрел на ночное небо, усеянное созвездиями. Этот мальчик, если не мечтал, то точно желал убежать далеко-далеко, может в незримое прошлое, может быть обратно на колени к матери, может быть куда-то в более холодное место, чем это. Туда, где не будет ни Мэнора, ни Тома, ни нескончаемых пленных, заданий, криков, крови на руках, в мантии, под ногами, не будет этих иступленных глаз, осознающих свою кончину. Может быть, это место будет в стократ морознее этого, но Драко точно этого чувствовать не будет. Там льдины не будут прокалывать его тело, как здесь. Там тьма не будет окутывать его под не согревающими лучами солнца, как она это делала в этом месте. Этот мальчик где-то глубоко внутри. Но Драко Малфой здесь. Малфой всегда будет здесь, пока не осуществит нацеленное. Он рад чувствовать внутри дыру размером с кратер, этот пробирающий холод и эту тьму. Он этому рад. Добравшись до гостиной, Малфой усталым взглядом окинул помещение. У Драко в раздрае было всё, в особенности то, что у людей называют душой. Не будь клетки, ему бы не стало легче, но Драко об этом не задумывался. Гостиная ничем не отличалась от того, что осталось от него самого. Поверхность пола перестала быть пригодной в первый же день его попыток убрать клетку. Сейчас же она выглядела так, будто по ней раз десять проехал маггловский танк, который Малфой видел на страницах книг о маггловских войнах. Местами обугленные стены напоминали ему его жизнь. Подоконники хранили, кажется, столетнюю грязь и пыль. И, конечно же, клетка. Прекрасно сохранившаяся клетка. Не будь всей остальной гостиной, можно было бы сказать, что клетку установили совсем недавно. Прошло уже порядком пять часов. Ночь была ясной. Поднимающиеся солнечные лучи уже бросали тени на клетку через высокие оконные рамы. Его палочка дала едва заметную трещину в том месте, где он сдавливал её большим пальцем, а лак стерся с деревяшки. Голова шла кругом, силы были на пределе. Пять часов непрерывного применения магии привели к тому, что он перестал ясно мыслить. В голове ходуном ходили идеи и предположения о том, как уничтожить эту клетку, искоренить, убрать к чёртовой матери эту сраную железную конструкцию. Рубашка прилипла к спине, как под дождём, настолько она была мокрой. Левая рука спокойно покоилась у бедра, но не преставала покрываться мелкой дрожью. Вежды ощущались как двухкилограммовые гири. Драко перестал чувствовать пол под ногами, скорее всего, он ничего не чувствовал. Даже привычная усталость, на этот раз физическая, не донимала его, лишь проявлялась во внешних показателях его тела, но с ним не имела никакого отношения. Из шести чувств активным осталось лишь зрение, перед которым плясали прутья клетки, изливаясь во все оттенки красочного мира в зависимости от применяемых Малфоем заклинаний. — Депримо, — произнёс, почти крича, Малфой. Спустя столько разрушающих и взрывающих заклятий, которые Драко применил, уточённые узоры древесинных волокон напольного паркета полностью были уничтожены, представляя из себя месиво из арматуры, песка, каменного строительного материала и безобразных обрубков дерева. От былого дорогого покрытия пола ничего не осталось. Перед глазами вспышками появлялись и исчезали картинки его далёкой жизни, уже никак с ним не связанной. Вся прошлая жизнь этой гостиной простиралась перед глазами. Ему чувствовалось, что это не его воспоминания, что он лишь сторонний наблюдатель. Но всё же он представлял, как бы выглядела гостиная сейчас, при таких обстоятельствах, не будь она пустой. Щепки от паркета были бы на комоде рядом с пресс-папье и канделябром, пыль от песка и частицы бетона были бы перед камином, на камине, а бархатная поверхности софы давно бы стала шершавой, потеряв былую мягкость. Зеркало над комодом превратилось бы в туманную гладь, где образ отражаемых вещей расплывался бы в пыльной дымке. Нет. Всё бы было разрушено: комод, зеркало и все остальные предметы мебели. Зеркало бы разбилось в дребезги от нечаянного попавшего в него заклятия. Камин был бы уничтожен. Ничего бы не осталось целым. Установив клетку, Волдеморт, наверное решил, что будет куда угнетающе для Драко и Нарциссы, если гостиная превратиться в их личную тюрьму, и приказал убрать все эти вещи. Где были сейчас портреты, которые висели здесь? Где были мамины чайные сервизы? Где был тот пуфик из тёмно-зелёного бархата, на котором он сидел в детстве после вечерних трапез семьи? Но он об этом не думал. — Депримо, — повторял заклятие Малфой, идя вдоль окаймленного прутьями квадрату, пока переводил направление палочки от одного прута к соседнему, нацеливая кончик оружия к основанию железок, чередуя Депримо и Дефодио. Прутья клетки уходили вниз в пол, ниже в землю. Казалось, им не было конца. Вросли в Мэнор, стали её неотъемлемой частью. Было такое ощущение будто поместье было построено с этой треклятой клеткой внутри. Завершив расширение углублений в земле вдоль прутьев, Малфой начал бросать Бомбарду Максима на основание каждого прута, чередуя её Сектумсемпрой, рассекая воздух. Клетка задрожала, разнося по всему поместью оглушительный звон металла. Заклинание за заклинанием. Но всё тщетно. Капля пота скользнула по влажному лбу Малфоя, покатившись по всему лицу. Как всегда, сегодня он тоже применял сначала лёгкие заклинания. После перешёл к более значимым и тёмным, но когда и это не помогло, а клетка всё оставалась невредима, он вышел из себя. Драко на мгновение даже забыл, кто он, помня лишь причину нахождения этого куска металла в гостиной. Перед глазами прошли картинками все те мгновения, которые раз за разом сжимали тисками его горло, когда однажды тиски стали настолько сильными, что Драко задохнулся, но почему-то продолжал дышать. Почему-то продолжал находиться там, где никого не осталось. Где никто не ждал, где он ни в ком не нуждался. Экспульсо вырвалось из его палочки с оглушительным рёвом. Свет заклинания был столь ярким и продолжительным, что освятил весь коридор через открытую дверь. Он увидел тень клетки, падающую на остальную часть комнаты. Воспоминания снова нарисовали измученную мать в углу клетки. Такую тихую и истерзанную. Её руки были привязаны чуть выше головы, так что её правая рука закрывала нижнюю часть лица, когда та поднимала голову, чтобы посмотреть на сына и лишь взглядом дать команду или попросить о покорности, чтобы тот выполнял требования Тёмного Лорда. Не для себя она это просила. Конечно же, не для себя. Свет, исходящий от дрожащей палочки, погас, но Малфой продолжал держать руку вытянутой, в боевой позе. Грудная клетка вздымалась и опускалась. Вдруг комната закружилась, клетка стала окутывать его и уменьшаться, прутья давили. Он ухватился за стену, облокотившись плечом. Где ты сейчас, ма? По лицу скатывались тихие слёзы. Малфой рухнул на пол абсолютно обессиленный, всё ещё прижимаясь плечом к стене. Да, он никогда не сможет стереть из памяти то время, на протяжении которого он видел мать в том состоянии, в котором никого никогда не видел и вряд ли мог бы представить. Эти воспоминания будут с ним всегда. Но он хотел хотя бы избавиться от тех вещей материального мира, что безжалостно выворачивали все внутренности каждый раз, когда он на них натыкался. Но чёртовая клетка не подавалась. Она будто вросла в Мэнор, став её частью. Кажется, сам замок говорил, что всё, что произошло здесь с Нарциссой является и останется неотъемлемой частью замка. Не отнять. Не отделить. Пусть. Это мне только на руку. Он попытался встать, но колено скользнуло по тому, что осталось от пола, и он снова рухнул на прежнее место, измазался грязью и звонко расхохотался, опустив голову. Раздался едва заметный Малфою треск. — Хозяин, что с вами? — Топси, увидев его в таком состоянии на полу, засуетилась, стала сжимать и разжимать подол своего одеяния. — Что мне сделать? — Уйди, Топси. — Его голос был безучастным. — Но, Хозяин…как… — Я сказал, оставь меня. — На этот раз ему удалось встать. Топси легким движением руки убрала грязь из волос и с одежды Малфоя, высушив её. Это было единственным, что она могла сейчас сделать для своего Хозяина. Драко даже не заметил этого. Топси не впервые видела его таким, но привыкнуть к этому не могла. Она знала, что лучше оставить его одного, ведь он однажды чуть не покалечил Боббина, швырнув заклинанием стул в её направлении, когда та пыталась уговорить разрешить ей остановить кровь, которая сочилась из его открытого перелома на руке. Топси знала, что его нужно оставить одного, но от этого не становилось легче. Ей было больно всегда видеть его таким разбитым. Она осталась стоять на месте, закрывая маленькими ручками рот, заглушая свои рыдания. Волоча ноги, Малфой побрёл к лестнице. Он даже не попытался применить окклюменцию. Может понимал, что истощен, и магии не хватит, чтобы удержать стены. Или он хотел утонуть в себе. Скатиться с горы прямо в пропасть. Малфой и своего тела не чувствовал, невесомыми движениями он поднимался наверх, направляясь в комнату матери.