Лаванда под подушкой

Несколько часов до Рождества. Улицы Дублина, увешанные гирляндами мерцали. Из пабов доносился смех, звон стаканов и запах еды. Следы детских ангелов остались после игры на снегу. После рабочего дня Хёнджин обычно чувствовал себя выдохшимся. Он ловил себя на том, что слышит голоса, но не различает слов. Слава Иисусу, в университете зимние каникулы, что было и разумно, ведь через несколько часов будет Рождество. А он всё делал одурманивающий кофе, какао и глинтвейн. Смена закончилась. Он снял фартук и повесил его на крючок, и, собираясь уходить, двинулся к выходу. — Постой! — голос начальника остановил его. — Мистер О’Салливан, я вас слушаю. — Ты сможешь выйти на Рождество и Новый год, как в прошлом году? — Нет. В моменте стало противно от всего сразу. Он поправил рукав куртки и тут же отпустил, будто передумал. — Понятно. Парню оставалось лишь промычать в ответ и вылететь из кофейни. Ветер шаловливо крутился вокруг него, из-за чего пришлось спрятать половину лица в пуховике. Осталось только дойти до тёплого гнёздышка на кампусе, отоспаться часов пять, а утром взять сумки и просто свалить в родной Кенмаре в графстве Керри. И некое предчувствие подсказывало Хвану, что любимая бабушка с сестрой уже успели рассказать всем остальным, что через несколько часов их скиталец, наконец-то появится на пороге родного дома. Каждый раз когда он задумывался о семье, о том, как не приезжал к ним, становилось больно. Решиться было тяжело. И даже сейчас, остановившись посреди улицы, Хёнджин сжал кулаки в карманах, ощущая, как совесть терзает. Воспоминания начали появляться, как размытые узоры, отголоски боли. Он замедлил шаг. Голос возник сам. Сначала интонация, потом слова. И всё обрывалась, да звучало от кого-то невероятно важного. Возможно, он помнил, кто это, но всякий раз позволял себе забывать снова и снова, чтобы не ощущать боль вновь. Больше не мог.

***

За день до этого. (Или два дня до Рождества). Хёнджин лежал на кровати, впившись взглядом в потолок. Тело было напряжено, а мысли метались, цепляясь за дурные сценарии. Лишь голос друга постепенно гасил их, оставляя в голове тишину. Итан сам был по себе безмятежным человеком: рыжие волосы, светящиеся как огоньки, немного испачканные в глине руки, на лице поцелуи солнца. Он спокойно сидел за столом и работал с глиной; движения были медленными, почти ритуальными, а неясные звуки под ладонями неизвестно почему, но успокаивали. — Я понимаю, деньги нужны всем. Просто выходить на такую длинную смену в праздники может быть тяжеловато. Семья ведь ждёт тебя, Джинни. — Итан, пожалуйста, не сейчас. — Хорошо-хорошо. — Пробормотал он поспешно. — Я не лезу, правда. Просто переживаю за тебя. Мне кажется, ты можешь устать сильнее, чем думаешь. — Кто знает, вдруг кому-то приспичит кофе в полночь. Только вот, я так устал, что даже думать об этом не хочу. — Ты молодец, что работаешь и сам тянешь учёбу, но думаю если ты отдохнёшь, то это ничего не испортит, а ещё жутко переживаю за твои конспекты, и чтобы они снова не пострадали из-за кофе. — Хёнджин на это сдержанно фыркнул. — Страшно, если я вернусь. Итан поставил кружку на стол. — Ты опять не спал! — Я боюсь туда ехать. — Джинни, мой дорогой друг, если не в этом году, то в следующем. А если не в следующем, то когда-нибудь, пусть даже через сто лет, ты всё равно найдёшь в себе силы прийти и обсудить. — Что делать с деньгами? — Хёнджин вздохнул. — Мне нужно собрать ещё десять тысяч евро, чтобы заплатить за второй семестр. — Разве твои родители не могут тебе помочь? — Итан, эта идея возникла, когда я уже был тут. На минуточку, прошло уже достаточно. Мне трудно представить, как спустя столько времени я прошу их помочь. — Просто вспомни их сообщения. Твои мама и папа, почти умоляли позволить им оплатить твоё обучение. Вы нужны друг другу, правда. — Может, ты прав. Я устал видеть, как все радуются Рождеству, дню Святого Стефана и Новому году, а я за барной стойкой, принимаю поставки сладостей, делаю питьё и убираюсь. Будто всё специально, чтобы я работал и работал… — Джинни, в любом случае, чтобы ты не выбрал — это твой выбор. — Знаешь, если выйду на смену в праздники, то меня точно заберут фейри. Ты ведь это знаешь, да? — Конечно! — с серьёзным видом воскликнул Итан. — Ты что забыл, что я страж волшебства Ирландии? Как ты мог, Хёнджин! Оба одновременно посмотрели друг на друга и разразились смехом. — Ха-ха, всё помню. Спасибо тебе… я подумаю над этим. — Рад, что вызвал у тебя улыбку перед таким важным моментом. Главное, смотри, чтобы не нашёл себе вторую половинку в Кенмаре. — Господи… я поеду к семье! А вот ты у нас всё Рождество просидишь в объятиях Эмми. — Резко вскочив с кровати и замерев посреди комнаты, Хёнджин прижал подушку к груди. — Моя Эмми, — сказал он нарочно глупо. — Фу, Джинни! Ты невыносим. — Итан, смеясь, ткнул его пальцем в лоб, оставив пятно глины. Подушка выскользнула из рук и беззвучно упала на пол. Хван рассмеялся, хотя чувство лёгкого панического хаоса в комнате заставляло морщиться. Пытаясь вытереть лицо, он только сильнее размазывал глину, и эта картина выглядела всё глупее, и глупее. Рыжеволосый ближе подходит к другу, внимательно осматривая своё творение, — М-да, глина, кажется, плохо размешалась.

***

Рождество. Хёнджин стоял на вокзале, немного отстранённый, дожидаясь посадки на поезд. Людей было мало, и это давало ему покой, внушая надежду остаться вне всей посредственности. Телефон завибрировал коротко и настойчиво, будто кто-то хотел вернуть его в реальный мир. На экране высветилось «Орла».   — Алло! Джинни, ты тут?   — Алло?  Он молчал дольше обычного. — Джинни! Ты правда приедешь? — спросила сестра. — Жду не дождусь, когда всё мне расскажешь. — говорит он, чувствуя лёгкую улыбку на губах. — Прости, что мало звонил.  — Ничего, ты был в моих молитвах.   — А ты в моих, Орла.  Небольшое молчание принесло лёгкость. В этой тишине Хёнджин ощутил: их с сестрой ничто не разъединяло, даже расстояние. — Мы ночью были на рождественской мессе! Я пела в хоре. Со мной был один знакомый. Кстати, он со своей бабушкой случайно познакомился и с нашей старушкой после твоего отъезда — удивительно, но до сих пор общаются. Хёнджин невольно улыбается, внутренне недоумевая, как легко этот человек нашёл общий язык с его семьёй. Даже он так не смог. Ведь он не может быть идеальным для них. — М, и как его зовут? — Сынмин! — оживлённо сказала Орла. — Ещё наполовину кореец. «Ну и ну, получается у нас с ним и «клеймо» ещё одинаковое». — Я много рассказывал ему про тебя. И про то, что ты в нашей семье особенный! Хёнджин чуть не выронил телефон после таких слов. — Это в каком смысле? — Да не в этом… — Орла замялась, будто даже не хотела говорить то, что подумал брат. — Просто ты же у нас… заметный. Парень смутился. Как же неловко он сейчас, наверное, выглядел в глазах сестры. Это чувство нелепости подсказало ему, что, возможно, она всё уже давно поняла. Несколько человек не спеша зашли в поезд. Хёнджин, наблюдавший за этим, поспешил попрощаться: — Кхм, ладно, дорогая сестричка, увидимся через пару часов! Нас тут впускают в поезд. — Хорошей дороги! Закинув телефон в карман, он подхватил сумки и направился к входу в вагон. Пройдя вглубь и найдя своё место, заметил, что здесь пахнет выпечкой, будто сами пряничные человечки с глазурью устроились здесь. — Далеко едешь? — раздался голос. Дедушка, сидевший напротив, внимательно изучал его. — В Килларни, — ответил Хёнджин после небольшой паузы. — А оттуда автобусом до Кенмаре. — К своим? — Да. — Значит, всё будет по-домашнему. Поезд тронулся, и разговор сам собой оборвался. За окнами мелькнули пустые равнины, а потом всё поглотила темнота тоннеля. Щёлкнул выключатель, и вагон наполнился приглушённым светом. — В праздники всегда кажется, что дорога короче. Потерпи. Пожилой мужчина наклонился к своим сумкам, высунув из одной клетчатую ткань, в которой были завёрнуты печенья. — Домашние. Сам пёк. — Он протянул их Хёнджину. Парень осторожно принимает подарок, разворачивает ткань и достаёт пряничного человечка. Немного помяв его в руках, он откусывает половину головы. Резкий свет за окном слепит в глаза. Тоннель остался позади. Они подъезжали к первой станции. — Меня зовут Чарльз. — Хёнджин. — его имя для всех звучало чуждо. Многие удивлялись, что он здешний. — Оно странное. — Прекрасное имя. — Родители выбрали его в честь прапрабабушки. Да ещё и фамилию её решили дать. В детстве я мечтал об обычном имени или хотя бы о возможности носить фамилию отца. — Не думаю, что кто-то другой смог носить такое имя лучше, чем ты. У моего брата было голландское имя. Йостом. И что он меньше любил от этого наши горы? Нет. Он был ирландцем до мозга костей, что я иногда сам задумывался: а точно ли я — ирландец? — Вы говорите, как моя бабушка. — Надеюсь, тебя это не напрягает. — Ни в коем случае, мистер Чарльз. Поезд останавливается со скрипучим звуком. Никто не выходит, никто не входит. — Раньше тут всегда было шумно. — Повезло людям, живущим здесь. Спокойно живётся. — Думаешь, хорошо жить одиноким? — Наверное. Или может я ещё не сталкивался с таким. — Ночью мы не спали, а служили Господу, — сказал дедушка, прикрыв глаза. — Поспим. Нам достаточно ехать. Хёнджин полакомился ещё несколькими печеньями и вскоре последовал примеру мужчины. Тихо проговорив молитву, он наблюдал, как ребёнок, за мелькающими огнями, деревьями, домами. Где-то там, сейчас радовались и благодарили за то, что они есть у друг друга. Думая обо всём на свете и пытаясь удержать малую часть спокойствия, что дарил старик напротив. Монотонный звук колёс — укачивал. Сознание начало вырисовывать тени воспоминаний. Событие, что случилось в тот день, когда он сам хотел исчезнуть с земного шара. Ветер разгонял снежинки, воплощая их в слепящую метель. Снег был мокрым, тяжёлым и таял слишком быстро. Погода словно знала настроение отца, попав слишком точно. Хёнджин готов был залезть в горы, несмотря на погоду, что свирепствовала вокруг. Он бы выл на луну, как одинокий волк, не зная где спрятаться от навалившихся проблем. — Ты понимаешь, что это проблема? В кабинете всё стояло по полочкам. Каждая вещь имела своё место, едва кто-то смел сдвинуть хоть что-то — страдать приходилось всей семье. На Хёнджина весь этот порядок всегда давил, поэтому он мало заходил сюда. — Я откуда знаю. Мне казалось это такая же любовь. — Хёнджин, это не любовь. Это просто мерзость! — кулак рухнул на стол. — Такое Писание называет мужеложеством. Ты оскорбил не только себя, но и нашу семью. Да что уж там самого Господа! «Почему?» — он никогда не думал, что предаст Бога. Он никогда не хотел подвести семью, — «Господь, почему же ты выбрал меня для такой любви?» — Я тоже семья! Так почему ты всякий раз говоришь, что я позорище? Почему Орле, Киарану и Оуэну ты даёшь заботу и тепло, а мне нет! Это потому что я выгляжу как чужой? Раздался глухой шлепок, и щёку мгновенно обожгло острым, постыдным теплом. Хёнджин рухнул на пол, сжался, обняв себя за колени, словно так можно было защититься. Не зная, чего боятся больше — отца или гнева Господа. Слёзы, похожие на кристаллы, застыли в глазах. Всё расплылось и потеряло очертание. Не хотелось верить, что это правда. Что отец поднял руку. Иногда казалось: будь он приёмным, наверное, было бы легче. Голова поднялась сама и едва слышно сорвалось с губ: — Не понравилась правда, что твой сын — гей? Лицо врезалось в шкаф. Висок загудел, боль прошлась по телу электрическим разрядом. Подступила тошнота. Хёнджин слушал, как скрипит пол, и настороженно ждал следующего звука. Отец присел на корточки прямо перед ним, — Дрянь. Ты никто. Вали из моего дома. — выплюнув каждое слово, резко встал и с размаху сгрёб вещи со стола на пол. Хёнджина вырвало. Он даже не мог понять — от боли или страха. «Хочу, чтобы меня не было». Идеальный кабинет превратился в мрачный закуток, где вещи, что расставлены всегда по своим местам, теперь являются частью бардака. Отец несколько раз схватил его за волосы и ударил о книжные полки. Книги, которыми мужчина гордился и ценил больше всего. Каждый раз, когда гости приходили домой, им сразу же показывали старинные антикварные книги, за которым семья гналась поколениями. Будто это и есть настоящий трофей. Теперь книги валялись рядом с ним на полу. Давясь слезами и по-детски пытаясь укрыться от монстров, он попытался что-то сказать, но вышел только хрип. Запыхавшийся отец закричал, зовя маму: — Эрин! Забери подонка отсюда. Иначе, я его как собаку выкину. Будет по улице ползти. Он вылетел из кабинета, весь дом дрожал от его шагов. В проёме показалась женская фигура. — Ах, Джинни! — мама подбежала к нему, её нежные пальцы коснулись щеки. — Тебе не стоило… — она запнулась. — Флиртовать с тем парнем. Видишь, к чему это привело? — Я… — Ты не виноват. Я знаю, мой мальчик. Прости. Она поставила его на ноги, приподняв за подмышки. Вдвое слабее. И всё равно понесла своего ребёнка. — Я не спасла, а могла. Сейчас, уже не тронет. Я стою за тебя. В коридоре стояли братья. Киаран торопливо отвёл взгляд. Оуэн с преувеличенным усердием уткнулся в экран телефона. И ни один из них не спросил, почему Хёнджин весь красный, с опухшим лицом, засохшей кровью на виске и испачканный собственной рвотой. И стало понятно: они выбрали тишину. А этот выбор всегда ранит сильнее всех слов. В сопровождении матери он остановился напротив братьев, делая неровный шаг вперёд. Небрежным движением стёр слезу с лица. — Понятно, — сказал Хёнджин. Оба брата переглянулись, и будто сговорившись, отступили назад, не смея поднять взгляд на него. Через какое-то время, ветер за окном начал свистеть.  На удивление, погода резко изменилась — пушистый снег укутал дома, дороги, деревья; под ногами он хрустел, как самое вкусное печенье.  В тот вечер он собрал вещи, разбил копилку и уехал.  — Эй, Хёнджин. Просыпайся. Через пятнадцать минут будем на месте. — послышался сквозь дрём, голос старика. Неожиданно вскочив, парень тяжело задышал.  Посмотрев на испуганное лицо, мужчина поинтересовался:  — Что, кошмар снился?  — Дом.  Дедушка похлопал его по плечу и стал собираться.

***

Перебравшись в автобус, Хёнджин лишь молча разглядывал мужчину. Тот читал книгу, иногда поглядывая скоро ли его остановка. — А вы тоже едете к семье? — Они давно все ждут меня. — Чарльз грустно улыбнулся. — очень давно… и вот теперь пришло время. — Как давно? — Хёнджин всё понял. Старик был один. Точнее остался. — Десять лет. Он не хотел лезть с вопросами, ему было жаль. Тем не менее после слов Чарльза стало грустно. Ему было страшно представить: какого умереть в одиночестве? Потом пришло понимание, что он бы вот так не смог. — И меня Господь скоро заберёт. — Всех нас когда-то. — пробормотал парень. Автобус остановился в небольшом поселении. Рукопожатие затянулось, а водителю пришлось поторопить их. — Хорошего пути, мистер Чарльз. — Прощай, сокровище, — дедушка отпустил его руку и вышел из автобуса. Он шёл медленно, шаг за шагом направляясь к себе. Без Чарльза стало шумно в голове. И беспокойно. Но дальше он должен был справиться сам. «А что я скажу, когда приеду?» — заела мысль. — «Страшно не так, как тому восемнадцатилетнему ребёнку, но и не весело. Неясно, чего ждать». Замёрзшая река блестела тусклым льдом, вдалеке виднелись небольшие холмы, а деревьев не было видно совсем. Зачем взял билеты? Для чего вообще он приехал сюда? С каждым движением Хёнджин ощущал тревогу. Наконец автобус замедлил ход. Вдыхая зимний воздух и направляясь по тропинке к дому, где он ощущал каждую частичку себя. Перед глазами был фасад двухэтажного белого дома, на земле снеговик с кривой морковкой, еловые ветки на двери, а с крыши свисали длинные сосульки. Теперь, стоя здесь, ему не верилось, что это реальность. У двери возникла фигура. — Ты приехал. Хёнджин кивнул. Слова застряли. Он боялся услышать даже шорох, но отец смотрел. Не в лицо, а на его руки. Они дрожали. — Проходи, — выдохнул отец.