Трезвые и хмельные

Вставляя ключ, Михаил ощутил на пальцах лёгкое дуновение холодного воздуха из отверстия замочной скважины. Он остановился, на несколько секунд замер в волнении, и только потом тихо приоткрыл входную дверь. – Жена! Я дома - язвительно прокричал он и бросил сумку с вещами у порога. Затем разулся, хрустнул пальцами и прошёл дальше по коридору в гостиную, сопряжённую с кухней, где за столом, скрестив оголённые ноги, сидела Светлана, покуривая сигарету и сжимая в руках томик какой то старой книги. – Задержался. Говорил к пяти дома будешь - Светлана даже не стала отрывать глаза от книги, а альтовый голос её звучал строго. – А я имею право задерживаться, я вот с товарищем на платформе выпивал. Познакомься, Вениамин Саныч, приятный тип, хоть и пить совершенно не умеет. Веня смиренно стоял перед дверью, немного опасаясь входить в дом Михаила. – Что это ты, Мишенька, людей левых в дом приводишь? Совсем совесть посеял? - саркастически прыснула Светлана, наконец оторвав глаза от книги и посмотрев в глаза мужу. – А это мой дом, вожу кого хочу! Он у нас вообще всю эту неделю поживёт, а то тут у него окромясь меня знакомых нету. – С какого такого перепугу? Ты головой ударился, милой? Я этого человека впервые вижу! – Света, я уже принял решение. – Решение у него. Какого чёрта я обязана с твоим собутыльником неделю под одной крышей жить? А если это маргинал какой? – Потому что я так решил, точка! – Михаил выпалил это столь разъярённым басом, что Веня испугался, – Моё слово в пределах этой квартиры - закон! Вень, заходи, разувайся, путану эту старую не слушай! – Ах путану?! – Светлана аж выпучила глаза от столь гнусного оскорбления, – Вот так отношение у тебя к жене! Без малого 30 лет вместе, а вот так бесцеремонно шлюхою какой то нарекаешь! – А как тебя нарекать то ещё? Всю жизнь мне, скотина, испоганила! Венедиктов опешил от столь пламенного диалога двух супругов, однако всё равно после указания от хозяина дома разулся и прошёл к кухне. Сановитая внешность Светланы сильно бросалась в глаза уставшего после длительной поездки Вени, который явно не ожидал видеть эту женщину столь пожилой дамой. Во время различных бесед с Михаилом, касавшихся личной жизни семейства Рыжовых, его жена представала в голове Венедиктова не слишком молодой, однако и не настолько состарившейся женщиной слегка за сорок, примерно одного возраста с самим Рыжовым. Однако реальность была хлеще любых Вениаминовых фантазий. Светлана была явно пожилым человеком с бледно-рыжими волнистыми волосами до плеч, морщинами, выраженными скулами и явно нездоровой худобой. Расхаживая по дому в длинном чёрном платье с вырезом для ноги, и покуривая сигарету, она представала скорее как собирательный образ богатой пожилой дамы родом из благополучных западных стран, что живёт в огромном особняке с прислугой, которая при любом диалоге выбирает высокомерный тон общения, а также наивно пытается сыскать себе молодого любовника. Под описание её внешнего вида явно не подходило положение простой домохозяйки из глухой советской провинции, разделяющей двухкомнатную квартирку в трёхэтажной хрущёвке с облысевшим мужем-алкоголиком. Пройдя к кухне диалог супругов стал слышаться Вене особенно чётко. – Совсем распоясался ты, скотина. Уж и едва знакомых людей в дом приводишь. Кто вот он? - Светлана указала сигаретой на Вениамина - Я сразу по лицу узнаю, пьянь это натуральный! А может и бомжа какой! – Сколько мне ещё тебе повторять? Я принял решение, и не тебе мне дерзить. – Ах ещё и не мне дерзить? Что ж вы, батенька, осмелели то так? Или это у вас самовыражение такое перед собутыльничком? – Челюсть захлопни свою, дай нам посидеть тут спокойно. Мы с дороги. – Что ж вы там на платформе то не насиделись, бухарики? – А это не твоё собачье дело. Давай сваливай отсюда. – Бог ты мой, простите господин, что позволила место за столом лишнее занять. Может вам ещё винишка с погреба поднести, собутыльничка вашего дорогого угостить? – Ничё не надо. - Михаил уселся за стол, а Светлана, пламенно выдыхая сигаретный дым из лёгких и проговаривая что то про себя ушла в спальню. – Ну, Венька, присаживайся. Ты не обращай внимания, она всегда такая вся из себя деловая ходит, мымра намалёваная! Скандалы учиняет. Чё такого-то что ты недельку-другую у нас в доме побудешь, так ведь? - Рыжов вытянул из лежащей на столе пачки сигаретку и достав из кармана мелкую зажигалку стал смиренно прикуривать. Венедиктов неохотно присел рядом с ним и начал о чём то размышлять. – Мда. Отношения у вас со Светланой конечно пламенные, ничего не скажешь. Не успев как следует осмыслить брошенную на ветер фразу, Вениамин тут же напоролся на вопрос, относительно её положения в семье. Веня, хоть и был человеком, что также вырос в весьма конфликтном семействе, внутренне не мог принять факт того, что Светлана не питала абсолютно никаких симпатий в сторону собственного мужа. И всё же, несмотря на личную неприязнь супругов по отношению друг к другу, до развода их бесконечные скандалы не доводили, что показалось Вениамину весьма странным. В последующие несколько минут Рыжов с Венедиктовым кроме распития алкоголя успели разговориться о жизни в Ленинском. – Знал бы ты, Венька, как живётся тут хреново! Делать здесь нечего, только бухать и разлагаться постепенно. Школу мою и то закроют скоро. - Охмелевший Рыжов говорил каким то причудливым развязным басом. – В той где преподаёте? – Ну конечно, какую ещё? Я чё по твоему иную в виду имею? – Михаил тут же схмурил свои густые брови и рассеженно взглянул на Веню. – Ну что ж вы как голосите то на меня? Я просто спросил – Глупые у тебя вопросы, Веня. Запомни, прежде чем сказать что нибудь, в голове запрос ставь, нормально это будет звучать или нет. А то получается что ты очевидные вопросы мне даёшь. Ладно это ты их мне задашь, я то добрый, к тебе прнтензий не заимею. Но вот если при компании моей так позориться будешь - мигом шутом сделаешься! Они сегодня к вечеру у меня на квартире собираются! Возвращение моё отмечать будем! – С Москвы-то? ‐ Веня уже только договаривая до конца свою фразу понял, что опять необдуманно задал очевидный вопрос. – Ну вот опять! - Михаил резво шлёпнул по столу ладонью, - Ещё раз такую глупость отпустишь - Выгоню! Венедиктов на секунду испугался. – Ладно, не урчи. Шучу я! ‐ Рыжов, с ехидной улыбкой, докурил сигарету и затушил её об стол, - Но при друзьях моих так не поступай, усёк? – Усёк. - машинально проговорил Веня, чувствуя себя до омерзения неловко. – Помоги мне, Венька, стол в гостинную подвинуть, к диванчику. Чтоб сидеть удобно было. - Хрипло буркнул Рыжов, вставая из-за стола, - И стулья пододвинуть надо будет! А то, боюсь, впятером не уместимся тут. Тут то как раз будут трое на диване и двое на стульях. Веня, мысленно стараясь заглядить вину за свои глупые, раздражающие вопросы, без лишних слов поднялся и стал шумно передвигать стол поближе к жёлтому, изрядно расцарапанному дивану. В следующий час к Рыжову стали подтягиваться гости. Первым, в четыре часа дня, зашёл Иннокентий Арсеньевич Шубенков, давний друг Михаила, работавший на стройке то ли бетонщиком, то ли маляром, то ли ещё каким то рабочим. Истинной его профессии не смыслил даже сам Рыжов. – Здравствуй, Кеша! Что такого интересного у нас на Воздвиженке случилося пока меня не было? - Шубенков был соседом Михаила, они проживали на одной Воздвиженской улице. – Да ни черта не было пока. Вот как уехал ты так нихрена интересного не было! Шубенков имел густую растительность на лице. Его седая борода, которая смахивала скорее на бороду крестьянина дореволюционной России, покрывала собой всю нижнюю часть его лица, спускаясь, однако, не сильно ниже уровня подбородка. Росту он был высокого, но не настолько, чтоб биться головой о дверной проём, а носил он в основном изрядно потрёпанные вещи, которые будто были украдены у какого нибудь бездомного. Пройдя в комнату он сразу запреметил Веню. – О, чё это за новенький тут у тебя сидит? Здорово, меня Кешей звать. – Здравствуйте, Вениамин. – При-иятно познакомиться! - Шубенков намеренно растянул слово "приятно", не спуская при этом совершенно искреннюю улыбку с лица. Мгновенно усевшись на один из двух приставленных к столу деревянных стульев, он тут же налил себе рюмку водки и, не закусывая, сразу подлил себе вторую, а за ней и последущие. Вторым, буквально пятью минутами спустя, на квартиру поднялся Асклепий Робертович Багдацян, ещё один сосед Михаила по Воздвиженке. Багдацян, как нетрудно догадаться по фамилии, имел армянские корни, однако ни гладко выбритое и весьма светлое лицо, ни говор при разговоре, ни чисто сибирские манеры не выдавали в нём армянина, скорее напротив, если не слышать его полное имя вполне могло создаться впечатление о его славянской натуре. Асклепий работал ортопедом в местной Ленинской поликлинике, однако за неимением в посёлке достаточного числа специалистов мог время от времени также выполнять услуги хирурга, травмотолога и других лекарских профессий. Повстречав Багдацяна в дверях, Рыжов со свойственной ему весёлостью, по-армянски поприветствовал давнего приятеля. – Барев, Асклепий! – Ну здорово, Мишка! Как съездил? – Нормально. Товарища нового нашёл себе, Венькой звать. Знал бы ты как он рисует! Аж глаз не оторвать! Иди, познакомься. Асклепий и Михаил прошли в гостинную. Багдацян присел за стол, быстро поприветствовал уже изрядно опьяневшего к тому моменту Шубенкова и в десять секунд уложил своё знакомство с Вениамином. Рыжов же с довольною улыбкой прошёл в кухню и то ли от хорошего настроения, то ли предвещая скорые запросы собутыльников крикнул: – Асклепий! Будешь сурч эт кат? – Кого? - Багдацян, хоть и прекрасно знал армянский язык, сделал вид что не понимает вопроса. – Ну, кофе с молоком, ты чего это, я ж по вашему всё выдал! – Ну Миш, я армянский не знаю. Если у меня батюшка армянин это не значит что я его язык унаследовал. – Ну так будешь или нет? – Ну давай. Только горьким делай, молока поменьше лей. После непродолжительного отсутствия, Михаил принёс из кухни горячий кофе в маленькой чашке. – Благодарю - Багдацян аккуратно поднёс чашку ко рту и слегка отхлебнул. Далее Рыжов уселся за стол и начал заводить столь любимые им душевные разговоры, которые велись в кругу стола весь следущий час. Последний третий гость пришёл поздно. Это был худощавого вида гражданин в хотя и не элитном, но весьма строгом и опрятно выглаженном костюме, с большим числом морщин на лице и длинноватыми русыми волосами, зачёсанными назад заколкой. Это был никто иной как Иван Петрович Сушинский, известный в Ленинском по прозвищу тараруй, то есть балабол. Столь обидную кличку получил он оттого, что с присущей ему напыщенностью пытался строить себе образ непоследнего человека в общественной жизни, что на деле никак не вязалось с реальным положением его дел. Свой род он якобы вёл от Льва Толстого и Михаила Сперанского одновременно, сказывал всем знакомым небылицы про то, что не то в Москве, не то в Ленинграде он считался "Большой Шишкой" и даже был заместителем у кого то из министерства культуры. Кроме того, Сушинский старался в речи использовать архаизмы, по большей части дореволюционные дворянские термины (от этого его и прозвали именно тараруем, оттого что так несколькими столетиями ранее в Русском Царстве звали всякого рода пустомелей), а также всегда ходил в чистом и выглаженном костюме, даже по улицам родного посёлка. Если самому Ивану Петровичу это казалось признаком статусности и галлантности, то простым жителям Ленинского это казалось лишь нарочитым пижонством и по сей причине, поводом для шуток, а-ля "поглядите, какой франт среди коровников шагает!". Сушинский всех в Ленинском либо откровенно раздражал, либо смешил, и только Михаила он считал единственным более-менее близким товарищем, ибо тот приглашал его к себе на званные вечера довольно часто, однако не с целью какой либо дружеской беседы, а просто, чтоб было над кем поглумиться, ибо когда этот гражданин пьянеет, его выходки становятся поводом для едкого смеха у всех присутствующих рядом. – Здравствуйте, Ваня! - Сушинский в тот вечер стал единственным гостем, кого Михаил побрезговал по-дружески обнять. Даже больше, педантичному визитёру он даже не протянул руку. – Для кого Ваня, а для кого Иван Петрович! - с презрением проговорил Сушинский, смахивая прядь волос с лица. – Ты давай не выкобенивайся. Вина с собой захватил? – Конечно, лучшее взял, Бургундское - на самом деле Иван Петрович взял простое дешёвое вино за рубль тридцать семь, по крепости будто бы не уступавшее водке, однако ввиду красивого оформления бутылки его вполне можно было принять за образец дорогих Бургундских вин. Сушинский прошёл в гостинную, где в ожидании скорого распития томились Венедиктов, Багдацян и Шубенков. – А это что за кантонист к нам пристроился? - злорадно плеснул Сушинский, указывая на Веню своим указательным пальцем, объятым блестящим перстнем. – Это Веня Венедиктов, славный парень, познокомься. – Bonjour, Вениамин. - Сушинский холодно протянул Вене свою руку. – Здравствуйте. - Венедиктов неохотно протянул тому руку в ответ. – Меня зовут Иван Петрович Сушинский, я кандидат философских наук, а также писатель-романист. Вы меня можете знать по "Коменданту", авось сами и прочли уже. – Извините, я мало читаю, не слыхал о вас даже. Лицо Сушинского резко нахмурилось так, будто он собирался прямо в тот же миг плюнуть Вениамину в его физиономию. – Как это так, не читаете? Ну хоть название "Комендант" слыхали? Тираж десять тысяч экземпляров! – Да не беспокойся Веня! - внезапно перебил Шубенков, - мы тоже никогда про его муру не слыхали! – Да уж, нашёлся писатель, тоже мне Толстой! - улыбнулся подошедший к столу Рыжов. Шубенков тут же залился едким, но абсолютно искренним смехом. – Да знаете что? Я вообще-то как раз веду свой род от графа Толстого, он, не будет лишним сказать, дядя моей бабки по материнской линии! – Слыхали уж. - перебил Шубенков, - Садись давай и не ёрничай, Толстой бляха. Сушинский поджал губы и нервно моргнул, после чего вытащил из большой плечевой сумки открытую и более чем наполовину пустую бутылку. – Что ж ты отпитую достаёшь? - возмутился Шубенков, склонившись в кресле перед Иваном Петровичем. – У меня ещё одна есть, полная. - оправдался Сушинский. – Давай её и доставай! – Ага. Сам ведь понимаешь, сквозь полную бутылку мир выглядит лучше, чем сквозь пустую, верно, Аська! - прибавил Рыжов, толкая Багдацяна в бок локтём и ехидно улыбаясь В ответ Сушинский молча достал полную бутылку и улыбнувшись одной стороной лица внёс её на стол. – Другое дело, Ванька! - Шубенков потёр руки и незамедлительно открыл ёмкость блаженного напитка, после чего трясущимися руками влил его в свою рюмку. Сушинский уже не обратил внимание на неподобающее к нему обращение и молча присел на диван к Рыжову. Он, будто чувствуя некое подобие стыда от начавшихся насмешек в его адрес опустил взгляд и сложил руки на коленях. – Вань, чего голову повесил? Хлебни! - Рыжов поднёс чистую рюмку к его лицу. – Uno momento - Сушинский достал из сумки бокал и стал нарочито долго вливать в него вино. – Эстет хренов! - едко прыснул Шубенков, - Рюмки на кой тут стоят? – Пить вино из рюмки – всё равно что борщ из лаптей хлебать. – Ну, вам видней конечно, аристократ вы наш. – А чем же не аристократ? – Ой, хватит ёрничать, замонал, - Шубенков влил в себя ещё одну стопку вина. Сидевшие за другим краем стола Багдацян и Венедиктов внимательно наблюдали за развернувшимся диалогом Иннокентия с Иваном Петровичем. – И часто это у них? - шёпотом спросил Вениамин, подвинувшись ближе к Асклепию Робертовичу. – Что? – Ну, разборки такие? – Всегда как Сушинский приходит, - Багдацян одним движением руки достал сигарету и закурил, - когда его нет Шубенков обычно истории травит про то как он во флоте служил. – А Миша его часто зовёт? – Кого? Его или Сушинского? – Сушинского. – Ну, знаешь, когда совсем уж обсуждать нечего тогда и зовёт. Поприкалываться. Либо когда винца вкусного хочется. Этот пень готов все свои деньги на вино слить, чтоб только мы его к себе пустили! - Багдацян иронически ухмыльнулся, - Друзей то нету у него! Веня хотел задать ещё один вопрос, но только он собрался раскрыть рот, как диалог был прерван хозяином квартиры, учуявшим запах сигаретного дыма. – Эй, Асклепий! Ты охренел совсем? Курить хочешь так на балкон дуй, мне потом тут запах твой табачный не нужен. – Ой, извини Миш. Тут Кеша с Иваном Петровичем так разговорились интересно! Я аж закурил непроизвольно. – Непроизвольно у себя в палате курить будешь. Давай, на свежий воздух иди! Багдацян, не потушив сигарету проследовал на балкон. Веня бессознательно пошёл за ним. Балкон квартиры Рыжовых был весьма просторный, хотя и был забит всякой всячиной вроде клетчатых сумок с соленьями, автомобильных деталей и старого заржавевшего велосипеда. – Расскажи мне о себе хоть, Веня, – Начал Асклепий, поднося сигарету к губам, – Я ж вообще ничего о тебе не знаю. – Ну а что мне про себя говорить? – Веня на секунду замялся, как происходит это почти с каждым в присутствии малознакомых лиц, – Из Москвы я, живу на Тверской, картины писать люблю. – Так, а заметки из жизни какие нибудь есть? Историй то не расскажешь своих? – Не знаю. Историй много конечно, но прямо интересных наверное не вспомню. – Вот же вы, столичные, даже историй никаких у вас не наберётся. То ли дело у нас, сибиряков. – Асклепий протяжно затянул дым в лёгкие, – что ни день, то приключение! – Ну тогда вы расскажите, может опыт какой подчерпну. – Да какой там опыт. Один вывод из наших баек всегда - бухать меньше, так и тот не соблюдаем! Опять как случай подворачивается за здравие хряпаем! Как бы за упокой скоро хряпать не пришлось. – Асклепий обтёр кончик дотлевшей до фильтра сигареты о рукав своего свитера и выбросил бычок в окно, – Хочешь кстати секрет открою, откуда придёт хана советской власти? – Багдацян опёрся рукой на подоконник и стал пристально глядеть на Веню своим соколиным взором, - Да от водки она придёт! Уже днём с огнём не сыщешь пролетария который после работы не ужирался бы в усмерть. Вот помяни моё слово, настанет момент когда все в хлам сопьются, все, понимаешь? И работяга заводской, и генерал, и министр, все! Кроме, разве что парочки женщин и детей, но этого для построения коммунизма явно недостаточно. И тогда остановится вся эта канитель, заводы встанут, все флажки красные выцветут, а на нас новое монгольское иго придёт, только уже не с востока, а напротив, с запада, и рулить им будет товарищ Киссинджер. Знаю что ты сейчас скажешь, мол Киссинджер уже лет 10 как не при делах. А я отвечу нет! Он серый кардинал, понимаешь? Из тени работает чтоб союз развалить! Да и поделом ему! Союзу в смысле! Веня задумался – Не согласен я с вами. – вымолвил он после паузы. – Чего ты там не согласен? Я эту мысль у Довлатова видел! Глыба! Как в воду всегда глядит! Не то что эти Ерофеевы и Сокольные! – Да плевать кто написал, Довлатов или ещё какой писака. Один хрен ничего не будет такого. Вот проведёт Горбачёв кампанию свою антиалкогольную, введёт как обещал сухой закон, и весь процент пьющих вниз покатится. – Да кто этот твой Горбачёв? Выскочка! Русский человек с князя Владимира ещё выпивал, вспомни, испытание вер, он почему от ислама отказался? А потому что не пьют мусульмане, Аллах не велит, о как! А уж как советы власть захватили, так чем ещё стало время коротать? Какие рвзвлечения у нас в союзе остались кроме пьянства? Никаких! Вот поэтому ничего у Горбачёва твоего не выйдет, исхитрятся люди наши, а если захотят, то и из сока берёзового самогон забабахают! Веня интеллегентно промолчал. Багдацян же, посчитав диалог полноправно завершённым собственной победой, вышел с балкона. Веня продолжал стоять перед распахнутым окном. Его взору упал типичный Ленинский пейзаж: три панельки, в сочетании с домом Рыжова образовывавшие единую архитектурную композицию в форме квадрата, старая деревяная детская площадка, покосившаяся и уже который год пригодная под демонтаж, а также одинокая дряхлая берёза, ветви которой широко расходились в стороны и покачивались на ветру. Не смотря на то что на дворе был только конец лета, листья на ней уже были изрядно пожелтевшие, некоторые гнилого чёрного цвета, характерного скорее для поздней осени. Да и сама она была явно не молодой. Веня прожолжал вглядываться в неё минуты три, сам непонимая, отчего она его так завлекает. – На бис, Кеш, выпей ещё водки! – говорил в то же время на кухне Рыжов. – Не хочу! Обпился! – Ну давай! Счастливей же будешь, а то чего как гриб чёрствый тут сидишь! – Жаль конечно, что счастье нам может подарить лишь литр водки – перебил вдруг вернувшийся с балкона Багдацян. – Брось, не только водки литр. Литр хорошего коньяка счастья подарит не меньше! – рассмеялся Рыжов. – Да я вот думаю, а какие радости нам жизнь наша даёт? Только в спиртном знать и топим скуку. Думаю, это есть прямое следствие социализма. – Аська, ты давай ерунды не говори. Не люблю когда зубы заговаривают – резвым тоном огрызнулся Шубенков. – Вот-вот. Ты давай это, в философию не уходи, а то тут вон, один уже сидит Сократ, штаны свои графские просиживает – улыбающийся Рыжов головой указал на сидевшего рядом Сушинского. – Хватит! - Сушинский треснул по столу ладонью - Хватит надо мной издеваться! – Ой ой ой, какие мы ранимые - рассмеялся Шубенков – Я не потерплю такого отношения к себе! - от резких криков у Сушинского стали отлетать слюни изо рта. – Так выходи отсюда, больно ты кому сдался - заулыбался Багдацян - Верно, Миш? – Всё верно, Аська! – Ну и пойду! - огрызнулся Иван Петрович, - только алкоголь свой я также с собой забираю! – Ты башкой тяпнулся чтоль, гнида! - вскочил Шубенков поглядывая то на Сушинского то на хозяина квартиры, - улепётывай отсюда, но добро то оставь! - Багдацян и Рыжов в ответ в унисон засмеялись – Да как вы смеете? Это добро, как вы изволили выразиться, на собственные мои средства куплено! И грех вам, подонкам, даже прикасаться к нему! – Слышь ты, Петушинский, сюда смотри - Шубенков схватил наполовину полную бутыль коньяка Сушинского и стремительно поднеся её к собственным губам начал залпом выпивать содержимое – Пей до дна! - начал подбадривать Багдацян – Кеш, ещё вливай! - закричал Рыжов. Спустя полминуты коньяк был выпит Шубенковым до последней капли. – Видал? *ик* Петушня! - Шубенков рассмеялся Сушинский не ответил. Полными отчаяния глазами он смотрел на Шубенкова и сжимал пальцы в кулак. Наконец, дав трём товарищам хорошенько просмеяться, он схватил пустую бутыль коньяка и в исступлении ударил ей Шубенкова по голове. Слабо, конечно, на сильный удар ему не хватило бы смелости. — Ты, мразь, как смеешь тут руки распускать! – разъярённо крикнул Шубенков, растирая место удара ладонью — Совсем страх потерял! Давайте парни, окружаем его и в три кулака прямо тут наказываем! - потирая руки произнёс улыбавшийся Рыжов. В следущие секунды Багдацян, вскочив со стула, вылил свой изрядно охладевший сурч эт кат Сушинскому в лицо и ударил его в солнечное сплетение, отчего тот взвыл как дворовая собака. Подхвативший иннициативу Шубенков начал по-детски кидаться на Ивана Петровича с кулаками, совершенно не держа удар ввиду опьянения, однако его резкие движения изрядно помотали нервы Ленинскому интеллегенту. Он повалился на пол, из глаз его побежали слёзы, а лицо оказалось скрыто под задранными к голове локтями. Однако это подобие самообороны ему мало помогало, ибо Багдацян и Шубенков продолжали избиение, будто желая погрузить бедного Ивана Петровича в кому. Наконец к батальной процессии присоединился и сам хозяин квартиры. Рыжов пнул беззащитного Сушинского по рёбрам, отчего тот издал противный писклявый вопль. В довершение Михаил схватил наполовину полную рюмку водки и, размахнувшись, разбил её о лицо Ивана Петровича. Хорошенько избив Ленинского интеллегента, квартирная ОПГ выбросила его за дверь. Он продолжал выкрикивать им вслед что то про вызов милиции, про мужское достоинство и, почему то, про тварей дрожащих, но ничего членораздельного в его непродолжительной терраде никто разобрать не мог, ибо она мешалась с частыми похлюпываниями и плаксивым набиранием воздуха в лёгкие. Наконец, хорошенько накопив слюну во рту, Сушинский плюнул на дверь квартиры Рыжовых и удалился восвояси. Собутыльники спокойно продолжили своё собрание. Усевшись на уже пригретые до того места, они по очереди стали наливать себе водки и с криками "За победу!" осушать её до последних капель. Победа над Сушинским действительно развеселила троицу, они уже чувствовали себя гораздо раскрепощённее, в следствие чего заменили сократовские размышления на неприличные анекдоты. Веня всё ещё стоял на балконе. Меланхолично вглядываясь в Ленинские пейзажи он ощущал лишь острую тоску по дому. Здесь, в этом богом забытом пгт лучше надолго не задерживаться. Завтра же он пойдёт к железнодорожным путям, сядет в первый попавшийся поезд, на сохранённые в кошельке деньги расплатится с проводником, доедет до родной Москвы и более не будет вспоминать ни об этом явно неблагополучном семействе Рыжовых, ни о странных друзьях его главы. К чёрту их всех. Все они какие то отталкивающие, противные бухарики. Разрешив для себя сей вопрос, он, всё ещё ощущая сильнейший дискомфорт от самого факта пребывания на землях этого провинциального мордора, вернулся на кухню. Смок сигаретного дыма стоял по всей квартире густым, липким туманом, в котором плавали обрывки громкого смеха и давно заезженных анекдотов. Пустая бутылка водки на столе, как павший солдат, лежала на боку, а рядом стоял строй из рюмок, наполненных ядрёной смесью водки и дешёвого вина. Шубенков после хладнокровной расправы над Ленинским маэстро, откинулся на спинку стула, чувствуя, как приятная тяжесть в конечностях постепенно сменяется тягостной, навязчивой волной тошноты. По лицу его было отчётливо заметно его ужасное состояние, однако-ж оба из собранных в ту минуту за столом собутыльников привыкли, что Кешка всегда пьёт много, с каждой рюмкой как то изменяясь в лице, оттого, видимо, и не замечали в нём никаких перемен. Ещё минутами ранее Шубенков смеялся громче всех, резвее всех прогонял Сушинского, но теперь он столь изрядно охмелел, что посторонние звуки стали доноситься до его барабанных перепонок словно сквозь толстый слой ваты. Яркий свет от люстры, до того приятно дополнявший беседу, теперь резал ему глаза. Он попытался сфокусировать взгляд на обоях с абстрактным узором, но они поплыли, закрутились в медленном, тошнотворном вихре. – Ребяты, - завыл он полным изнеможения голосом, - Мне хреново! Остановиться надо! Но было уже поздно. Тёплая волна в желудке внезапно сжалась в холодный, твердый ком. Горьковатая слюна резко наполнила рот. Он сглотнул, пытаясь подавить спазм, но стало только хуже. Шубенков попытался встать, чтобы пройти в санузел, но ноги стали ватными и не слушались. Рука сама потянулась за рюмкой – древний инстинкт, что жидкость поможет. Но от одного глотка стало так плохо, что он едва не срыгнул тут же. Самое патовое – ни Рыжов, ни Багдацян, казалось, не замечали его, лишь вернувшийся с балкона Венедиктов, не успев ещё присесть к Мише и Асклепию на диван, заметил, как плохо стало Иннокентию. – Ребят! – его голос, хриплый и слабый, едва пробился сквозь губы. – Эй, ребят! – Кеша, что с вами? ‐ спросил, наконец, Веня, передумывая садиться на диван и подскочив поскорей к Шубенкову. – Плохо мне, - выдавил тот, сжимая виски пальцами, будто пытаясь удержать мир от расползания. - Херово очень. Меня вывернет сейчас к ебёной матери! В комнате наступила неловкая для Вени тишина, прерываемая только его тяжелым дыханием и залихватским смехом Рыжова и Багдацяна, которые что-то весело обсуждали по ту сторону стола. – Давайте в санузел, помогу! – Нет! - Шубенков качнул головой, и это было ужасной ошибкой. Комната в глазах его завертелась с новой силой. - Нет, не в санузел этот чёртов... Домой! Мне домой надо! Туда меня гони! Наконец, Рыжов опустил взгляд на Шубенкова. – Экая ты пьянь! - саркастически прыснул Михаил. ‐ Ты только не блюй тут мне! Иначе хлеще петуха этого интеллегентского изобью! – Вы бы хоть подняться помогли! - выдавил Шубенков, держась одной рукою за грудь, другой за край стола. – Всё, вон убирайся! Нахер отсюда иди, пока тебя, паскуду, не вырвало! - Михаил звучал особенно жёстко и хмуро. – Встать помоги! - проскулил Иннокентий. – Чё я то? Вон, тебя Венька щас вытащит. Иди Веня, до дома эту сволочь проводи с глаз моих долой, только смотри чтоб он в коридоре мне не проблевался, там Светка только уборку недавно кончила! - Рыжов, сразу как завершил фразу, продолжил лихо смеяться с Багдацяном на какие-то свои темы. Его усмешливое "На чём мы там остановились?", сказанное со внезапно выросшей на лице сверкающей улыбкой, вызвало какое то гнусное отторжение у Вени. Шубенков посмотрел на обитателей противоположной стороны стола, что как барские особы расселись на диване, мутными, полными страдания глазами. В этом взгляде была уже не бравада и веселье, а детская, беспомощная мольба. – До дома-то метров пятьсот, молю, дотащи! Просто... под руки бери и тащи. Очень прошу. Я не хочу тут... при тебе. – пробурчал про себя охмелевший Иннокентий. В его фразе была такая искренняя, жалкая мольба о сохранении последних крупиц достоинства, что Веня даже не повёл глазом. – Дорогу то подскажете? – Так ясен пень! - На лице Шубенкова на долю секунды блестнула хилая улыбка, быстро сменившаяся, однако, сильным выражением боли. Венедиктов тут же поднял Шубенкова. Он был тяжелым, обвисшим грузом, от которого за километр несло перегаром вперемешку с потом. Вениамин взял Иннокентия под мышки, его ноги почти не двигались, лишь волочились по полу. Нескольких минут Вене хватило привыкнуть к тяжести груза и всё же дотащить Шубенкова до входной двери квартиры Рыжовых. Так они и вышли в подъезд – дуэт, слившийся в одну шатающуюся тень. – Сколько на белом свете живу, а никогда так не напивался! - в хмельном отчаянии кричал в подъезде Иннокентий Арсеньевич, - Тебе говорю, братец ты мой, не пей! Жизнь свою не губи молодую! Венедиктов молчал. Ему было по-человечески жаль своего экс-собутыльника, к нему, в отличие от двух оставшихся на квартире лиц, он испытывал хоть какие то крупицы эмпатии. Веничка наш вёл Шубенкова по Ленинским улицам при свете единственного на всю округу фонаря, отдававшего каким-то охрово-жёлтым оттенком. Пару раз Кешу чуть не вырвало, но, во славу собственной стойкости, держался он доблестно на протяжении всего своего маршрута. – Квартира у меня на первом этаже, вон, второй подъезд, - он вскинул подрагивающую руку вперёд, пытаясь прицелиться указательным пальцем по подъездной двери. – Я вам в карман не полезу, ключи то достать сможете? – Не нужны они! – У вас открыто? – Ну а на кой дверь закрывать, когда дома никого? - пробурчал Шубенков, резко поднимая голос, - Вот придут в гости знакомые, увидят что меня дома нет, так и свалят сами! Это уж если ты дома засиживаешься закрываться надо, чтоб покой не потревожили! Визитёры хреновы! – То-то я думаю, у вас в карманах не звенит ничего. Венедиктов донёс хмельного товарища своего через подъезд до входной двери в его квартиру. – Дальше я сам! - Шубенков вырвался из рук Вени, но тут же от головокружения попятился назад. – Нет, дайте я вас до кровати провожу. Так Веня и вошёл в Иннокентиевы хоромы, и как художник со стажем, сразу приметил главные черты убранства: серые стены с пятнами, видимо от пролитого алкоголя, и старый бурчащий холодильник, заржавелый и пожелтевший от времени. Более никаких отличительных черт в Шубенковской прихожей не было. Зато в единственной комнате, окромя маленькой скрипучей кровати, был книжный шкаф, доверху набитый томами классической литературы. – Вы это всё читали? - спросил Веня, доводя Иннокентия до постели. – Читал! Это мы с женой библиотеку нашу собирали! - бросив свой ответ, он рухнул на кровать и тут же изрыгнул пару комков рвоты, в которые бессознательно свалился лицом. Далее он что-то буркнул себе под нос и зажмурил глаза, стараясь поскорее заснуть. Веня, проигнорировав увиденное, поспешил удалиться. Обратный путь у него занял около пяти минут. На улице к поздней ночи изрядно похолодало. К моменту его возвращения, Багдацян и Рыжов уже осушили оставшуюся водку и вели дружескую беседу без ежеминутных рюмок. – О, Венька вернулся! - вскричал Рыжов, хлопая в ладоши, - Стой там, Аська всё равно уходить надумал, дверь за ним закроешь! - Он нехотя встал со стула, хрустнул пальцами и устало потянклся. Затем они с Асклепием снова стали что-то обсуждать, по видимому, проекты злоключений на ближайшие семь дней, однако, к радости Вени, перекинулись они лишь парой фраз, не заставив гостя подолгу их дожидаться. Обговорив планы будущей недели, Багдацян попросил стакан воды и трясущейся от хмеля походкой прошёл в прихожую. Там он оделся и, дружески обнявшись с Рыжовым и уважительно пожав руку Венедиктову, ушёл. В общей сложности торжественное заседание собутыльников продолжалось до четырёх часов утра. Информация - это констатация распада человеческих связей.