Портрет

Рабочий стол завален карандашами, листами бумаги, кисточками и красками. Третий час ночи, голова гудит, глаза слезятся. Завтра надо сдать этот проект во что бы то ни стало. Проект арены на несуществующей планете. Мне, и нескольким моим друзьям очень повезло – нас, студентов-выпускников академии искусств, взяли в команду художников для работы над фантастическим фильмом. Лично я вообще не понимала, насколько это значимый проект, первые три части фильма благополучно прошли мимо меня. Задачи стояли грандиозные – часть из нас работала над костюмами, часть - над внешним обликом героев. Мне досталась, с первого взгляда, не особо интересная задача - работа над пейзажами и сооружениями. Мы были в шоке, когда поняли объём работ. По нашим эскизам трудилась целая армия мастеров компьютерной графики, и пейзажи обретали реальность. Это было истинное волшебство, все старались, не покладая рук, без перерывов на сон и обед. Тут царила атмосфера истинного творчества, которую немного омрачала необходимость предъявлять свою работу на согласование с Демиургом. Седой, полноватый мужчина, с аккуратно подстриженной бородой, наводил священный ужас на подчинённых. Он был предельно строг, вникал в малейшие детали, делал такие замечания, которые мы, поначалу, считали просто придирками. А потом, поварившись в этом магическом котле, мы поняли: он просто очень точно представляет себе, чего хочет. Он видит это у себя в голове, и искренне радуется, когда наше видение совпадает с его фантазиями. Работа кипела, арена приобретала реальные очертания. По замыслу, это было место казни, или гладиаторских боёв. На арене стояли столбы, к которым приковывали пленников. Помню, что у нас разгорелся спор, привязывать или приковывать? Веревка более подходит для примитивной цивилизации, живущей на Джеонозисе. Ребята показали, как выглядят его обитатели – двуногая прямоходящая саранча с жабьей мордой. У кого-то слишком буйная фантазия! Но Демиург распорядился рисовать цепь – у неё была своя роль в этой сцене. Предварительные работы окончены, изрисованы тонны бумаги, обработаны гигабайты информации… Мы, художники, не принимали непосредственного участия в монтаже, но нам приходилось корректировать работу по ходу процесса. Арена включала в себя множество мелких деталей, текстуру, надо было смотреть на неё издали, чтобы видеть общую картину. Именно тогда я открыла для себя это место - маленькую площадку высоко под потолком нашего огромного ангара. Она находилась меж двух металлических опор, увешанных тросами и кабелями; по сути это был небольшой мостик. Поместиться там мог только один человек, что меня вполне устраивало. Оттуда была видна, как на ладони, вся съёмочная площадка, остальные мои коллеги, оказывается, боялись высоты, я пользовалась этой привилегией не только, чтобы видеть работу монтажников, но и для личных целей, когда просто хотелось побыть в одиночестве. На площадке стали появляться люди. В спортивных костюмах, с длинными палками в руках. Они дрались между собой, фехтуя этими палками. Некоторые поединки повторялись по многу раз, мы с любопытством наблюдали неведомую нам доселе сторону кинотворчества. Среди этих спортивных и крепких ребят выделялся один парень. Он был выше и тоньше остальных, в движениях его сквозило какое-то изящество, за которое поневоле цеплялся мой художественный взгляд. Он буквально танцевал со своим игрушечным мечом, пытаясь придать ему странные звуки боя. Глядя на него, казалось, что все вокруг работают, а он – просто и естественно движется, именно так, как ему удобно и абсолютно комфортно. Это тоже сильно отличало его от остальных воинов, и заставляло им любоваться. Одет он был всегда в кучу одежды – футболка, рубашка, худи - всё сразу. Но присущая ему стройность, если не сказать, худоба, всё равно просматривалась сквозь эту многослойность. Лицо его было не разглядеть, постоянно спрятано под козырьком бейсболки. Иногда, правда, мелькал шаловливый, высунутый от усердия язык. Я старалась не отвлекаться от работы, но чем дальше, тем больше моё внимание привлекал этот молодой боец. Что-то в нём было такое, неуловимо-притягательное, заставлявшее смотреть только на него одного. Наша работа подходила к концу. Демиург был доволен результатами, на площадке начинались настоящие съёмки. Однажды я ахнула – актёры впервые вышли в костюмах, и среди них был тот самый высокий парень! Так он актёр! Он оказался очень молод, очень! Мой ровесник, наверное. На нем была тёмная одежда, отдалённо напоминавшая одеяния самураев, высокие кожаные сапоги, широкий пояс. Идеальная причёска, и смешная тонкая косичка за ухом. А лицо!.. Я просто задохнулась, боже, я никогда не видела такого красивого лица, ни в жизни, ни в кино, ни на картинах! Оно было, нет не красивым, оно было прекрасным! Неидеально-асимметричным, но восхитительным. Высокий лоб, густые брови, ясные серые глаза в обрамлении длинных трогательных ресниц. Губы, немного детские, контрастирующие со жгучим взглядом, прямой, изящный нос. «Надо же, как повезло парню с внешностью!» - подумала я, и собралась уже было вернуться к своим обязанностям, но мне захотелось рассматривать его снова и снова. Это было похоже на чувство, которое испытываешь, стоя в музее перед шедевром. Он притягивает, невозможно отвести взгляд, или отвернуться. Смотришь на него с расширенными зрачками, и не дышишь. Даже моргать не хочется. Хочется отметить, запечатлеть в памяти каждую черточку, каждую мельчайшую деталь. Этого парня будто ваял гениальный скульптор, так он хорош! А стоило ему улыбнуться в ответ на чью-то шутку, и я физически ощутила, как моё сердце ухнуло куда-то в пропасть… В тот день я вернулась домой, оглушённая. Мысли путались, сон не шёл, несмотря на усталость. Мне ничего не хотелось, только видеть его, любоваться им, его улыбкой. Он был для меня каким-то высшим, неземным существом, недосягаемым и прекрасным. Наутро наваждение немного притупилось, проклюнулись здравые мысли. В таком состоянии работать невозможно, результаты такой работы никого не обрадуют. Надо освободить голову для чего-то, кроме этого совершенства, нахально занявшего в ней всё свободное место. Надо найти выход этой лавине. И я нашла. Стала его рисовать. Урывками, между работой. В обеденный перерыв вместо обеда, по ночам вместо сна. Папка моя распухла от листов, листиков, листочков, обрывков бумаги с его изображениями. С разных ракурсов – в профиль, анфас, в пол-оборота, в движении и покое, в полный рост, отдельно руки, ноги, глаза, губы, жесты, в костюме и в повседневной одежде. Однажды я увидела, как он курит, и «выстрелила» целой серией изображений с сигаретой в губах и изящных пальцах. Никому я не показывала свои рисунки, меня сочли бы сумасшедшей, но они давали мне возможность быть ближе к нему, не приближаясь в реальности. Перспективу познакомиться я не рассматривала. Он всё время работает, я тоже. Когда к нему подойти? Влезть в кадр, когда он машет мечом, сражаясь с зелёными человечками, или когда его приковали к столбу цепью? Или зайти в гримерку, пока он переодевается?.. Заманчиво, но невыполнимо. Или вломиться к нему в трейлер, когда он спит, или обрабатывает ссадины и синяки, полученные на съёмках?.. Мы закончили свою работу, однако я не сдала пропуск. Потихоньку пробиралась на своё укромное местечко высоко под потолком, наблюдала оттуда за съёмками, и рисовала, рисовала, рисовала… На площадке была ночная смена, людей совсем немного. Девушка –актриса репетировала с постановщиком боёв, осветители устанавливали свет. Я привычно взбиралась наверх по лестнице, и вдруг почувствовала, что что-то не так. Уже поднявшись, я обнаружила, что моё место кем-то занято. Первая волна возмущения сменилась страхом – меня рассекретили! Мужчина сидел ко мне спиной, сжавшись в комок и обхватив колени руками. Я видела его лопатки, проступающие сквозь ткань свитера, тонкую полоску нижнего белья, выглядывавшую из-за ремня джинсов, белые проводки наушников. Он сидел неподвижно, я решила улизнуть незамеченной, и неуслышанной. Опрометчиво опустив ногу на ступеньку лестницы, я цепляю кабель, на котором стояла его нога. Он резко дёрнулся, обернулся, и… Я узнала этого самого парня, чьё лицо маячило передо мной денно и нощно! В полумраке мне показалось, что глаза у него красные и припухшие, но в тот момент я думала только о том, как бы сбежать поскорее. Одно неловкое движение – и моя папка падает к его ногам, из неё веером рассыпаются рисунки… Я не досмотрела мизансцену, мне было стыдно и страшно, что он обо мне подумает! Бегом спустившись вниз, я заперлась в туалете, мучительно соображая, как с достоинством выйти из этой ситуации. Бросить папку жалко, там, помимо рисунков, были только что купленная коробка отличных карандашей, набор дорогой бумаги. Воображение рисовало мне картину: вот он поднимает листок, берёт второй, третий, подносит к глазам … красивые брови удивлённо ползут вверх… он презрительно смотрит на мои труды… или улыбается насмешливо? Мне хотелось провалиться сквозь землю сию же секунду, только бы прекратились эти мучения. Раздумья прервал скрип открывшейся двери. Я подняла ноги, вжалась в бачок, перестала дышать. Да что это я, совсем параноик!? Наверное кто-то из девушек, благо свободные кабинки в наличии. Кто-то осторожно подошёл к моей дверце, легонько поскрёбся. Я услышала мягкий мужской голос: -Эй! Вы тут? -Вообще-то это женский туалет! -Вы уронили папку, я хочу её вернуть. Жду снаружи! – и легкие шаги стихли за дверью. Вот это номер! Ждёт он, понимаете ли!.. Деваться некуда, придётся выходить. Заставлять долго ждать вежливого джентльмена тоже вроде как неприлично. Я долго и сосредоточенно мыла руки, вглядываясь в своё отражение, затем выдохнула, и нажала на ручку двери. Он обернулся с полуулыбкой: «Вы быстро бегаете. И прекрасно рисуете. Хотя ваш сюжет несколько…ммм…однообразен, но мне нравится!» Он протягивал мне папку, продолжая улыбаться. Что-то невнятное промычала я насчёт благодарности, сгребла свои сокровища, и боком, двинулась к выходу. Он неловко хмыкнул, поднял руку, прощаясь. И отвернулся, поправляя непослушные волосы. Я отметила про себя чисто машинально, что такого жеста в моей коллекции ещё не было. Неделю не приходила я на съёмочную площадку. Вырисовав всё, что было в голове, мне необходимо было снова его увидеть. Он был моим личным наркотиком, было невозможно обходиться без него. Неделю ломки я выдержала, но только неделю. Было страшно идти через проходную, вдруг он рассказал кому-то о моём несанкционированном присутствии на площадке? Нет, всё обошлось. Меня пропустили без звука, я взобралась наверх, и устроилась поудобнее, ожидая начала представления. Внизу копошились люди, готовящие площадку к съёмкам, было любопытно наблюдать весь этот людской муравейник. Внезапно я почувствовала, что кто-то поднимается на опору. Была, конечно, надежда, что это просто техник, но это тоже меня вовсе не радовало. -Привет! – мне на плечи легли широкие тёплые ладони, --Подвинься! Я чуть не упала вниз от этого голоса, неожиданности, и фривольного обращения. Но деваться было некуда. Разве что прыгать… -Привет! - изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе. Он сел рядом в свою привычную позу, обхватил колени. Места было мало, нам пришлось тесно прижаться боками друг к другу. Я чувствовала тепло его тела, оно было приятным и обжигающим одновременно. Мы оба смотрели вниз, смотреть на него было слишком близко, и очень стеснительно. -Нравится? – он кивнул вниз на площадку. -Да! – я отложила в сторону бумагу, перевернув лист. Вы же понимаете, кто был на нём изображён. Он грустно улыбнулся: -А мне вот, не очень… Зря он это сказал! Моему природному любопытству нельзя давать пищу, потом хлопот не оберёшься. --Что тебе не нравится? Сниматься? Это же, вроде, твоя работа. -Нет, сниматься очень нравится! -А что тогда? Не хотел в этом фильме играть? Его глаза расширились, брови поднялись, из-за чего на лбу явственно проступили морщины. Что, впрочем, его ничуть не портило. -Я не хотел??? Да я и мечтать не мог о такой удаче! – он заговорил быстро и взволнованно, - Да я не поверил, когда меня утвердили! Где я, и где вот это всё! – он сделал жест рукой. – Да меня рвало от волнения перед всеми просмотрами, перед знакомством с Джорджем! – он кивнул в сторону Демиурга, и нервно сглотнул, видимо нахлынувшие воспоминания -Тогда что? Я тебя не понимаю. -Видимо, я неправильно выразился. Просто…я боюсь. Ну приехали! Он – и боится? Мне довелось видеть многое, что он вытворял тут, на съёмках, казалось, страх вовсе ему неведом. -Чего именно? Какого-то сложного трюка? Ну есть же дублёры, зачем рисковать… Он посмотрел на меня в упор, его возмутило само предположение, что ему что-то может быть не по плечу. Мне стало не по себе от этого пронзительного взгляда. Прожёг насквозь, просто мороз по коже! - Я не боюсь трюков. Не боюсь прыгать, падать, сражаться на лайтсайберах, набивать синяки и шишки. Не боюсь боли. Я боюсь… - он запнулся, - я боюсь того, как изменится моя жизнь, когда выйдет фильм. Боюсь, как это может затронуть моих близких. Наконец, боюсь, что меня просто не примут в этой роли те, кто раньше смотрел эту сагу! Я бы не принял… Я так не похож на того героя, к которому должен прийти! И удастся ли мне это, поверят ли мне, хватит ли мне мастерства?.. Он говорил и говорил, я молчала, не дыша, боясь прервать поток того, что, скопилось у него на душе, а сейчас сумбурно выплёскивалось наружу. Меня поразило, насколько это глубокий человек, его нельзя оценивать только внешне, надо узнавать его суть. Я чувствовала, что ему страшно, но он не может поделиться этим страхом ни с кем. Ни с кем, кроме случайной знакомой. -Чёрт, я же из кожи вон лезу! Я не о физической боли сейчас…. Я делаю всё, что от меня хочет Джордж, ни на йоту не отступаю от сценария! Хотя, бываю с ним не согласен, но я молчу! Никому не рассказываю, как тяжело играть сцену, которая неизвестно чем закончится! То ли нас убьют в конце, то ли будет смешно… Чёртова секретность! – он сжал кулаки, - Играть так, как говорит Джордж, а не так, как я чувствую… Сколько я себя ломал, думал, работал над образом! - в его голосе послышались задавленные слёзы, он сделал паузу, - Играть в обозначенных декорациях, не зная, как это будет выглядеть в графике! Шаг вправо, влево – расстрел! Юэн прикалывается по этому поводу, а я так не могу! Чёрт, я так устал!.. Он замолчал, съёжившись, а меня придавило этим шквалом эмоций. Вот тебе и совершенство! Я любовалась его крепкими руками, сжимавшими колени, идеальным профилем, длинными ресницами, сжатыми губами. Внешне идеальный, а носит таких чертей внутри! И они безжалостно рвут его на части. Надо иметь силу, чтобы такое выдержать. Силу… А с виду кажется таким уверенным, спокойным, сильным. Наверное, сильному тоже иногда надо выговориться. Я вдруг почувствовала себя много старше, мудрее. Он ведь мальчишка совсем, ему досталось тяжкое бремя. Не сломался бы. Его монолог был похож на крик о помощи. В пустоту, в никуда, в далёкую вселенную! И я решила стать этой самой помощью, в меру своих скромных сил. В конце концов, этот человек дал мне такую порцию вдохновения, какую я не получала раньше. Никогда. Я обязана ему. -Как тебя зовут? - неуместный вопрос, но был расчёт отвлечь его от грустных мыслей. -Что? - он удивлённо посмотрел на меня. -Ну, я часто слышу, как тебя окликают чем-то похожим на «Эй, Дэн!». А как зовут на самом деле? Он заулыбался так широко, что захотелось улыбаться в ответ, - Ну, можешь и ты меня называть Дэном! Меня так все друзья зовут. -Дэн, красиво звучит! – хотелось сказать ему что-то приятное, - ты знаешь, я, может быть, не совсем понимаю твои проблемы, но хочешь, я расскажу тебе, что вижу со своей колокольни? Он вздохнул: - Извини, что вывалил на тебя всё. Со мной это редко бывает. Видимо сработал «синдром попутчика», когда выкладываешь самое сокровенное случайному человеку. Да, хочу услышать твоё мнение. -Ну значит так, - я тщательно подбирала слова, - Я достаточно давно наблюдаю за этим процессом. Отсюда видно всё и слышно многое, ты сам убедился. Я вижу смелого, талантливого, - я сглотнула пересохшим горлом, - очень красивого молодого человека! (На слове «красивый» он нервно хмыкнул и дёрнул плечом) – Мне знакомы переживания по поводу творческой работы. Когда рисуешь, не спишь ночей, вкладываешь всю душу, а потом кто угодно, походя, может обесценить твою работу. И всё равно, надо делать своё дело, не оглядываясь на всяких… Знаешь, сколько вокруг желающих унизить чужое творение, при этом не умея ничего! Нет, критику надо принимать, но только справедливую. Ты, видимо, очень критичен к себе, - он кивнул, - ну так и я тоже. Тебя выбрали на эту роль, значит что-то в тебе рассмотрели. Всегда найдутся те, кто будет ругать, но будут и восхищаться! И ты УЖЕ сыграл в этом фильме. Говоришь, это очень весомый персонаж? Ну, тот, кого ты играешь?.. Значит, ты уже себя обессмертил! Он поднял на меня такие удивлённые глаза, будто это мысль раньше не приходила ему в голову. Мы долго сидели молча, думая каждый о своём. Наконец, он прервал молчание: -В твоих словах есть резон. Вообще я не нытик, просто устал, накатило. Всё же хорошо будет? – он повернулся ко мне, полу-спрашивая, полу-утверждая, и обнял за плечи. Я осмелела. -Конечно! Иначе и быть не может, если так выкладываться, как ты. -Слушай, здесь как-то холодновато – он поёжился, -пошли ко мне? -В трейлер? -А чем плохо? -Нет. Лучше ко мне. У меня тепло, и дома никого. *** Он спал, а мне было не сомкнуть глаз. Потихоньку, чтобы не потревожить, я вывернулась из-под его тёплой руки, накинула халат, взяла карандаш и лист бумаги. Влезла с ногами на кресло, стоявшее напротив кровати, и в тусклом свете ночника начала рисовать. Его. Он спал, закинув руки за голову, безупречно-мужественное лицо было безмятежным, выражение по-детски мягким. Ни за что не признаешь в нём того самого, кто умеет прожигать взглядом до печёнок. Я рисовала его лежащим, но не спящим, эти прекрасные глаза я помнила до мельчайших подробностей. Рисовала, пока не забрезжил рассвет, и, только закончив работу, нырнула обратно, к нему под одеяло. *** Съёмки закончились, Дэн уезжал. Мне хватило сил прийти в аэропорт попрощаться. Сразу было понятно, что это счастье ненадолго. У каждого своя жизнь. Он заметил меня, и похлопав по плечу собеседника, подошёл ко мне. Мы стояли и смотрели друг на друга, без слов. Я достала из сумки большой конверт: - Это тебе! Он удивлённо взял подарок, повертел в руках. – Только не открывай пока, дома откроешь. Счастливого пути! И… удачи! Мне вдруг стало очень холодно. Пришлось быстро чмокнуть его в щёку, и поспешно отойти, чтобы он не заметил мокрых глаз. Помахав ему напоследок, я вышла из здания аэропорта, стараясь глубоко вздохнуть. Ну всё, вот и всё. *** Молодой канадский актёр Хейден Кристенсен курил, стоя во дворе своего дома. Вместе с сигаретным дымом он вдыхал свежий морозный воздух, пахнущий родиной и лёгкостью бытия. Закат был волшебным, кроваво-красным, мороз крепчал. Затушив окурок, он направился в дом. Снег скрипел под ногами, настроение было превосходным. Через неделю ему предстоит лететь в тёплый Лос-Анджелес на съёмки. В камине уютно трещали дрова. На каминной полке, на видном месте, стоял портрет. Это был небольшой набросок карандашом. Очень точный, как фотография. Только лицо, но тщательно выписанное. Проходя мимо, он подмигнул своему изображению: - Мы ведь себя уже обессмертили, верно?.. ***