Голодание

Феликс поворачивает ключ с зелёным выгоревшим брелком-черепашкой в замочной скважине, тянет дверь на себя и заходит внутрь. Дома слышатся весёлые электронные крики и музыка, сопровождающая любимую игру его старшего брата. Парень наступает на пятку правой кроссовки и кидает ключи на пуфик. Они нелепо отскакивают дважды и с громким звоном валятся на пол. Он стоит с опущенной головой и кроссовкой только на одной ноге и смотрит на черепашку, лежащую на панцире вверх ногами. Кажется, ей нужна помощь. Парень сглатывает, снимает вторую кроссовку, затем ветровку, которую вешает на крючок, забирает телефон из кармана и идёт в зал. На диване Минхо с джойстиком в руках. Феликс, мягко перекатывая стопы, идёт к нему и тихонько садится рядом. — Привет, Минхо. — Привет, Фел- Ох, чёрт! — Не отрываясь от игры отвечает старший. Феликс смотрит на экран. Там какой-то яркий человечек на таком же вырвиглазном фоне жизнерадостно прыгает, бегает и вообще делает всё, что Минхо попросит. Феликс думает, что если бы он был этим человечком, вряд ли смог бы так же весело носится. Скорее упал бы на ближайшем препятствии и умер. Тогда и игра была бы в разы сложнее. И скучнее, наверное. Если кто-то в принципе захотел бы купить игру трупного цвета. — Вот блин! — На экране высветилась красная надпись «You lose», Феликс усмехается. Минхо откидывает джойстик в сторону и поворачивается к брату: — Как дела? Та тварь всё ещё цепляется к тебе? Феликс тоже поворачивается всем телом и прикасается своим коленом в джинсах к бедру Минхо. Джинсы. Лучше бы их не существовало. — Ага, я вроде последнюю контрольную написал, на допы к ней хожу... — Да не парься. К чертям математику, — Минхо немного отодвигает свою ногу от Феликса , но этого достаточно, чтобы они больше не соприкасались. Феликс думает, что лучше бы не существовало его самого. — Если ей что-то не нравится, то это её проблемы. Феликс только поджимает губы. Ему вот тоже кое-что не нравятся, но это определённо только его проблемы, так ведь? Кому какое дело: — Родители не дома? — Нет, у них опять на работе завал. Мама сказала, что вернутся они поздно, — вот Минхо это, кажется, совершенно не волнует. И почему он такая глыба? Феликс решает, что легонькое касание не может смутить такое каменное изваяние. Он собирается идти на неприступную крепость. — Еду оставили? — он едва придвигается, чтобы вновь приложить свою ногу к ноге брата. — Феликс. — тут же зовут его строго и бесприкословно. — Извини... — и он отодвигается на другой конец дивана. Нападение с лёгкостью было отражено. Бой проигран. Да и война давно уже тоже. Оказалось, что он всего лишь мальчик, кидающий гальку в стену башни. Что он может сделать? Минхо такое действие удовлетворило. Его тон смягчился и стал как раньше: — Родители оставили еду на плите и деньги на столе. Уже обед, — он снова берёт джойстик в руки и отварачивается к большому экрану на стене. — Я пока не голоден, пойду к себе наверх, — он встаёт и уже собирается уходить. — Хорошо, — и чуть погодя, — Ко мне, кстати, кое-кто придёт сегодня, — Минхо упоминает это вскользь, как что-то неважное. Феликс тут же останавливается где стоял: — Что? Кто это? — Ну ничего себе не важно! Очень даже важно. Это же Минхо. — Да так, просто друг. Он согласился со мной поиграть, — на губах улыбка. Феликс может тоже хотел бы поиграть с братом. Он может тоже хочет быть ему другом, а не каким-то дальним родственником, которого в целом можно и забыть, пока он сам о себе не напомнит на первом семейном празднике или на своих поминках – тоже своего рода праздник. Но если его что-то не устраивает, то это его личные проблемы. Это все ещё так. Он стремительно плывёт в свою комнату. Винтовая лестница заканчивается быстро, он поворачивает направо. Щелчок механизма двери и слеза на полу. Феликс обхватывает себя обеими руками до алых отметин и плетётся к кровати. Он падает в объятия двух одеял, трёх подушек и десятка мягких игрушек разных размеров, собранных за четырнадцать лет жизни, тут же хватает медведя в половину человеческого роста и прижимает к себе так сильно, как только может. Он жмётся к нему всем своим естеством, но этого всё ещё мало. Слишком мало. Настолько, что хочется выть волком от несправедливости. А потом потрошить своими волчьими зубами игрушки. Затем пойти по друзьям, знакомым, к чертовому Минхо и его другу в конце концов. Разорвать мышцы, погрызть и поломать им кости, чтобы больше не могли сопротивляться. Хотя бы покусать за бока, как в сказках. Но жизнь не сказка. Как жаль, что Феликс родился с волчьим аппетитом. Он прижимает одну руку к своему рту, другой все ещё удерживая медведя у своей груди, зажмуривает глаза и беззвучно рыдает. Дыхание сбилось, глаза закрыты, в груди спирает и сдавливает, как у самого настоящего больного при смерти. Но он всё ещё пока что рвано вдыхает и выдыхает. И чувствует. Боль, пустоту, отчаяние и одиночество, но чувствует. И, к сожалению, продолжает чувствовать, лёжа в своей кровати креветкой ещё долго. Внутри комнаты как в морозилке всё застыло: время встало, и тело неподвижно, и слезы уже не бегут, и воздух закристализовался, не пошевелиться. Холодит щеки там, где ещё не высохли дорожки слез, воздух инеем оседает в лёгких, и душу тоже нещадно морозит. Феликс как креветка неподвижно ждёт, когда его приготовят и с замиранием сердца улавливает всё копошение снаружи. Звуки игры, шуршание пачки чипсов, щелчок входной двери, и снова звуки игры, и весёлые разговоры. Ну да, кто станет есть одну единственную креветку, этого недостаточно. Всегда было так. Даже разочаровываться сил уже нет. Комната небольшая, в хорошие дни она стает лучшей крепостью. Кровать занимает почти все пространство, так что можно дотянуться до всего в комнате, не вылезая из нее. На прикроватной тумбочке стоят чашка с конфетами и графин с водой и стаканом. По всем стенам висят плакаты рок групп, больше всего, конечно, нейборхудов, которые идеально вписываются в серо-пастельные тона комнаты. Феликс лицом продолжает лежать как раз напротив одного из них. В такие же дни, как этот, в тесноте родного места он ощущает себя заключенным, словно нигде, кроме как здесь, ему рады не будут. Голод собирается добить тело, но вопреки всему Феликс решает покинуть свою уютную темницу и пожить ещё немного. Он спускается вниз. Лишь бы не встретить их. Они встречаются на кухне. Старшие (а друг Минхо выглядит старше Феликса, и, скорее всего, старше и самого Минхо) тоже проголодались. Минхо греет две тарелки еды, а его друг стоит облокотившись на столешницу, они говорят о том, о сём, не сразу обращают внимание на младшего, возникшего в проходе. Друг Минхо улыбается с ямочками, активно машет руками, пока говорит. А сам Минхо что-то лепечет ему в ответ и слышит смех. Феликс внимательно ловит эти волны смешинок, они летят лучами такого нужного солнца. Друг Минхо бледный, но выглядит тёплым, прям светило воплоти. Главное не подходить слишком близко, можно сгореть. От него несёт плотной аурой, но дышать она не мешает. Наоборот, воздух вокруг него будто насыщен кислородом. Феликс чувствует себя меньше, чем есть на самом деле, не считая ужасно опухшего лица. Он хочет упасть на пол и свернуться калачиком. Но любопытство и аура импровизированного Солнца сильнее. Он проходит дальше и позволяет парням заметить себя. Они поворачиваются всё ещё с улыбками. Минхо тут же знакомит брата со своим другом: — Это Бан Кристофер Чан, — и гордая улыбка. — Можно просто Чан. Приятно познакомиться, Феликс, — и протягивает руку. Феликс смотрит не неё широко открытыми глазами. Усохшее сердце внезапно трепыхается. — Он из Австралии, — поясняет Минхо. Но от этого не легче. Он протянул руку! Феликс осторожно, боясь спугнуть, протягивает свою и, когда она оказывается достаточно близко к чужой, хватает, но сильно сжать не осмаливается. Рука у Чана широкая, с лёгкостью укрывает детскую Феликса. У последнего от места связи электрические цепи до маленьких светодиодных лампочек перед глазами. Рука Чана тёплая до самых кончиков пальцев! Феликс думает, что ему за это открытие нужна как минимум Нобелевская премия. Или премия Дарвина, потому что, кажется, он собирается умереть от рукопожатия. Чан два раза тряхнул их руками в знак знакомства и с лёгкостью отпустил. Феликс же не сразу убрал свою, оставив её висеть в воздухе на неловкие две секунды и только после резко притянул к себе. Минхо поставил две тарелки на стол и старшие сели есть, а Феликс так и остался стоять смотря в пустоту. Чан заметил это первый: — Ты же тоже поесть пришёл? Младший не сразу понял, что это ему, но потом спохватился, что-то неловко промычал и уткнулся с головой в холодильник. Тот вечер в компании Чана и Минхо был восхитительным. Единственным за долгое время, который отпечатался приятными воспоминаниями, а не потолком комнаты. Чан замечательный. Он тёплый, в меру твёрдый крепкими мышцами и в меру мягкий юношеством. А ещё он трогательный. Не обрывает ошмётки лёгких прикосновений. Не топчет чувства и глупую радостную храбрость. А даже сам то и дело дружески похлопывает по плечу во время разговора или садится вплотную на диване, его это не волнует совершенно. Улыбается тоже светло, ярко и уютно – приятное дополнение. Слезы комом в горле от счастья до самой постели, а потом на ней прохладными пятнами. Феликс сам в шоке от количества воды, которое он в состоянии испустить за день. И наконец-то мягкий спокойный сон. Одним словом сказка. В детстве родители читать не удосужились, теперь надо восполнять. Только вот сказка вышла на один вечер, чтобы легче было заснуть. А дальше снова будни. Снова усталость копится кружками на рабочем столе. И ночью никакого покоя. Точнее не так. Во сне чаще всего спокойно, весело, уютно, тепло. Но вот сон проходит и остается волшебной дымкой в измученном сознании, на которое наваливается груз реальной жизни. Все сны как один приятные. Вот с Минхо смотрят самую тупую комедию из всех возможных. Феликс сгибается пополам от смеха, лежа телом на диване, а головой на твердых бедрах Минхо, которые трясутся в такт заливистому приступу старшего. Младший с усилием пытается успокоится, смаргивает капельки из уголков глаз и отбивается от пытающегося похлопать его плечо брата. Он в очередной раз зажмуривает глаза от боли в животе, а когда их открывает, обнаруживает вокруг себя непроглядную темноту зашторенной комнаты. Тихую. Разбивающую и безкомпромисную. Ну что ж. Не первый раз. Дни продолжают тянутся серой пеленой, а ночи злобными насмешками. Разум никак не хотел забывать того австралийца, без раздумий протянувшего руку. Феликс бьет себя по голове за наивность. Ему казалось, что этот самый Чан изменит его жизнь, наколдует ему моральных сил и счастья, и они весело поскачут в новую жизнь на блестящем радужном единороге. Какая глупость. Чан Феликсу тоже снился. И каждый раз во сне обнимал. Никогда крепко, каждый раз лишь на пару секунд на прощание или при встрече, но все же. Вся фигура Чана в памяти Феликса отпечаталась так, словно обнимать его, все равно, что прыгать в родную кровать с кучей одеял, подушек и игрушек, но в сто раз лучше, ведь Чан живой. Верно, он живой, поэтому нельзя просто прийти к нему и уткнуться в грудь примерно навсегда. Нельзя приближаться меньше чем на сорок шесть сантиметров, а желательно вообще на метр двадцать, вдруг ему будет неприятно – это будет нарушением его личных границ. Просить обнять – это, наверное, уже высшая степень отчаянья. Да и что он ответит на это? Либо посмеется от глупости, либо все же обнимет, но от жалости, горько и больно. Почему Феликс вообще должен думать о таких вещах? Довольно жалкое зрелище. Так, решив, что позор его призвание, он пошел продолжать позориться в соседнюю комнату к брату. Ответ на неловкий стук пришел быстро: — Заходи! — и Феликс прошмыгивает за дверь и присаживается на кровать, пока его брат продолжает что-то писать за рабочим столом. — Как дела? — неловко начал Феликс. Старший дописал, отложил все в сторону и присел рядом на кровать в добрых двадцати сантиметрах: — Ничего, ты что-то конкретное хотел или просто поболтать? — Поболтать. Можно? — Конечно. У тебя как дела? — Ну.... пойдет. — Что-то случилось? — Минхо выглядит озадаченным. — Да нет, устал просто, — Феликс глотает воздух перед заходом. — Как там Чан-хён? — Почему тебе интересно? — он почему-то нахмурился. — Просто ты редко кого-то домой приводишь. Я подумал, он тебе правда близкий друг... — Феликс чувствует повисшую неловкость в воздухе. Брат отводит пристальный взгляд и отвечает: — У него все хорошо. И мы не такие уж близкие друзья. Он со всеми так общается. — Эм... Было бы хорошо, если бы ты стал с ним ближе. Он хороший, веселый и эм... красивый. Классный в общем. Минхо как-то резко стреляет глазами в младшего исподлобья и тут же чеканит: — А что? Тебе понравился? — Что? Нет, конечно! Минхо! Он просто ну... Такой, как будто может украсить жизнь. — Феликс тараторит и неловко улыбается, пытаясь разбавить атмосферу. Чутье не подвело – позор отменный. — Твою, например? — усмешка колит сердце, а глаза уже стреляют в сложенные замком руки. — Ты же видел его, он намного лучше. — Что ты такое говоришь? — Феликс выскальзывает из комнаты уже с комом в горле. Ну что за плакса? Слова горечью оседают на сердце. А ведь он и вправду всего лишь жалкое ничтожество, кто зачет проводить с таким время. На следующий день Феликс с Минхо как обычно сделали вид, что никто никого не обидел. Дома хоть между ними двумя должны быть теплые отношения. Через несколько дней Феликс приходит домой и с порога слышит ту самую игру, в которую постоянно играет его брат, вот только восклицают теперь два человека, кажется. Он снимает любимые кроссовки и куртку, кладет ключи довольно неаккуратно из-за чего они соскальзывают вниз под звон, отскакивающий эхом от белых стен и зеркала в широком коридоре. Этот звон дробится и влетает в сознание уже опасными осколками. Мир прогнил, раз в плохие дни все идет из рук вон плохо. Но жаль лишь повидавшую многое черепашку. Ключи оказываются подняты уже на автомате. Феликс старается прошмыгнуть на второй этаж незамеченным, но Чан видит его и говорит: — О, Феликс, привет! — Ха! Ты проиграл! — Минхо радостно объявляет об этом на всю огромную гостиную и смеется. — О, Боже. Нам нужно отдохнуть, у меня уже глаза болят. Минхо закатывает глаза: — А у меня живот и что теперь? — Так все, перерыв! — командует Чан — Феликс, идешь к нам на диван? Парень, неловко переминавшийся посреди комнаты все время перепалки, решает все же подойти, может это как-то спасет ситуацию. Чан легко отпихивает Минхо бедром так, что тот заваливается набок и недовольно фыркает, тем самым освобождая место для младшего, который тут же опускается рядом. Он сидит сдвинув колени и пялясь на свои руки, теребящие завязки на штанах, пока Минхо и Чан опять о чем-то пререкаются. Честно говоря, Феликс не уловил суть диалога. Честно говоря, не то, чтобы он должен был быть здесь. — Господи прости. Минхо, ты невыносимый... — Чан падает на спинку дивана, прикрывает глаза и притворяется мертвым, по всей видимости. — Прощаю. — Чан фыркает на усмешку Минхо, звучащую в голосе, — Феликс, а ты чего такой загруженный сидишь? Вопрос вырывает парня из своих мыслей: — А? — Чего загруженный такой? Опять что-то случилось? Опять? Опять он доставляет проблемы. Феликс душит в себе эти чувства и секунду выравнивает тон голоса, прежде чем ответить. — Да ничего особенного, все то же... Математика – это не мое, пора смириться. Чан восстает из мертвых и внимательно слушает, еще и интересуется деталями, какой же он противно хороший: — А ты что-то конкретное не понимаешь или училка тварь? Если первое, то я мог бы помочь, все равно хотел репетитором начать подрабатывать. Неловкое чувство расползается: — Не нужно, там скорее училка тварь... Ну хватит уже об этом. Чан ты же в выпускном классе? Ты не устаешь, еще и другим помощь предлагаешь? — Феликс старается говорить четко. Чан сидит в пол-оборота все внимание на Феликса, говорит размеренно, рассказывает о сложностях выпускного класса, с легкостью переходя на математику, и Феликс честно пытается слушать, но на собеседника почти не смотрит, ведь их диван невероятного серого цвета, никогда таких не видел раньше. И рук таких красивых, юношеских на нем не замечал. Не каких-то там рук, а вполне конкретной руки Чана, которая в темп монолога поглаживает бархатную обивку. Такая красивая, всего сантиметров сорок до нее, было бы приятно. Возможно, Феликс залипает. Возможно, он кладет свою руку где-то рядом, в надежде, что активность Чана приведет к случайному прикосновению. Возможно, Чан слепой, или услужливо делает вид, но монолог свой с достоинством завершает, обращаясь к Минхо: — А ты что думаешь? У тебя следующий год последний. Чан очень удобно слегка повернулся, отвернул голову, но руку с дивана не убрал. Всего три сантиметра и никакого наблюдения, идеальная возможность, чтобы украсть немного чужого тепла. В любом случае, от Солнца не убудет. — Я не думаю, я- — Я заметил, — Минхо бьет Чана в бок, почти с шипением. Чан вскидывает руки, чтобы схватиться за больное место, и вот неожиданность, его рука выскальзывает прямо из-под неловкой попытки Феликса инициировать касание. Феликсова, по всей видимости, ненужная конечность абсолютно бесполезно опускается на мягкую и совершенно пустую поверхность. Какая же насмешка жизни. Даже крупица Солнца для жадного до прикосновений волченка недоступна. Волки тоскливо воют на Луну, и Феликс ждет не дождется ночи, чтобы тоже повыть, только в подушку. Видимо он и вправду не заслуживает. Ни Солнца, ни людей, ни пресловутого счастья. Очень жаль, ведь он просит так немного. Его вырывает из вихря мыслей робкий вопрос брата: — Феликс? Почему ты плачешь? Он? Плачет? Феликс касается пальцами щеки, она оказывается мокрой. Вот неожиданность, она и вправду мокрая. Парень всхлипывает и закрывает лицо ладонями, начиная действительно плакать, его плечи трясуться, а уши краснеют на кончиках. Как же неловко. Чан в шоке берёт его рукой за плечо пытается заглянуть в глаза: — Феликс, что случилось? Феликс же чуть наклоняется вперед, отчего Чан становится так близко, что можно почувствовать его духи, довольно терпкие и обволакивающие. Чан не находит ничего лучше, чем обнять Феликса. Феликс вздрагивает и проникает к Чану. Казалось бы, то, чего он так хотел, наконец исполнилось, но в груди разливается горечь от осознания факта, что спасительные прикосновения достались ему лишь из жалости. Тем не менее, объятия Чана расслабляют и действительно кажутся якорем, который удерживает Феликса от бесконечной пучины отчаяния. Чан — само воплощение Солнца, на самом деле не жжет, а лишь очень тепло греет, Феликс чуть успокаивается. Чан хочет отстранить его, чтобы посмотреть, все ли в порядке, но Феликс приникает обратно, куда-то в шею Чана, отчего он только обратно кладет руки на спину Феликса и легко поглаживает. Кажется, для Чана это почти ничего не значит, поэтому можно украсть ещё немного его тепла и, после долгих часов голодания, наконец получить свою порцию еды.