Тонуть

У Кавеха всё валится из рук. У Кавеха всё идёт наперекосяк. Ладно, это был лишь один неудачный день. Такой же неудачный, как и все остальные. Сотни одинаковых дней, и в каждом Кавех — облажавшийся во всём, обуза для всех и каждого, неудачник. Кавех, кажется, лишний в этом мире. Взгляды направлены в его сторону, но все они — осуждающие. Кавех прижимает к себе листы. Чертежи. Повсюду. Недостаточно, он недостаточно старается. С детства слышащий лишь упрёки и крики, больше не воспринимает ничего. Каждое неосторожное слово режет грудь ножом, каждый взгляд выворачивает внутренности. И чертежи. Эти дурацкие, никому ненужные чертежи. Наверняка неправильные. Кавех заблудился. Слишком гордый для того, чтобы просить о помощи, слишком притворяющийся для того, чтобы кто-то догадался. Слишком громкий, чтобы никто не услышал тихих всхлипов. Слишком вычурный, чтобы никто не заметил его всепоглощающую ненависть к себе. Слишком. Слишком. Слишком. — Ты недостаточно стараешься! Боль. И чертежи рвутся. Кривые, такие неуместные руки раздирают кожу. Кавеха трясёт. Колотит. Он сжался в маленький комочек, пока пол неприятно холодил поясницу. Ещё немного — и ногти выцарапают глазницы. Сильные руки хватают тонкие дрожащие запястья. Держат. — Кавех, перестань. Карминовые глаза — не ясность, они — чернеющая кровь. Кавех не узнаёт его. Он, по правде говоря, едва ли узнаёт себя. Кто он? А в голове одна мысль — расцарапать ничтожное лицо, добраться до черепа и сжать до хруста сломанной кости. И чтобы больше никогда не существовать. — Кавех! Кавех… Но Кавеха нет рядом. Кавех застрял в прошлом. На него сыпятся упрёки и осуждающие взгляды. И Кавех надевает маску невозмутимости. «Я лучше всех!» Но он хуже. Он ничтожен и ничего не стоит. Нет никого. Он один. — Кави, пожалуйста. — Ничтожество, — он смотрит в пустоту, — Я ничтожество, — его трясёт. Кавех т о н е т. Удар. Звонкая пощёчина заглушает всхлипы. Он поднимает взгляд наверх. Лицо неприятно горит после удара, но это — ничто, по сравнению с той утягивающей в бездну дырой. Смотрит. А перед ним Хайтам. Такой же равнодушный, сгорбившийся над худощавым телом. Не злится. Просто смотрит своей спасительной ясной зеленью. Но руки… руки у него дрожат. — Никогда не говори так про себя. Хайтам знает. Единственный, кто всё знает. Кто видел за горящим пламенем потухший огонь, видел как напускная самоуверенность по ночам становилась глушащей ненавистью. И не ушёл. Он никогда не уходил. Лишь целовал расцарапанное лицо, повторяя, как любит. Это не аль-Хайтам. Такого аль-Хайтама никто не знал. Но и в Кавехе все видели самовлюблённого архитектора. Слишком много масок. А обнажённое нутро у них грязное и слабое. Но эта слабость была спасением. Единственным, что помогало. Доверие. — Хайтам. — Что? — Не дай мне утонуть. Их руки переплетаются.