Двадцать три вопроса

Молния зелёного платья хищно щерилась на боку серебристыми зубьями, но беда обошлась — платье легко застегнулось, и Мирабель выдохнула с облегчением. Выходило, и вправду сбросила немного веса. Она долго крутилась вокруг зеркала, разглядывая себя то спереди, то сзади, поправляла макияж и волосы. Отражение ей нравилось, аж не налюбоваться. На кровати лежали выпотрошенные внутренности шкафа — горы одежды, которую она сочла неподходящей для этой встре… для этого свидания. Именно свидания, ради простой встречи в кафе она бы столько времени на свой внешний вид тратить не стала бы. Последние четыре года выдались не из лёгких, она только-только встала на ноги и могла позволить себе повеселиться всласть, наконец-то имела на это средства, поэтому свидание она хотела провести отлично. Для отличного свидания выглядеть Мирабель требовалось соответствующе. То, что на свидание звали Беатрис, а не Мирабель, было делом десятым. Она даже не планировала врать, на самом-то деле. У неё выдалось тяжёлое утро. Очередное тяжёлое утро из вереницы таких же, всё тянувшейся и тянувшейся на протяжении четырёх лет, как бесконечный верблюжий караван в пустыне. Её разбудил кошмар о доме, самая ужасающая часть которого заключалась в том, что это была не выдумка воспалённого подсознания, а её реальность, самое настоящее воспоминание. Мирабель как наяву помнила боль, словно режущую горло, от глотков воды, когда она бездумно закидалась таблетками успокоительного, чтобы хоть как-то прийти в себя. Уж лучше было глотать воду, а не слёзы. На пробежку она отправилась, всё ещё плавая в мутном тумане, похожем на прокисшее молоко: голова залита свинцом, ноги сделаны из ваты. Разговор с ним в парке завязался абсолютно случайно, исключительно благодаря милейшей собаке его друга, которую он выгуливал, пока тот был в отъезде. Хоть убейте, Мирабель не смогла бы сказать, о чём они говорили всё это время, но никогда не забудет, как он улыбнулся и, спросив, как её зовут, позвал на чашку кофе. Вдруг, перед её глазами как лампочка засветилась. Она так устала быть бездарной Мирабель, неудачницей Мирабель, сбежавшей из дома Мирабель; она устала быть Мирабель, что шанс на денёчек, на одну чашку кофе стать кем-то другим она бы не упустила ни за что. В этом не было ничего ужасного — всего лишь одна маленькая ложь, которая ни к чему не приведёт. Они посидят, посмеются, возможно, он пригласит её на второе свидание, и она, разумеется, откажется; из интереса пофлиртовать с мужчиной постарше — это одно, встречаться с ним — совершенно другое. И если вдруг во время одного совместного обеда он будет к ней обращаться по чужому имени — это далеко не конец света, не так ли? До кафе она дошла пешком, погода располагала. Он был в тёмно-изумрудной рубашке под цвет глаз — признаться, большие зелёные глаза были одной из двух вещей, которые она о нём запомнила с первой встречи, — и, как только увидел её через окно, вышел её встретить с букетом голубых гортензий. — Привет, Беатрис. Прекрасно выглядишь. — Спасибо, — улыбнулась она, принимая цветы. Чужое имя царапнуло слух, но послужило напоминанием того, что сегодня она отыгрывала роль. Вторым, кстати, что она запомнила, было его имя — имя, которое не говорят, — но правила Энканто не распространялись на всю страну и тем более не на самого её родственника, а его тёзку. — И тебе привет, Бруно. Выбранный им столик стоял в уединённом месте, почти скрытом от остального зала с помощью перегородки, обставленной горшками с комнатными растениями. Изнутри кафе их побеспокоить не могли, но сидели они прямо напротив окна, на виду у прохожих, что, впрочем, стоило тёплого дневного света, заливающего их стол. Официант принял заказ, и они остались одни. — Здесь уютно, — отметила Мирабель, не сводя с него сощуренных глаз — очки она оставила дома, посчитав, что лучше выглядит без них. — Ещё раз спасибо за то, что позвал. И за цветы. Некрасивой Мирабель себя никогда не считала; да, может, чутка полноватой в сравнении с сёстрами и кузиной, но тем не менее симпатичной, поэтому быть обделённой вниманием противоположного пола в родном городе обижало ещё сильнее. Отсутствие заинтересованности в её сторону словно кричало: «Да хоть трижды красивая, такая бездарность не нужна и с хорошими формами!» И то, что кто-то посчитал её, разбитую от лекарств и кошмаров, вспотевшую от бега, в старом спортивном костюме, достаточно привлекательной, чтобы позвать в кафе — льстило много больше, чем ей хотелось бы признать. Особенно, если этот кто-то был приятного вида мужчиной. Он был старше, на лице заламывались морщины, а тёмные кудри разбавляла седина, но, насколько старше, Мирабель понять не могла. Ему с одинаковым успехом могло быть и тридцать, и сорок, и пятьдесят, — отличались бы только то, выглядел бы он моложе или старше своего возраста. Спрашивать она не стала, потому что вопросы у неё были подготовлены совсем другие. После вежливого разговора об обстановке кафе, вкусовых предпочтениях, погоде, в общем, ни о чём и обо всём, Мирабель, наблюдая, как мороженое таяло и растекалось молочными пятнами в её кофе, достала из сумки сложенный вдвое лист бумаги. Посмотрела на Бруно с азартом. — Угадай, что это! — Даже не знаю. Просто пустой лист? Рисунок собаки? Досье на меня? Карта сокровищ? Семейный рецепт шоколадного торта? — Мирабель качала головой на каждую его догадку, и Бруно поднял обе ладони на уровне лица и усмехнулся: — Сдаюсь, говори. Вместо ответа Мирабель передала бумагу ему в руки и наблюдала за тем, как его зрачки бегали по строкам. — Тридцать шесть вопросов для сближения? Что это? — Американские психологи разработали список вопросов, ответы на которые должны раскрыть нас как личностей. Мне показалось, это будет интересно. Ты хочешь попробовать? — Звучит действительно… интересно. Давай попробуем. Так, первый вопрос. Если бы ты могла пригласить любого человека на ужин, живого или умерешего, кого бы ты выбрала? Мирабель просияла. У неё, конечно, осталось много незакрытых хвостов и невысказанных слов семье, но провести ужин ни с кем из них она не хотела бы, поэтому ответ был очевиден. — Анна Винтур. Я бы всё отдала, чтобы показать ей свои эскизы. А вдруг они ей понравятся и какая-нибудь звезда придёт на Мет Гала в моём платье? — Ты шьёшь? — Всё, что на мне, кроме обуви, я сшила сама. — У тебя золотые руки, Беатрис, — сказал он, тоже засветившись изнутри, заряженный её энтузиазмом. — Мало кто сейчас может похвастаться таким талантом. — О, не говори только, мол, в твои времена, все поголовно были рукодельницы, а нынешнее поколение потеряно. — Не скажу, — Бруно рассмеялся, лучистые морщины собрались вокруг его глаз. — Но раньше и правда больше шили одежду сами. Больше из нужды, разумеется, и точно не так хорошо, как ты. Думаю, ни моя мать, ни сёстры, ни какие либо другие знакомые не смогли бы сшить такое платье, что от кутюр не отличишь. — Хватит-хватит, — засмущалась Мирабель. — Лесть не спасёт тебя от вопроса. Твоя очередь отвечать. Кого бы вы пригласили на ужин, сеньор? Локти удобно устроил на столе, ладони, сцеплённые в замок, приложил к губам, опустил глаза. Задумался. Любопытство пробрало Мирабель: почему самый первый и, наверняка, самый простой вопрос потребовал у Бруно столько размышлений? Какие мысли пронеслись в его голове? — Я могу дать ответ в конце? — Он поднял глаза и смотрел на неё пристально. От этой пристальности она растерялась на мгновение. — Можешь, я думаю. Правила же задаём мы. Тогда перейдём к следующему вопросу? — и дождавшись от него кивка, она зачитала нарочито пафосно, голосом идеально подходящим мотивационным роликам на телевидении: — Хочешь ли ты стать знаменитым? — С этим проще. Да, но не хочу публичности. Было бы здорово, если бы по моим сценариям сняли сериал с мировой популярностью, но, боюсь, для этого необходимо, чтобы весь мир потерял вкус и резко отупел. — Так ты пишешь! — Восхищение из Мирабель извергалось, как из вулкана, и при том было совершенно искренним. — Это же тоже талант! Скажи, для чего ты писал, может, я смотрела? — Поверь мне, не смотрела. Я пишу для теленовелл, которые только скучающие домохозяйки на кухне ставят фоновым шумом. — Не принижайся. Я уверена, что твоя аудитория — это больше, чем домохозяйки. Пенсионеры тоже. Он отрицающе акнул. С усмешкой Бруно вернул ей её же реплику: — Лесть тебя не спасёт. Твой черёд. Полагаю, да, если ты хочешь попасть на Мет Гала? — Я не хочу попасть на Мет Гала, я хочу, чтобы мои дизайны увидели там свет, — поправила она его. — Наверное, также, как и ты, я хочу, чтобы моё творчество стало знаменитым, но не я сама. — Принято. Тогда вопрос номер три. Прежде чем сделать звонок, ты репетируешь свою реплику? Почему? Отвечу сразу: нет, не репетирую. Я сам вроде актёра-любителя, всегда за импровизацию. — А я репетирую перед важными звонками. Боюсь начать заикаться и показаться полной дурой. Описать свой идеальный день оказалось трудной задачей для обоих. Мирабель потупила взгляд, Бруно — тоже. Когда она подняла лицо, то увидела, что он сделал так же, и они встретились глазами. Совпадение вызвало тихий смех и улыбку, и молчание стало вдруг не таким уж неловким. Поковыряв недоеденный кусочек шоколадного торта ложкой, Мирабель приготовилась было ответить, но Бруно опередил её. — День с моей семьёй, — тихо, с хрипотцой произнёс он, и предупредил её уточнение: — Нет, не я не женат, если что, не в разводе, но как-то так сложилось, что со всеми близкими родственниками отношения сложились… напряжёнными, мягко говоря. В мой идеальный день на меня никто не обращает внимания, не перешёптываются, не сторонятся, я просто могу провести день, не выбирая слова, чтобы их никто случаем не понял неправильно. Сердце Мирабель сжалось даже не из-за содержания его ответа, а из-за уровня откровенности, который он в него вложил. Это шло вразрез весёлому, полушутливому тону их предыдущей беседы, что её выбило из колеи, но она быстро собралась. — Я понимаю. Правда, — уверила она его. И честно, гораздо честнее, чем она ожидала, добавила: — Мой идеальный день максимально похож и не похож на твой, как бы странно это не звучало. Я хотела бы быть в центре внимания, не в тени, не на краю, а в центре, любимая дочь, сестра, кузина, племянница. Чтобы на меня смотрели и гордились, а не считали разочарованием. Негласным, но обоюдным решением тяжёлые темы решили больше не поднимать, да из следующих вопросов трогательные, душещипательные истории вытащить можно было едва ли. Мирабель пришлось сознаться в том, что она напевала в душе песни Шакиры, и даже фальшивила их в караоке. Бруно не смог вспомнить, когда в последний раз пел и пел для кого-то другого, поэтому Мирабель не составило труда развести его на короткое музыкальное представление. Первой к нему на ум пришла заставка старой мексиканской теленовеллы про сестёр-тройняшек, сыгранных одной певицей, и петь у него получалось неожиданно неплохо. Между разумом и телом тридцатилетних себя до девяноста лет оба выбрали оставить тело: Мирабель из любви к танцам, Бруно приговаривал, что мозги у него в тридцать тоже не ахти были, благодаря чему она узнала, что ему всё-таки за тридцать. Тайного представления о собственной смерти у Мирабель не было. Бруно снова отличился и в до странного будничной в данном контексте манере заявил, что знает, как умрёт, и что это отвратительное чувство. Заказали ещё напитки и тёплый салат с курицей, посмеялись с того, что порядок блюд у них пошёл наперекосяк. Свидание шло замечательно, без необходимости в поверхностных заигрываниях, граничащих с пошлостью, томных хлопаниях ресницами и якобы соблазнительных прикусываниях губ, и заслуга вопросов была лишь частичной. Бруно обращался к Беатрис, но Мирабель почувствовала будто впервые за долгое время могла быть сама собой. На работе она исключительно швея или аниматор, а кто, какой человек укорачивал штаны и проводил детские утренники, людей мало волновало, главное как. Она даже позволила мысль, что самую капельку влюбилась. И, если он позовёт на второе свидание, не откажет, как планировала. Не спеша добрались до восьмого вопроса. — Итак, назови три общие для нас черты. Ты первый. — Хм, дай подумать. — Бруно окинул её взглядом, и мимо Мирабель не прошло то, что он долго рассматривал её лицо, довольный, точно кот, укравший хозяйские сливки. Заправила волосы за уши она практически бессознательно. — Ты, конечно, намного красивее меня, Беатрис, но мы с тобой внешне чем-то похожи, не считаешь? Цвет, тип волос, черты лица. Что-то общее есть, мне кажется. — Думаешь? М-м, может и есть. Его слова дёрнули за ниточку, словно должны были повести за собой ассоциацию, которую Мирабель не уловила. — Второе… Сложные отношения с семьёй. Без комментариев. А третье… третье, третье, третье, наверное, плохое зрение. Я в линзах, а ты в парке была в очках. Сегодня без них щуришься, я же вижу. — Неужели? Ты помнишь, что я была в очках? — Тяжело забыть, как выглядела девушка, настойчиво просящая погладить мою собаку, которая моей-то и не была. Теперь ты. Что у нас общего? — Ну, во-первых, зелёный цвет. Твоя рубашка по цвету почти такая же, как и моё платье. Я, когда только тебя увидела, удивилась совпадению. Во-вторых, как выяснилось, мы оба творческие люди. А в-третьих… Нам обоим нравится сидеть на солнечной стороне. — Разве это такая редкость? — Да! Представь себе, на моей работе стоит мне только поднять жалюзи, так все сразу начинают жаловаться. Не нравится им солнечный свет, вампирам. — Тогда на следующий вопрос ты должна ответить, что солнцу. — А какой следующий вопрос? — Кому или чему ты наиболее благодарен? Прозвучит странно, после того, что я ранее говорил, но всю жизнь я буду благодарен моей маме. У нас с ней не лучшие отношения сейчас; я сомневаюсь, что она до сих пор считает, что у неё вообще есть сын, но она очень много сделала для нас. Наш отец рано умер, она осталась одна с тремя детьми, времена неспокойные, но она столько трудилась, чтобы мы жили хорошо. Как же похоже на абуэлу. Ностальгия нахлынула откуда не ждали. С одной стороны, Мирабель знала, что её бабушка пережила страшную потерю и училась с ней жить, и ей тоже, наверняка, стоило быть благодарной за свою спокойную, сытую жизнь ей. Или быть благодарной своим родителям, любившим её несмотря ни на что. Но с другой стороны, ни мама, ни папа ничего не делали, когда она плакала из-за грубых слов Исабелы или бабушки, а всё, сказанное последней, она простить никак не в силах, и даже завидовала Бруно, который в аналогичной ситуации не потерял в себе способность к прощению и способность к благодарности за то хорошее, что было. Только как теперь ответить, если у Мирабель с благодарностью было туго? О. Вот и ключевое слово. Мирабель. Беатрис не обязана была делить с ней все её проблемы. — Я больше всего благодарна бабушке, что единственная в семье не смотрела на меня, как на пустое место, — солгала она, во лжи воплотив свою тайную фантазию. Разве многого она желает? Пусть это будет явью хотя бы для Беатрис. На вопрос, что они хотели бы изменить в своём воспитании, Бруно ответил ожидаемо, исходя из предыдущих ответов: хотел, чтобы его отец был рядом. А вот Мирабель вошла во вкус лжи, и вымышленная биография Беатрис обрастала новыми фактами. Одиннадцатый вопрос просил описать свою жизнь в максимальных подробностях, и Мирабель бегло рассказала о том, что Беатрис осталась без матери, и, как в сказках, её отец-тюфяк женился, и Беатрис обзавелась мачехой. У злой мачехи явственно обнаруживались черты Исабелы и абуэлы, иногда и tía Пепы. Пришла очередь Бруно. Мирабель засекла таймер на четыре минуты и стала слушать. Её лицо то краснело, то бледнело, то зеленело, пока не побывало всех цветов радуги. С каждой секундой она всё больше надеялась, что он тоже врал, потому что правдой это быть не могло. Ведь не могла же она влюбиться в… Бруно родился одним из тройняшек, у него две старшие сестры, которые старше меньше, чем на пять минут, но всё равно любили им помыкать как младшим. Их отец умер чуть после их рождения, и вместе с матерью они росли в маленьком горном городке, далёком от цивилизации, из-за чего ему трудно было влиться в общество, где его все видели старомодным. В родном же городе за ним появилась дурная слава, в которой он был виноват разве потому, что не умел держать язык за зубами. Его сёстры вышли замуж, у старшей родились три дочери, у средней — дочь и сын. Он ушёл из того города пятнадцать лет назад пробовать удачу в столице. Телефон зазвенел, известив об окончании времени. — Ну вот и вся история Бруно Мадригаля, — заключил он, и вся оставшаяся надежда Мирабель как в воду канула. Что ей делать? Сказать: «Извини, я соврала насчёт имени, меня зовут Мирабель, и ты, оказывается, мой tío Бруно, ха-ха-ха, сюрприз, смешно получилось»? На его месте, она бы горела возмущением в таком случае. Но ещё не всё поздно, хорошо, что они всё узнали с порога, ведь иначе могло бы быть намного хуже. Она могла бы и дальше в него влюбляться, зато сейчас — вжух — как ветром сдуло. Нужно было всего лишь сказать правду и… Да кого она обманывала. — Ох, мне так жаль, что так получилось. Мы можем поменять тему, если тебе так будет комфортнее. Например, мы могли бы перейти к следующему вопросу! Давай я начну. Если бы ты мог проснуться завтра, обладая каким-то умением… или способностью… что бы это было? Эти вопросы издеваются, не иначе! В момент эмоциональной истерики связанной с осознанием, что она за два часа успела влюбиться в того, в кого это делать абсолютно не стоило, напороться на старые добрые грабли бездарности — это, конечно, сильно. Апогей невезения даже по её меркам. — Так ты начнёшь? — выжидающе спросил Бруно, который, очевидно, был не в курсе её весьма веских причин для молчания. — Беатрис, с тобой всё хорошо? — Отлично! Просто отлично! Это такой интересный вопрос. Я бы хотела любую способность, если честно. Это же в любом случае здорово. Ты отличаешься ото всех, ты особенный. — Знаешь, я заметил, что наши позиции либо совпадают, либо являются диаметрально противоположными, потому что я никакую способность не хотел бы. Быть нормальным гораздо удобнее. Так, следующий вопрос. Если бы с помощью волшебного шара вы смогли узнать любую истину, прошлое и будущее, что бы вы спросили? Гх, ну точно не будущее… а хотя… я бы спросил, увижу ли я родных снова. Может, кого-то из моих племянниц. Они, наверное, так подросли, у старших уже свои дети… А ты что думаешь, Беатрис? Ты даже не представляешь. — Я? Я, я, я… я думаю, нам пора. — При виде его недоумённой реакции она додумалась объясниться: — Посмотри на время, мы уже засиделись. Мне вечером нужно на работу, пора закругляться. — О? Время так быстро пролетело с тобой. Раз так… тогда тебе нужно ответить скорее на последний вопрос. Что бы ты спросила у волшебного шара? Я бы спросила, что бы сказала мама, когда узнает, что я сходила на свидание с её братом, и самое страшное — мне понравилось. Но это озвучить нельзя, Бруно не оценит юмора. — А я бы спросила, что бы ты ответил на первый вопрос, про который я почти забыла. Бруно осенило. — О. Спасибо, что напомнила. Итак, первый вопрос. Если бы я мог пригласить кого угодно, — он выдержал паузу, во время которой держал с Мирабель зрительный контакт. Её щёки запылали алым цветом пуще прежнего. — Я бы пригласил тебя, Беатрис. Пойдёшь со мной завтра на ужин? У нас осталось ещё двадцать три вопроса. Ей нужно сказать нет. Ей нужно сказать: «Я бы с радостью, но, видишь ли, тут такое дело, ты мой дядя, а я твоя племянница Мирабель, и я поняла это почти десять минут назад, но до сих пор молчала». Твоя племянница Мирабель. Чисто технически, он же не звал Мирабель? Он звал Беатрис, а у неё никаких дядей не было. Только бабушка, отец, мачеха и тётя. И кто мог бы знать, как он отреагирует на такое признание? Вдруг он так испугается и возненавидит её за ложь, сбежит и вновь переквалифицируется в потерянные родственники? Она могла бы согласиться на ужин, морально подготовиться и тогда выложить ему всю правду… И отношения бы вошли в правильное, платоническое, сугубо родственное русло. — Я с радостью поужинаю с тобой. Заодно успею сделать фальшивые документы на имя Беатрис Альвизури, чтобы выпить с тобой вина. Всего лишь шутка, несерьёзная мысль, конечно же она не будет так поступать. А поцелуй на прощание тоже был исключительно платоническим жестом.