A peculiar recreation.

      Всем людям свойственно уставать. Однако каждый выбирает разный способ расслабиться. Кому-то достаточно поспать, а кто-то предпочитает весьма необычные способы для отдыха, о которых лучше умалчивать в обществе.       Фёдор всегда брал на себя слишком многое. Держать в голове тысячи мелочей, продумывать множество деталей и руководить людьми, мягко говоря, выматывало. И Достоевский нашёл решение своей проблемы, с которой охотно согласился помочь Гоголь. Фёдор хотел хотя бы раз не чувствовать себя главным, сбросить с плеч груз в виде ответственности и по-настоящему расслабиться. Вот только о таком роде отдыха лучше не знать абсолютно никому. Это было главным и, пожалуй, единственным условием.       Почему именно Николай? Всё просто: Достоевский знал, что тот не откажет. А больше ничего и не нужно. Нет, мужчина бы не стал просить кого-либо ещё, в случае отказа, шанс получить который был равен нулю.       Секс-партнёры. Как грязно и порочно звучит! Однако для Фёдора это не имело большого значения. За закрытыми дверьми он был готов проститься с гордостью, здравым смыслом и былыми принципами, но это именно то, что было ему необходимо. Удовольствие, которое часто граничило с болью позволяло почувствовать себя человеком, способным испытывать эмоции.

***

      Сильные руки надавили на плечи, вынуждая упасть на кровать и сдавленно застонать. — Не торопись, — послышался хриплый голос, после чего Достоевский уткнулся лицом в мягкую подушку.       К обнажённому Фёдору страшно прикоснуться. Он выглядит таким хрупким, будто фарфоровая кукла. Кожа болезненно-бледная, отчётливо видно каждую венку. Лучше всего это было заметно на руках — вздутые венки, тонкими голубыми полосами, что были подобны змеям, обволакивали руки вдоль. При каждом касании к впалому животу можно без труда посчитать рёбра. Казалось, будто от малейшего взаимодействия Достоевский распадётся на тысячи мелких осколков. Однако, несмотря на обманчивый внешний вид, Гоголь прекрасно знает, что Фёдор один из самых умнейших и хитрых людей. Он компенсирует физическую слабость и слабое здоровье интеллектом.       Николай мотает головой из стороны в сторону, отбрасывая все лишние мысли. Сейчас перед ним полностью нагой мужчина, который даёт ему полную свободу действиям. И как таким можно не воспользоваться?       Гоголь притянул партнера за талию ближе к себе и полностью прижался прессом к чужой спине. Его шаловливые руки совершали ловкие, будоражащие движения: он накрыл аккуратные бедра, ощупывая тазовую кость и повёл подушечками пальцев выше, пока не достиг сосков. Николай невзначай цепляет их ноготками, отмечая чувствительность. Достоевский лишь сжато простонал, однако подушка не пропускала даже этого, и без того тихого звука.       Николай окончательно убедился, что с мужчиной даже заниматься сексом тяжело. Фёдор не подавал никаких признаков удовольствия, будто ему всё равно. Но ведь он сам подошёл к Гоголю со столь деликатной просьбой! Это полностью противоречит желанию быть свободным, однако у него в голове не укладывается, как можно отказать, когда просят о таком. Достоевский мог говорить таким чарующим голосом, что сил на отказ попросту не оставалось. — Федяяяя, — решает подать голос Николай. Он специально растягивает гласные, ибо хочет наверняка привлечь его внимание. Ненароком опускает взгляд вниз и, убедившись, что партнёр возбуждён, продолжает, — скажи хотя бы, что тебе нравится.       Фёдор поднимается на локтях, но не оборачивается на Гоголя, а после, наконец, начинает говорить. — Сделай это так, чтобы я смог забыться.       Гоголь разочаровано выдыхает. Неужели, Достоевский совсем не заинтересован в нём и всё, что нужно от Николая — член? — Поверить не могу, что других способов расслабиться, как в коленно-локтевой, ты не нашёл, — усмехнулся он, а уголки губ хитро потянулись вверх. — Следи за языком, — инстинктивно хмурится от услышанного и раздражённо закатывает глаза, а после чуть мягче добавляет, — Разумеется другие способы были. Но этот я счёл самым доступным, однако для него я рассматривал исключительно тебя. Если более тебя ничего не тревожит, то будь добр, приступи к более полезным вещам.       Достоевский начинал чувствовать себя позорно и униженно, находясь в такой открытой позе. Вести беседы с партнёром он явно не планировал.       Николай несколько секунд удивлённо хлопал глазами, а после, обдумав услышанное, придвинулся ближе, любовно поцеловал шею. Он несколько раз провел по открытому участку кожи влажным языком, но не оставляя отметин. Фёдор выглядит, словно самая изящная статуя, так зачем портить чудесную фарфоровую кожу бутонами ярких засосов? Вместо этого Гоголь слегка отстраняется и опускает руки на поясницу партнёра, а после, обхватив талию, начинает легко массировать крестцовые ямочки большими пальцами. Это движение вмиг помогают расслабить партнёра и добиться желаемых звуков, которые было трудно приравнять к безразличным.       Мужчина ещё несколько раз провёл по спине Фёдора, получив то, что он хотел. Как жаль, что сам Достоевский не горел желанием затягивать прелюдии! Ах, если бы только Гоголь мог себе позволить, он бы часами изводил партнёра. Например, он бы мог с лёгкостью связать ему руки тугой красной верёвкой, которая бы удачно констатировала с бледной кожей. Или вынудить кончить без рук, ибо другого способа не оставалось бы? А может, стоит предоставить возможность доминировать Фёдору, чей сексуальный опыт был смехотворно мал по его же словам? Наверняка выглядело бы забавно! О, каково будет выражение лица столь серьёзного и невозмутимого мужчины, если Николай позволит себе растягивать его очень долго? Хотя… Это, пожалуй, было возможно воплотить в жизнь, не откладывая. Лишь от одной этой мысли в глазах Гоголя появилась искра, а в мыслях не было ничего кроме содрогающегося Достоевского.       Сердце совершило невероятный кульбит, а сам мужчина буквально сиял от собственных мыслей. Да он просто конченный садист, вот и всё!       Фёдор уж было хотел высказать своё крайнее недовольство, однако он услышал, как Гоголь потянулся к тумбочке, где заранее было всё приготовлено.       В нос ударил ненавязчивый запах вишнёвого лубриканта, что заставило мужчину мысленно настроиться и тысячи раз пожалеть, что он не позаботился о растяжке заранее. Фёдор не прощает собственных ошибок, но сейчас об этом хотелось думать меньше всего.       Николай развёл на удивление мягкие ягодицы в стороны и несколько секунд смотрел на сжатое колечко мышц, после чего Гоголь, не сдержав порыва, одарил правую ягодицы звонким шлепком, оставляя после себя красноватый след от руки.       Достоевский неожиданно для самого себя вскрикнул, после чего закрыл рот ладонью, чудом удержавшись на локтях. — Я оторву тебе руки, если ты посмеешь ещё раз так сделать, — на выдохе вымолвил Фёдор, в голосе которого слышалась самая настоящая угроза. О боже, ещё один конченый садист. — Брось, просто так трахаться было бы скучно! — парирует блондин, однако себе дороже перечить Демону, и он вынужден замолкнуть.       Пальцы Николая вновь разводят ягодицы, перед этим выдавив обильное количество холодной смазки в ладонь, растерев её в руках.       В горячую тесноту проникает лишь фаланга указательного пальца, после чего Фёдор несдержанно ахнул, начиная вспоминать о своей начальной цели. Расслабление и отдых. Да, стоит чутка потерпеть и он это обязательно получит. Получит ведь? Если не будет сдерживаться и ворчать — разумеется.       Николай начал сомневаться, сумеет ли он войти в партнёра. Внутри до невозможности тесно и первые несколько секунд он мог лишь неторопливо поглаживать стенки, прежде чем смог полностью ввести палец.       Нужно отдать должное Гоголю, ибо он отнёсся с пониманием и решил, что Фёдора действительно нужно подготовить при помощи пальцев, а не извести.       Успокаивающие и непроизвольные движения действительно помогли и Николай чувствовал, как мышцы уже не так плотно сжимались. Внутри становится свободнее и второй палец начинает постепенно проникать.       Дискомфорт был достаточно ощутимый и Достоевский даже не пытался этого скрыть: недовольно зашипел и болезненно застонал, после чего его ласково погладили по пояснице. О, это помогло расслабиться хотя бы на миг и теперь два пальца свободно двигались в анальном отверстии.       В какой-то момент Гоголь нащупал комок нервов и, победно улыбнувшись, принялся его массировать.       С губ Федора слетел первый довольный звук, который навсегда отпечатался в памяти его партнёра. Теперь, когда пальцы Гоголя трепетно двигались, задевая слишком уж чувствительную точку, это можно было назвать удовольствием, которое волнами растекалось по всему телу, заставляя по телу пробежать многочисленные мурашки.       Николай был определенно горд собой. Он разводил пальцы, сгибал их и всячески массировал чувствительные стенки и, в конечном итоге, убедившись, что можно перестать игнорировать собственное возбуждение, вынул пальцы с громким хлюпающим звуком, что сопровождалось недовольным вздохом со стороны Достоевского.       Несколько мгновений и тонкий латекс был раскатан по жаждущему внимания члену. Гоголь будучи уже на пределе, поддается своими бедрами вперед и с облегчением выдыхает, чувствуя, как Фёдор рефлекторно сжался, плотно окольцовывая член. На мгновение мужчине показалось, будто его сдавили тисками, так что пришлось дать чуть времени для того, чтобы Достоевский, который скорчил недовольную гримасу смог полностью расслабиться. Он был рад, что партнёр не способен в данный момент увидеть его кислую мину. Слишком уж много приходится ждать, чтобы получить желаемое удовольствие, однако Фёдор знает, что это того стоит. Хочется верить, что он не ошибся в Гоголе.       Подождав ещё с полминуты, Николай начинает размашисто вбиваться в хрупкое тело, отчего по комнате начали разлетаться шлепки кожи о кожу и жадное хлюпанье, вперемешку с голосистыми стонами. Острая боль граничила с удовольствием, Фёдор наконец-то ощущает себя подчиняющимся, а значит ему не нужно контролировать ситуацию. Такое необходимое чувство вызывало приятное покалывание в районе груди, которое сам мужчина посчитал долгожданным спокойствием.       И без того тонкая нить самообладания Гоголя рвётся и тот оставляет увесистый шлепок на белоснежной коже, отчего на заднице расплывается будто акварельное пятно персикового цвета. Достоевский уж было хотел вскрикнуть, но в последний момент понял, что данное действие не вызывало неприятных ощущений. Он действительно привык и теперь, каждый раз, когда партнёр проезжался по чувствительному комочку нервов, ритмично двигаясь, Фёдор вскрикивал от наслаждения до звёздочек перед глазами, которые превратились в белую пелену удовольствия, из-за которой перед глазами всё размылось.       Как только сильные руки впились в мягкие ягодицы, а фрикции стали быстрее и грубее, Достоевский окончательно размяк, сжав пальцами край подушки, изо всех сил стараясь не упасть.       Николай, пусть и не смог затянуть прелюдии, был более, чем доволен. Фёдор плотно окольцовывал его член, так идеально, что Гоголь окончательно поплыл разумом. Он действовал на поводу у собственных желаний, ничуть не жалея хрупкое тело под собой: навалился почти всем весом, проникая ещё глубже. Он воспользовался моментом и, не спеша отстраниться, сомкнул зубы на загривке, оставляя после себя жгучий след, который вынудил Достоевского недовольно пробубнить себе что-то под нос. Сразу после мужчина вновь выпрямил спину, начав активное движение бёдрами, вдалбливая стонущее под ним тело в кровать.       Он выходил полностью, оставляя внутри лишь головку, а после резко возвращал бедра в прежнее положение, вновь погружаясь в растянутое отверстие. Такая выходка партнёра заставила Фёдора издать непонятный, но чересчур громкий и до безобразия пошлый звук, который больше напоминал крик, нежели стон.       Это именно то, чего так жаждал Достоевский. Он был более, чем удовлетворён и, кажется, был способен достичь оргазма без труда, если бы Гоголь так и не решил коснуться извивающегося от возбуждения члена, однако мужчина оказался не таким жестоким. Левая рука спустилась с бедра и большой палец скользнул по багровой головке, растирая по ней активно сочившийся предэякулят. Фёдор исступленно застонал. Ему хватило лишь несколько движений руки, после чего всё его тело пробила мелкая дрожь. Он ощутил невообразимый фейерверк смешанных чувств, отчего его дыхание сбилось, а глаза закатились в экстазе. Мышцы внизу живота сокращаются, а стадо мурашек пробежало вплоть до кончиков пальцев и Достоевский кончил, пачкая белесой жидкостью простынь.       Упасть на кровать ему помешали сильные руки, которые крепко держали бёдра. Николай, ощутив, как сильно сжался партнёр после оргазма, ещё несколько раз толкнулся в обессиленное тело, сдавленно застонав. Приятное тепло разлилось по телу, словно тягучий мёд и Гоголь, успев выйти из приятной узости, излился в контрацептив. Он, наконец, позволил уставшему Достоевскому полностью рухнуть на кровать, закрывая глаза. Мужчина старался привести дыхание в норму, жадно заглатывая как можно больше воздуха, пока рядом с ним не оказался Николай, который плюхнулся на кровать, предварительно завязав использованный презерватив.       Фёдор ощутил всё в полной мере и ни капли не пожалел, что пошёл на это. Он смог хотя бы на время избавиться от ответственности и лишних мыслей, более того, получил наслаждение, которое ему явно пошло на пользу. И пусть зад болел, будто от ожогов, ему нравилась эта боль.       Гоголь ласково поцеловал плечо партнёра, а после приподнялся на локтях, внимательно рассматривая лицо Достоевского. Глядя на него, язык не поворачивается назвать «Демоном». Ну какой же он Демон, раз похож на уличного котёнка? Черные, как смоль волосы мешали полностью разглядеть лицо, однако Николая это ничуть не расстроило. — Федя! Как себя чувствуешь? — решил подать голос мужчина, подушечками пальцев гладя поясницу. — Мне хорошо, — кратко ответил Достоевский, еле шевеля губами. Губами, которые очень сильно хотелось поцеловать. Потрескавшиеся и покусанные, тонкие и бледные, но от этого ещё более красивые. — Может, тебе что-то нужно? Вода, например? — мужчина расплылся в лукавой улыбке и уж было хотел коснуться чужих губ своими, но Фёдор вмиг отбил всё желание. — Нет. Ничего не нужно. Просто уходи. — Уходить? — возмущение и искреннее непонимание отчётливо слышатся в голосе. — Всё ведь уже, верно? Ты сделал то, что я просил, спасибо, — Достоевский поднялся на локтях, не понимая, что именно вызвало такое возмущение. Сейчас он не в состоянии соображать. — О, пожалуйста, Фёдор. Если в следующий раз захочешь, чтобы тебя трахнули — обращайся, — Николай вскочил с кровати, саркастично поклонился и принялся собирать свои вещи по комнате. — Ты рассчитывал на что-то большое? Неужто я неясно выразился? Мне нужно было отдохнуть и ты с этим помог. Воспринимай это как хочешь, но это не значит, что я к тебе в кровать буду прыгать. У меня нет времени на чувства. Быть может, если бы ситуация была бы другая, я бы мог сказать, что испытываю симпатию, но на данный момент это не так. Я не могу позволить себе чувствовать, поэтому проваливай.       Последние слова намертво впечатались в сердце, будто острый кинжал. — О, и часто ты так расслабляешься? Как же с тобой тяжело, ты ведь тоже человек и имеешь право чувствовать, как же ты не понимаешь? — Нет, Коля, не человек. Демон всегда будет демоном. За кого ты меня принимаешь? Если мне ещё раз придётся повторить, то несмотря на моё отношение к тебе, уйдёшь ты отсюда трупом.       Гоголь не желал продолжать бессмысленный диалог и, одевшись, ушёл, громко хлопнув дверью. Достоевский лишил его всех принципов и мужчина убеждается, что единственный способ обрести свободу — убить Фёдора. Но нужна ли жизнь, если никто не сможет его понять? Нужна ли свобода без него? Как же всё тяжело!       И пока Николай действует на поводу у эмоций, Достоевский, уткнувшись в подушку, лишь мечтает о том, что наступит время, когда он сможет открыто заявить о всех своих мыслях и чувствах, не проявляя их до невозможности странным способом. Сейчас ему остаётся лишь набираться сил.